Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

Глава 39

Письмо Даниила жгло пальцы. Я понимала: мальчишку надо вытаскивать. Но лезть в логово Столпянского в одиночку – самоубийство. Я дождалась Николая в малой гостиной. Он вошел, пахнущий морозом и дорогим табаком, и замер, увидев моё лицо. Без лишних слов я протянула ему помятые листы.

Брат читал молча. Его брови ползли вверх, а челюсть сжималась так, что желваки ходили ходуном.

– Это... это за гранью, Лиза, – выдохнул он, откладывая письмо. – Если это правда, Аркадию мало каторги.

– Что нам делать, Коко? Мы не можем оставить его там. Ему шестнадцать.

– Ты – ничего, – отрезал брат. – Сейчас же поеду к Евгению. Шелестов лучше знает этот гнилой дом, он знает изнанку этой семьи лучше кого бы то ни было. Он разберётся, где правда, а где ловушка. А ты... – он шагнул ко мне и крепко взял за плечи. Его взгляд был непривычно серьёзным, почти жёстким.

– Ты займись делом. Нам нужны деньги, Лиза. Большие деньги. Иначе через полтора месяца Столпянский придет за нашим домом. И за новой типографией. И всё это – кровь, пот, наши нервы и страхи – всё уйдет ему в карман. Ты это понимаешь?

Я впервые осознала, что мой легкомысленный брат прав. Без капитала мы просто героическая декорация. Николай ушёл, а я быстро нацарапала ответ новому заказчику. Короткий, сухой: «Жду. Можно сегодня.».

Записку забрал мальчишка-посыльный, который всё это время топтался в прихожей, шмыгая носом. Не успела дверь закрыться за ним, как Марфа доложила о новом посетителе.

Отец пропадал на складах, и это было кстати. Я приняла гостя в парадной гостиной. В комнату вошел мужчина, от которого за версту пахло духами, да так густо, так приторно, что начинала болеть голова.

– Александр Дубрович, – представился мужчина. – Звезда Императорских театров!

Красив до зубовного скрежета. Высокий, с идеальной осанкой, волосы уложены волосок к волоску. Но в глазах лихорадочный блеск пойманного на краже зверька. Хотя, уверена, обычно эти глаза в случае необходимости льют мёд такого качества, что ни одна не устоит!

– Лизавета Платоновна, – он приложился к моей руке, обдав ароматом мускуса. Скинув довольно лёгкое для зимы, но так выгодно облегающее фигуру пальто, он, осмотревшись, прошёл в гостиную. – Вы моя последняя надежда. Моя репутация... она висит на волоске.

А потом вздохнул и присел в кресло, картинно заломив руки. Я смотрела на актёра по жизни и вспоминала рассказанные недавно Николаем сплетни о нём: жена Авдотья Петровна была старше его на семнадцать лет. Сказочно богата, патологически ревнива и держала на очень коротком поводке.

– Извольте по существу, Александр, – я сложила руки на коленях. – Ваша интрижка с юной балериной Сивцовой уже стала темой для анекдотов в Гостином дворе. Что вы хотите от меня?

– Это была ошибка! – он почти вскрикнул, но тут же понизил голос. – Мимолетное увлечение. Но Авдотья... она грозит разводом. А это значит, что я останусь в одной рубашке на мостовой. И, что хуже, она закроет мне доступ во все театры. Она влияет на дирекцию, понимаете? Мне нужно, чтобы она поверила: ничего не было. Чистая платоническая дружба!

Дубрович смотрел на меня с надеждой. Я видела, что он знает цену своей красоте и привык, что женщины тают. Но мне было скучно. Этот жиголо не вызывал симпатии. Я решила отпугнуть его сразу. Суммой, которая заставила бы его заикаться.

– Мои услуги стоят дорого, – я чеканила слова. – Это будет стоить...

Эта сумма покрывала треть нашего долга Столпянскому. Я ждала, что он вскочит и выбежит вон.

– Конечно. Без проблем, – быстро ответил он. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Я опешила. Если это карманные деньги, которые дает ему жена, то это время тоже в какой-то мере лишено рассудка!

