Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 20 страниц)

Глава 34

То, что Лизавета Вторая начала какую-то тайную «операцию», понимали все домашние. Хотя бы потому, что если я и была дома, то всё это время писала либо витала в облаках, делая вид, что слушаю россказни генерала или папенькино толкование того или иного музыкального произведения. Бог не дал мне слуха и памяти на композиторов, поэтому мне что Моцарт, что сенбернар с именем другого известного музыкального деятеля были равнозначны.

Имя этой операции было «Реалити-шоу: Генерал ищет любовь», а моим верным начальником штаба стала Софья. Идея захватила меня полностью. Если вчера я еще раздумывала, не слишком ли это смело для данного времени, то сегодня я уже расчерчивала таблицы на огромных листах ватмана. Мой опыт из двадцать первого века подсказывал: людям всегда будет интереснее подглядывать в чужую жизнь через “замочную скважину”, чем читать сухие сводки новостей. А если эту “скважину” позолотить и обставить рекламой лучших заведений города, мы озолотимся.

Нет, я не скажу, что не люблю деньги. Люблю! Но рвать себя на ленты из-за них не практиковала. Поэтому моё нынешнее рвение было подпитано исключительно страхом за нашу семью, которой грозило чистое, хоть и серое небо над головой уже в январе. Я должна была спасти себя и своих близких. А ещё… это отвлекало от мыслей о Евгении.

Пару дней мы с Софьей провели в режиме «невидимых гончих». В ожидании официального согласия Почечуева мы методично наносили на карту города точки интереса: рестораны, кофейни, трактиры высшего разряда.

– Пиши, Софья, – диктовала я, расхаживая по комнате с чашкой остывшего чая: – Ресторан «Дюссо». Владелец – француз, обожает лесть и чины. Кухня безупречна, но цены кусаются. Если приведём туда генерала с пассией, Дюссо должен предоставить нам лучший столик у окна бесплатно за упоминание его соусов и безупречного меню в трёх выпусках газеты.

Софья скрипела пером, ее глаза лихорадочно блестели.

– Лиза, а «Палкин»? Там же всегда полно офицеров. Если Почечуев появится там, это вызовет фурор среди молодежи!

– Заносим в картотеку, – кивнула я. – Владелец «Палкина» – тёртый калач. К нему нужен особый подход. Вызнай, кому он должен или с кем в ссоре. Нам нужны рычаги.

Наша картотека росла пугающими темпами. Мы фиксировали всё: от качества крахмала в салфетках до любовных связей метрдотелей. Если бы какой-нибудь тайный отдел жандармерии увидел наши записи, нас бы либо немедленно наняли на службу, либо сослали в Сибирь за избыточную осведомлённость. Но в этом и был ключ: я знала, что реклама работает только тогда, когда ты бьёшь в самое уязвимое или самое тщеславное место владельца бизнеса.

Затем настал черёд модисток. Чтобы проект «выстрелил», наши будущие кандидатки в жены генерала, которых, к слову, я уже мысленно отбирала из числа обедневших знатных невест, должны были выглядеть как видения из грёз.

– Нам нужны платья, которые заставят город в изумлении выдохнуть и ахнуть, – сказала я Софье, натягивая свои лучшие перчатки. – Идём «в свет».

Следующие несколько вечеров превратились для меня в изнурительный марафон светской вежливости. Я посещала приёмы, музыкальные вечера и даже один скучнейший литературный салон, где стихи читали так медленно, что можно было успеть состариться между строфами.

Но я пришла не за культурой. Я пришла за информацией. Я фланировала между дам, изображая неподдельный интерес к их изысканным нарядам.

– Боже, графиня, этот оттенок «пепел розы»... он делает ваш стан просто неземным! – щебетала я, подходя к очередной матроне. – Простите мою дерзость, но неужели это работа мадам Сиве? Или вы нашли в Петербурге нового гения иглы?

Дамы, польщённые вниманием «героини Сенного рынка», а слава о моем «спасении» всё ещё работала на меня, как швейцарские часы, охотно делились адресами.

– Ах, Лизавета Платоновна, вы так любезны! Это мадам Бутене, она принимает только по рекомендации...