– Авансом, – вставила я, щурясь. – Прямо сейчас.

– Я могу оплатить сегодня же, Лизавета Платоновна. Это не вопрос.

– Наличными, – я шла ва-банк, уверенная, что у этого павлина нет и копейки собственных средств в кармане.

– Да, можно и наличными. Завезу через час.

Я почувствовала странную смесь досады и азарта. С одной стороны: помогать этому лжецу было противно. С другой – деньги спасали нашу семью.

– Хорошо, – я поднялась. – План прост. Мы не будем доказывать, что вы святой. Мы докажем, что балерина Сивцова... безнадежно влюблена в другого. И этот другой – человек, которого ваша жена знает и уважает.

– И кто же это? – Дубрович подался вперёд.

– Поэт, которого вы сами ей представите. Мы найдём молодого, бедного, но безумно талантливого юношу. Мы создадим «тайную переписку». Я напишу такие письма от его имени к балерине, что ваша Авдотья Петровна сама начнёт их сводить. Она станет плакать над их любовным романом, будет извиняться, что подумала о вас такое! А ваши визиты к балерине? О, вы просто были посредником. Носили письма. Передавали мольбы. Вы – благородный друг влюбленных. Вы рисковали своей репутацией ради чужого счастья!

Дубрович замер. На его лице расплылась восторженная улыбка.

– Гениально... Лизавета Платоновна, вы – дьявол в юбке.

– Деньги привезёте сейчас же, и я начну работать, – отрезала я. – А теперь идите. Мне нужно обдумать весь план целиком. Но если вас не будет через час, считайте сделку сорванной!

– Не извольте подозревать меня, уважаемая спасительница. Я до банка: обналичу чек и уже через двадцать минут буду у вашего порога!

Когда он ушёл, я долго смотрела на заснеженный сад. С этими неожиданными, да к тому же лёгкими деньгами у меня появилось ощущение, что мы выплывем. Нужно скорее начинать работать с рекламодателями по нашему шоу. Побегать придётся, но… «волки любят бегать».

Деньги от актера Дубровича лежали в моём бюро через сорок минут. Тяжёлая пачка ассигнаций, пахнущих старой кожей и дорогим парфюмом. Каждая бумажка жгла мне совесть. По сути, Авдотья Петровна сама оплачивала спектакль, поставленный для её же ослепления.

План был прост и циничен. Актер сам найдёт нищего поэта с горящими глазами. Да и балерина была не против получить сумму, которая позволит ей жить несколько месяцев не впроголодь. А ещё, она без проблем согласилась сменить объект «страсти». Теперь они должны были разыгрывать безумную любовь на глазах у всего света.

Дубрович же оставался в стороне – невинный друг, едва знакомый с «этой парой». Я чувствовала себя отвратительно. Грязно. Но долг перед Столпянским висел над домом гильотиной. Деньги были нужны так остро, что совесть пришлось запереть на замок.

«Да простит меня Авдотья!», – шептала я, подкрашивая губы перед зеркалом, но отражение смотрело на меня с нескрываемым презрением.

Николай вернулся с Евгением. Они вошли в гостиную молча. По их лицам я поняла: письмо Даниила – серьезная вещь. Мы быстро собрались и выехали в сторону особняка моего бывшего жениха. Карета подпрыгивала на обледеневшей мостовой. За окном мелькали серые фасады, а внутри было тесно от невысказанных опасений.

– Как долго эта семья будет приносить нам одни неприятности? – Николай нервно стукнул по подлокотнику, но тут же он вспомнил, что Евгений – часть этой семьи, хоть и бывшая, но всё же! И осёкся. – Простите.. Я не хотел...

– Нет, Николай, вы совершенно правы, – Евгений грустно улыбнулся, глядя в окно. – Они утомили и меня. Но Даниил... он другой породы. Я прочёл его строки, и мне стало страшно. Надеюсь, мальчишка просто преувеличил масштаб трагедии. Юности свойственен драматизм.

У дома Столпянского Евгений велел нам ждать в конце улицы. Он выпрыгнул из кареты, запахнул пальто и быстрым шагом направился к парадному. Мы с братом остались в тишине. Не хотелось обсуждать планы, не хотелось строить догадки. Мы просто выгорели. Каждый из нас смотрел в свою сторону, считая минуты.

Евгений вернулся быстро. Он шел размашисто, почти бежал. Вскочил в карету, и мы сорвались с места.

– Его нет дома, – выдохнул он. – Сказали, мальчик в университете.

Кучер погнал лошадей в центр города. Университет встретил нас колоннами и холодным ветром, стайками замёрзших студентов у центрального входа и рядом припаркованных экипажей. Но и там нас ждал провал. Декан сообщил сухо: Даниил Кожухов не посещал лекций уже неделю. Его место пустует.

– Но он же писал... – я схватилась за край сиденья. – Он писал, что дядя спит и видит, как забрать его наследство и не пустить учиться. Что химия и физика – это единственное, что его держит.

Что-то в этой истории нечисто.

Николай нахмурился:

– Если его нет ни дома, ни в университете, где он?

– Я сам с этим разберусь, – голос Евгения стал жёстким, как металл. – Сейчас же поеду в жандармерию. Если потребуется, я покажу им это письмо. Семья семьёй, но это уже пахнет преступлением. Вы разрешаете мне это, Елизавета? Это ваш документ.

– Да, конечно, – ответила я без малейших сомнений. – Делайте всё, что нужно. Главное, найдите его.

Мы высадили Шелестова у полицейского управления и поехали домой. Город погружался в вечерние огни, а в моей голове царил такой хаос, что мне по силам было только лечь спать.

Нужно было дописать сценарий шоу для генерала. Нужно было встретиться с балериной и её новым «поэтом», чтобы отрепетировать их ложь. Работа – лучшее лекарство от липкого страха. Колонки сами себя не напишут, а счета сами себя не оплатят.

Но я заснула, как только голова коснулась подушки. Хоть прилегла я на пару минут только для того, чтобы отдохнуть.

Глава 40

Было раннее утро, та самая мёртвая предутренняя пора, когда тьма за окнами особенно густая. Мне снились бесконечные типографские литеры, складывающиеся в слово «провал».

– Барышня, Лизавета Платоновна! Проснитесь, ради Христа! Там малец... От Даниила, говорит. Замёрз весь, трясётся, а в дом не идёт. Кричит, что только с вами знаться будет, – шептала Марфутка и теребила меня за плечо.

Я подскочила на постели, мгновенно сбрасывая остатки сна. Сердце ухнуло куда-то в область желудка. В прихожей, зябко кутаясь в облезлый воротник пальтишка, с которого стаивал грязный снег, стоял мальчик лет восьми. Востроглазый, худой, он подпрыгивал на месте то ли от холода, то ли от дикого напряжения.

Едва я появилась на пороге в одном халате, он кинулся ко мне, обдав запахом дешёвой махорки и морозной улицы.

– Вы Лизавета? Та самая? – зашептал он, озираясь на Марфу. – Даниил Иванович которую ждет?

– Я это, где он?

– Плохи они. За вами прислал. Совсем плохи. Велели передать: просят вас одну явиться. Слёзно просят. Сроку – до первого луча, иначе, говорят, всё прахом пойдет. И жизнь их, и честь.

– Где он? – спросила я, лихорадочно натянув сапожки и повязывая на голову первый попавшийся платок. – Марфа, шубу! Быстрее!

– Велено адрес не сказывать, пока в экипаж не сядем, боится он, – малец упрямо косился на Марфу, шмыгая носом. А я надевала шубу на халат.

– Идёмте, барышня, каждая минута на счету!

Мы выскочили в синеватый колючий сумрак, Марфа за моей спиной причитала, что все поперёк, и Николая Платоныча, как назло, дома нет! Кричала, что побежит Софью будить.

Город спал под толстым слоем свежего снега. Нам сказочно повезло: на углу дремал извозчик, укрыв лошадь попоной. Мальчишка ловко, по-обезьяньи, запрыгнул на сиденье и гаркнул адрес: где-то в недрах Песков, в районе самых злачных доходных домов.