Я улыбалась, кивала, а в голове щёлкал невидимый счетчик. Качество швов, посадка лифа, смелость кроя – я оценивала всё. Мне нужно было понять, кто из модисток готов пойти на авантюру: сшить наряды для нашего шоу в обмен на звание «Официального поставщика Генеральской Свадьбы». В этом мире репутация была валютой, и я манипулировала ею с грацией профессионального финансиста.

Общество принимало меня благосклонно. После истории с Соколовым, после обеления чести Шелестова и моего красочного «фиаско» под копытами коня, я стала своего рода экзотическим цветком в скучном саду петербургского бомонда. Я видела, как на меня смотрят – с опаской, любопытством, а иногда и с восхищением.

И изо всех сил старалась соответствовать этому образу. Никто в этом душном шёлковом мире не знал лучше меня, какой ценой восстанавливается репутация. Каждый мой жест, каждый наклон головы был выверен до миллиметра. Под маской светской львицы скрывался холодный расчет издателя, которому нужно спасать типографию.

– Ты выглядишь усталой, – заметила Софья, когда мы поздно вечером вернулись домой после очередного бала.

– Усталость – это роскошь, которую я не могу себе позволить, пока Столпянский планирует влезть в мою постель, – ответила я, скидывая туфли. – Мы закончили картотеку. Завтра решающий разговор с Почечуевым. Мы превратим его поиски жены в величайшее шоу империи. Либо мы станем королевами Петербурга, либо нас выпорют на площади за нарушение всех приличий. Хотя, знаешь... второй вариант тоже поднимет тираж.

Я засмеялась, глядя на своё отражение в зеркале. Лизавета Платоновна Вторая из девятнадцатого века подмигнула мне в ответ. Мы были готовы к большой игре.

Я приехала в типографию неприлично рано, даже для себя. Мне не терпелось узнать, как устроились мои подопечные на новом месте: в той самой «дядюшкиной гостинице», которую выхлопотал Соколов.

У входа меня встретил Мишенька. Вид он имел настолько парадный, что я едва его узнала: чистая рубаха, подпоясанная новым ремнем, сверху тулупчик. И лицо, отмытое до блеска, словно отполированное.

– Лизавета Платоновна! Барышня! – он засиял, подскакивая ко мне. – Вы гляньте, гляньте, что деется! Мы ж теперь не на рогожах, мы ж теперь как во дворце!

Мы присели на скамью в приемной, и Миша, захлёбываясь от восторга, принялся выкладывать подробности их быта. Оказалось, что поручик Соколов взялся за дело с истинно армейским размахом.

– Кровати-то, барышня, настоящие! Железные, с пружинами! – Миша активно жестикулировал, едва не задевая горшок с геранью. – Поручик их сам с друзьями на телеге припёр, лично проверял, чтоб не скрипели. И одеяла выдали шерстистые, тёплые: под ними, как в печке. А еды сколько! Солонины бочонок, крупы. Да хлеба белого столько, что мы вчерась даже крошки птицам бросали – зажрались, простите за слово!

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. Соколов при всей своей нелепости оказался человеком слова.

– А одежда, Лизавета Платоновна... – Миша заговорщицки понизил голос и закатил глаза от восторга. – Сапоги крепкие, не чета моим старым лаптям. И посуда у каждого своя, оловянная! Знаете, даже ванна в доме имеется. Правда... – он замялся, почесав затылок. – Туалетом мы пока по старинке пользуемся, на улице. Сами понимаете, барышня, настоящие мужчины в доме нужду справлять не станут. Чай, не в супницу ходить, как те господа в заграницах!

Я подавила смешок, умиляясь этой суровой мальчишеской логике. Для них цивилизация была чем-то подозрительным, но сам факт наличия крыши и армии «железных коней»-кроватей делал их жизнь не только легче, но и, чёрт возьми, достойнее. Безопасность – вот что было главным моим гонораром за все эти авантюры.