Экипаж тронулся, колёса яростно загремели по обледенелой мостовой, высекая искры из камней. До рассвета оставалось не более двух часов, и этот предрассветный час казался мне преддверием плахи.

– Что с ним? Он ранен? Болен? – я пыталась поймать взгляд мальчишки, но тот лишь сопел и вжимал голову в плечи, вглядываясь в пролетающие мимо тусклые пятна фонарей.

– Не знаю я, барышня. Сказано: доставить. Остальное сами увидите.

Доходный дом встретил нас вонью прогорклого масла, кошачьей мочи и сырости. Мрачная громада в пять этажей давила своей серостью. Мальчишка потянул меня за руку, увлекая вверх по крутой склизкой лестнице на третий этаж. Ступеньки скрипели под моими сапожками так громко, что казалось, весь дом сейчас проснётся и выйдет смотреть на мой приезд.

Наконец малец остановился у обшарпанной, обитой рваным войлоком двери.

– Заходите. Он там. Ждёт вас с самого вечера, – он толкнул дверь и буквально впихнул меня внутрь, мазнув по лицу странным, почти жалеющим взглядом.

Я шагнула через порог, и тяжелый, перегретый, спёртый воздух ударил мне в грудь, вышибая дыхание. В комнате стояла невыносимая удушливая жара. Очаг полыхал, выстреливая искрами в тесном пространстве. Окна были занавешены тяжелыми грязными портьерами, не впускавшими ни единого глотка свежего воздуха. На единственной железной кровати в самом углу метался Даниил.

– Даниил! – я бросилась к нему, срывая на ходу тяжёлую шубу. Она упала бесформенной грудой на грязный пол, но мне было плевать. – Проснись, это я, Лиза! Что с тобой сделали?

Он не открыл глаз. Лицо его, бледное и тонкое, сейчас казалось восковой маской, по которой струился крупный блестящий пот. На губах блуждала идиотская улыбка, а дыхание вырывалось из груди с таким свистом и хрипом, будто внутри него работал сломанный кузнечный мех.

Я коснулась его лба и отшатнулась. Кожа была ледяной, мертвенной, несмотря на адское пекло в комнате. Он был в глубоком тяжёлом бреду, веки мелко подрагивали, но взгляд оставался обращённым внутрь какой-то кошмарной бездны.

– Помогите! Кто-нибудь! – я вылетела в коридор, чувствуя, как паника ледяными когтями сжимает горло. – Очнитесь! Человеку худо! Доктора скорее!

На мой отчаянный крик из соседней двери, словно поджидая этого момента, вынырнула молодая горничная в подозрительно чистом для такого места накрахмаленном чепце. Она всплеснула пухлыми ручками, но в ее глазах я не увидела ни капли испуга. Напротив – странное, хищное, неуместное торжество.

– Ах, барышня, слава тебе Господи, явились! – запричитала она, почти силой загоняя меня обратно в душную комнату. – Он ведь вас звал, всю ночь кликал «Лиза, деточка моя, Лиза...». Мы уж думали, помрёт, сердешный, вас не дождавшись. Проходите, родная, присядьте к нему на постель-то, обнимите бедняжку. Он только вами и дышит!

– Что вы несете? Какая «деточка»? – я пыталась оттолкнуть ее, пробиться к столу, на котором стоял графин с водой. – Дайте воды! Где здесь ближайший врач? У него жар! Или отравление!

– Ну зачем же так громко, милая? – горничная вдруг осклабилась, и я увидела ее гнилые зубы. – Сейчас все будут. И врачи, и свидетели...

В этот момент дверь с грохотом распахнулась от удара сапогом. В тесную каморку, заполняя её запахом казенного сукна и морозного ветра, ворвались люди. Жандармы в синих мундирах, несколько мужчин в штатском с блокнотами – я сразу узнала в них газетчиков из самых низкопробных изданий, тех самых, которых сама недавно нанимала, чтобы написать несколько статей о нашем переезде в новое издание.

За ними семенили две пожилые женщины в чепцах, с театрально прижатыми к губам платками. И последним, медленно и торжественно, как верховный судья, вошел ОН.