Время близилось к десяти. Я уже собиралась подняться к себе в кабинет, как дверь распахнулась. Но на этот раз это был не Соколов со своими корзинами, полными эклеров. В холл вошёл офицер. Это был мой «первенец» из птичьего отряда Алексей Синицын. Тот самый, чьи полковые деньги я помогла вернуть из лап мошенника, разыграв партию, достойную шахматного короля.

Он выглядел великолепно: мундир сидел как влитой, сапоги сияли ярче утреннего солнца, а ус был подкручен с такой тщательностью, что им можно было резать шёлк.

– Алексей Петрович? – я приподняла бровь, невольно улыбаясь. – Неужели у вас опять украли казну? Или, упаси бог, проиграли полковую лошадь в карты?

Синицын замер, картинно выставив ногу вперёд и прижав руку к рукояти сабли. Он явно красовался, наслаждаясь моим вниманием.

– Ну что вы, Лизавета Платоновна! После того урока я деньги перед сном укладываю под подушкой, обняв их, как родную мать. Я пришёл по совершенно иному, более тонкому делу...

Он замолчал, многозначительно глядя на меня. В его взгляде было столько самолюбования и какой-то странной надежды, что я грешным делом подумала: «Господи, неужели свататься пришёл? Только этого мне сейчас не хватало для полного комплекта к Шелестову и Столпянскому!».

Мишенька, сидевший рядом и внимательно наблюдавший за парадным павлином в погонах, видимо, пришёл к тем же выводам. Парень шмыгнул носом и выдал с той обезоруживающей честностью, на которую способны только дворовые дети:

– Если жениться думаете, господин офицер, то зря сапоги чистили. Для нашей барышни вы, прямо скажем, рылом не вышли. У неё женихи – генералы да графы, а вы всё ус крутите!

Синицын поперхнулся воздухом. Его лицо моментально приобрело оттенок спелого помидора.

– Да что ты себе позволяешь, дерзкий щенок?! – начал было он, схватившись за ремень, но закончить фразу не успел.

В этот момент внизу, в цеху наступила мертвая, противоестественная тишина. Станки, которые обычно гудели, как рой рассерженных пчел, замолкли в одно мгновение. А через секунду тишину разорвали голоса. Люди орали, непонятно по какой причине.

Мы с Синицыным замерли, глядя друг на друга. В этом крике не было театральности – это была чистая, неприкрытая беда.

– Софья! – выдохнула я, чувствуя, как сердце проваливается в пятки, – Алексей, не пускайте мальчишку! – и бросилась вниз. Среди общего шума, как разбившийся хрусталь, прозвучал тонкий вскрик.

Глава 35

Снизу доносились звуки ломающегося дерева вперемешку с площадной бранью, от которой у меня кровь застыла в жилах.

В голове набатом била одна мысль: «Только не пожар! Только бы люди были целы!». Но, вылетев на пролет второго этажа, я поняла, что беда пришла не в виде огня, а в облике человеческой злобы. Дыма не было. Зато внизу, в главном зале, где ещё десять минут назад мирно пахло свежей краской и разогретым металлом, царил настоящий ад.

Пятеро дюжих молодчиков в засаленных поддёвках, с короткими дубинками в руках бесцеремонно расхаживали между станков. Один из них, с рябым лицом и тяжелым взглядом мясника, как раз заносил ногу над стопкой свежеотпечатанных листов.

Наш верный Фомич, бледный до синевы, преграждал им путь, раскинув руки, как живой щит. Наши рабочие, стальные ребята, привыкшие к тяжёлому труду, столпились у стен, сжимая в руках разводные ключи и железные пруты, но в их глазах читалось не только негодование, но и парализующий страх перед «официальным» характером этого погрома.

– Что здесь происходит?! – мой голос сорвался на крик, перекрывая общий гул. – Немедленно прекратите!

Рябой мужик медленно повернул голову в мою сторону и сплюнул прямо на чистый пол.

– О, барышня пожаловали. А мы тут это... порядок наводим по наказу. Велено станцию остановить, а честной компании выметаться на мороз прямо сегодня.

– Лизавета Платоновна! – Фомич обернулся ко мне, и я увидела в его глазах такую невыносимую тоску, что мне захотелось завыть. – Они ворвались, ремни со шкивов срезали, станки встали! У нас выпуск на завтра в печати. Значит, газета не выйдет! Надо за батюшкой вашим посылать, Христом Богом молю!

Я почувствовала, как во мне закипает холодное, расчётливое бешенство – то самое, которое помогало мне выживать в офисных джунглях будущего и которая сейчас была моей единственной броней. Я мельком увидела Алексея Синицына, который замер на лестнице за моей спиной, его рука лежала на эфесе сабли.

– Алексей! – крикнула я, не оборачиваясь. – Помоги Мишке, пусть спускается по трубе из окна и летит к квартальному! Зовите жандармов!

Я знала, что жандармы вряд ли помогут, если за погромом стоит хозяин здания, но блеф был необходим.

– Кто вам позволил трогать частную собственность? – я начала медленно спускаться по ступеням, стараясь, чтобы каждый мой шаг чеканил уверенность. – Эти станки принадлежат моей семье! Вы портите оборудование и за каждый винт будете отвечать на каторге!

– Хозяин этого дома позволил, – нахально ответил рябой, делая шаг ко мне. – Имеем право гнать захватчиков с чужой земли.

Я спрыгнула с последней ступеньки и буквально вклинилась между громилой и стопкой бумаги.

– Ошибка! Это чудовищная юридическая ошибка! – я говорила громко, замечая, что ворота типографии распахнуты настежь и на улице уже собирается толпа любопытных. – Если вы тронете хоть один лист, вы станете соучастниками грабежа. Когда дело дойдёт до суда, ваш наниматель умоет руки, а вы пойдёте по этапу!

Фомич смотрел на меня несчастными глазами. Он молчал, но его взгляд говорил яснее слов: «Лизавета Платоновна, деточка, вы же знаете, кто это заказал. И знаете, что по законам этого времени он в своем праве.».

– Они действуют по моему указанию, дорогуша. И закон здесь – на моей стороне. Этот голос я узнала бы из тысячи. Голос Аркадия Столпянского прозвучал от входа: вязкий, как болотная жижа, и холодный, как лед под мостом. Толпа рабочих расступилась.

Мой самозваный жених стоял в проёме двери, залитый утренним светом, и выглядел воплощением праведного гнева, смешанного с триумфом. Тёмный сюртук под дохой из чернобурки, идеально вычищенный цилиндр в руках и это мерзкое выражение превосходства на лице. Его глаза горели фанатичным огнём – он наслаждался моментом. Он видел страх в глазах наборщиков, видел наше бессилие.

– Аркадий Николаевич, – я выпрямилась, расправляя плечи. Внутри меня всё дрожало, но внешне я была скалой.

«Ты боец, Лиза, – шептала я себе. – Ты в Москве-Сити таких акул в нокаут отправляла! Неужели этого провинциального интригана не переиграешь? Используй его слабость: его тщеславие.».

Я заметила, что зеваки у ворот уже не просто стоят, а прислушиваются. Кто-то из уличных мальчишек даже залез на забор. Это был мой единственный шанс. Я не должна была кричать на него, как истеричка. Я должна была сделать его хамом в глазах общественности.

– Аркадий Николаевич! – я заговорила очень громко, четко артикулируя каждое слово, будто выступала со сцены Большого театра. – Если вы человек чести, коим всегда себя именовали, то вы позволите нам покинуть ваше здание достойно! Позволите собрать наши машины, забрать наши вещи и съехать, как полагается дворянам! Если же вы решили превратить этот спор в базарную драку... Что ж! Давайте! Пусть весь Петербург увидит, как господин Столпянский силён воевать с барышней! Как он крушит станки, за которыми работают честные люди!

Аркадий замер. Его щека дёрнулась. Он явно не ожидал, что я вынесу наш конфликт на суд улицы. Он посмотрел на ворота, где уже скопилось человек тридцать: дворники, мелкие лавочники, какие-то студенты. В их взглядах не было сочувствия к нему: люди всегда на стороне тех, кого гонят. Я видела, как он борется с собой. С одной стороны, желание растоптать меня здесь и сейчас, с другой – страх стать посмешищем и героем скандальной хроники, которую, к слову, я же и напишу.

– Лизавета Платоновна, – он заговорил поставленным торжественным голосом, играя на публику, – склонность к театральным эффектам делает вам честь как журналисту, но не как женщине. Я – человек слова. И как хозяин этого помещения я требую его освобождения. Но... – он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, – будучи верным принципам благородства, я даю вам время. У вас есть один день. Ровно один день, чтобы очистить эти стены! Завтра утром я приду за ключами. И помните: я жду вас в январе с остатками долга. День в день. Надеюсь, вы тоже люди чести и не заставите меня прибегать к помощи полиции!

Он резко повернулся, махнув рукой своим громилам. Те, разочарованные тем, что большая драка отменяется, потянулись к выходу. Столпянский ушёл, не оглядываясь. Но я представляла, что творится в его душе сейчас, и это меня грело.

Тишина, воцарившаяся в типографии, была почти осязаемой. Фомич тяжело опустился на кипу бумаги и закрыл лицо руками. Рабочие растерянно переглядывались. А за воротами толпа всё ещё ждала продолжения. Я подошла к самому выходу и, глубоко вдохнув холодный воздух, обратилась к зевакам тем же уверенным голосом:

– Спасибо за ваше внимание, господа! Простите, что заставляем вас разойтись, но вы сами понимаете: у нас впереди великий переезд. В ближайшем номере нашей газеты мы обязательно расскажем уважаемым читателям, как именно мы решили этот вопрос и где нас искать завтра. Оставайтесь с нами!

Я закрыла тяжелые створки ворот и прислонилась к ним спиной. Ноги подкашивались.

– Фомич! – позвала я, чувствуя, как адреналин сменяется дикой усталостью. – Собирайте ребят. У нас есть двенадцать часов, чтобы совершить невозможное. Аркадий думает, что он нас вышвырнул. На самом деле он просто подарил нам лучший инфоповод десятилетия.

Я посмотрела на Синицына, который всё ещё стоял на лестнице.

– Алексей, кажется, ваши услуги нам сегодня понадобятся больше, чем когда-либо. Нужно… нужно перевезти станки... пока я не знаю куда…

А дальше я просто опустилась на табурет, плечи поникли, воздух вышел из меня, кажется, весь: сдулась, словно шарик, ненужный после дня рождения.

Мир вокруг меня качнулся и тело вдруг стало легким. Окружающее превратилось в набор бессмысленных звуков и серых пятен.

Я сидела посреди этого хаоса, чувствуя, как ледяной воздух выстуженного помещения забирается под корсет, холодит кожу. Но внутри было еще холоднее. Алексей возник передо мной внезапно. Он почти упал на одно колено, присел у моих ног и крепко перехватил мои ладони горячими пальцами. Мои же были – как у покойницы.

– Лизавета Платоновна! Лиза! Посмотрите на меня! – голос доносился будто из-под толщи воды.

Я не могла ответить. Кажется, я забыла, как дышать. Грудь сдавило стальным обручем. Весь мой план, всё моё «реалити-шоу», типография, надежды отца – всё это вынесут на мостовую вместе с ящиками литер. Я подвела всех. Своим длинным языком, своей гордостью, своим желанием поиграть в хозяйку положения перед Аркадием.

Кто-то накинул мне на плечи тяжёлую колючую шубейку. Пахло овчиной и табаком. В типографии хозяйничал петербургский сквозняк, перемешивая запах гари от погашенных ламп с сыростью подворотни. Но я не чувствовала холода. Я была в штопоре. Мозг отчаянно пытался зацепиться хоть за какую-то деталь, но мысли соскальзывали, как по ледяной горке.

– Нам негде ставить станки, – прошептала я одними губами. – Совсем негде. До завтра мы ничего не снимем. Да нам и не на что. Это конец.

– Лизавета Платоновна, ну посмотрите же на меня! – Алексей не унимался, он слегка встряхнул меня за руки, заставляя сфокусировать взгляд на его подкрученных усах и испуганных глазах. – Я спасу вас! Слышите? Я всё устрою!

– Айда, спаситель, не тронь барыню! – в разговор вклинился голос Мишани. Юнец стоял рядом непривычно серьёзный, ссутулившийся, как взрослый мужик, на которого свалилась непосильная ноша. Говорил он нагло, по-хозяйски: – Нас сейчас только чудо спасёт, господин офицер. Да не то, о котором в церквах святые отцы рассказывают, а настоящее.

Перед глазами стояло лицо отца. Его тихая улыбка, его доверие. Я обещала, что всё устроится. И вот результат. Мой «женишок» растоптал нас за десять минут, а я даже не смогла дать отпор. Голос Синицына, который тоже где-то рядом что-то выкрикивал, смешивался с грохотом перетаскиваемого железа. Я перестала их слышать. Совсем.

Провалилась в вязкую серую тишину, где был только мой страх и осознание полного краха. Там, внутри этого скользкого, липкого, как кисель, своего сознания, я уничижала себя, корила и жгла стыдом.

Отрезвление пришло внезапно и болезненно. Резкий всплеск, ледяная волна – и я ахнула, хватая ртом воздух. Вода попала в нос, потекла за шиворот, обжигая холодом грудь и шею.

Передо мной стояла Софья. В руках она сжимала пустой жестяной ковш. Вид у неё был такой грозный, будто она завтра собиралась вести полки на штурм крепости, и численное превосходство врага её интересовало меньше всего на свете.

– Ты что? – прохрипела я, вытирая лицо ладонью. Овчинная шубейка намокла и перестала греть.

– Слушай, что тебе говорят! – чеканила Софья, сверкая глазами. – Давай же, Лизонька, приди в себя! Сейчас не время для обмороков. У нас люди стоят, они на тебя смотрят!

Я с трудом сглотнула. Трясло уже по-настоящему – от холода и адреналина.

– Что нужно? – голос вернулся, хоть и хриплый. – Надо сообщить отцу... вызвать Николая... надо искать подводы, сараи, хоть что-то...

– Лизавета Платоновна! – Алексей Синицын снова вклинился, его тон стал куда увереннее и громче. – Выслушайте меня, наконец! Дайте знак, что слышите!

– Слышу я, Алексей, слышу, – ответила я, пытаясь расправить плечи под тяжёлой шубой. – Но сейчас нас может спасти только чудо и...

– И оно перед вами! – перебил он. – Я затем и пришел сюда, чтобы рассчитаться с вами за дело, которое вы провернули ради меня, ради моей чести. Если вы думали, что я уйду в туман, забуду о своём долге, то вы ошибаетесь, дорогая Лизавета Платоновна!

– Вы давайте покороче, офицер, а то она опять сейчас… – Мишане, похоже, не терпелось поскорее узнать, чего там предлагает этот щёголь. А потом напомнить, что барыня за него не пойдёт.

– Я все эти дни пытался продать единственное, что возможно было. Это склады, принадлежащие моему дядюшке. Они армейские, но там все устроено хорошо, добротно. Часть из них арендует полк, а часть стоит ненужной. Вот эту часть я и думал продать, чтобы отдать долг. Но время шло…

– Короче, молодой человек, – теперь его уже торопил Фомич, а я не понимала до сих пор, что Синицын от нас хочет. И всё это в момент, когда нам нужно бегать, сверкая пятками, спасая машины и остатки бумаги.

– Я решил отдать вам склады, чтобы вы не думали, что я мог забыть. Понимаете? Если они вам не нужны, можете выставить на продажу, хотя… мне почему-то кажется, сейчас они как нельзя кстати. А еще, пока вы говорили с этим… В общем, я послал за своими ребятами и подводами. Мы все вывезем, а в складах, надеюсь, уже затопили печи. Купчая, оформленная на вас у нотариуса. И он прибудет к вам для полного оформления, как скажете. На этом всё, любезная Лизавета Платоновна. Честь имею! – Синицын щелкнул сапогами и отошёл.

А я, понимая, что чудо только что случилось, смотрела на него безотрывно. И люди вокруг смотрели на него. Молча. Не веря, что так в жизни случается. Редко, но бывает!