Аркадий Столпянский. Он выглядел безупречно. Чёрное пальто, идеальный цилиндр, в руках трость с набалдашником в виде волчьей головы. Он обвёл взглядом комнату: меня с размётанными волосами, в легком халате, брошенную на пол шубу и полуобнаженного, метавшегося в бреду Даниила на смятых простынях.

– Господа, – голос Аркадия прозвучал густо, с нотками глубокого отеческого страдания. – Прошу вас, зафиксируйте эту прискорбную картину. Я до последнего не хотел верить слухам. Мой несчастный, неокрепший душой племянник... и эта женщина.

– Вы с ума сошли! – я попыталась сделать шаг к нему, но двое жандармов тут же преградили мне путь, положив руки на эфесы сабель. – Даниил болен! Вы его убиваете чем-то! Посмотрите на него!

Столпянский даже не взглянул в сторону кровати. Он смотрел прямо на газетчиков, которые уже лихорадочно строчили в своих книжицах.

– Вот видите, господа жандармы и представители прессы, что происходит, когда порочная страсть берёт верх над рассудком, – он указал на меня концом трости, и его взгляд стал колючим, как битое стекло.

– Эта девка, возомнившая себя королевой издательского мира, растлевает моего юного Даниила. Она заманила его в этот притон, она купила его юность своими грязными чарами, своим телом, привыкшим к ласкам светских повес. Они встречаются здесь тайно, под покровом ночи, предаваясь разврату, пока я, его законный опекун, сбиваюсь с ног в поисках мальчика.

– Аркадий, ты лжец! – выкрикнула я, чувствуя, как слезы бессильной ярости обжигают щеки. – Его привезли сюда силой! Мальчик звал меня на помощь!

– О, конечно, – Столпянский горько усмехнулся, поправляя перчатку. – Все они так говорят. Но посмотрите на её наряд. Посмотрите на эту комнату, снятую на её имя через подставных лиц. Сегодня Петербург узнает правду о «Свете Петербурга». Ваша репутация, Елизавета Платоновна, теперь стоит меньше, чем эта грязная простыня. Жандарм, уведите её, передайте негодницу папеньке. А юношу – в закрытую лечебницу. Думаю, доктор быстро поймёт, что это её проделки и... истощение организма на почве чрезмерных любовных излишеств.

Я смотрела в его торжествующее лицо и понимала: это конец. Не просто скандал, а методичное профессиональное уничтожение. Капкан захлопнулся. И Даниил в нём был лишь наживкой, которую Аркадий не пожалел пустить в расход, лишь бы раздавить меня окончательно. Это был полный, абсолютный провал.

Глава 41

Я сидела на кровати, обхватив колени, и чувствовала себя разбитой вазой, которую пытаются склеить, но трещины всё равно предательски зияют. В комнате было душно от натопленной печи и моих собственных невеселых мыслей.

– Марфа, открой окно, – прохрипела я, не поднимая головы. – Душно. Смерть как душно.

– В мороз такой? Ещё чего! – Марфа всплеснула руками и сердито зашуршала юбками, подходя к кровати. – Простынете, Лизавета Платоновна, занедужите пуще прежнего! И так личика на вас нет, одни глаза остались, как у побитой кошки. Уж лучше я вам чаю с малиной заварю.

– Лиза, ты долго еще будешь вот так сидеть и считать узоры на обоях? Столько времени просидела в комнате!!! – голос Софьи прозвучал от двери сухо и по-деловому. Она вошла, шурша шёлком, и без церемоний опустилась на край моей постели. – Я доделала твои дела. Сама поговорила с этой балериной Сивцовой и её «поэтом». Боже, Лиза, они само совершенство! Я написала за них такие любовные записки, что сама чуть не расплакалась. Не пожалела ни розовых лент, ни следов от поцелуев на бумаге. Авдотья Петровна проглотит эту наживку и попросит добавки.

Я молчала. Шоу для генерала Почечуева, которое должно было стать нашим спасением, сейчас казалось мне какой-то глупой забавой из прошлой жизни. Я не могла заставить себя даже спустить ноги на пол. Перед глазами всё еще стояло лицо Столпянского в том злополучном коридоре и его липкий торжествующий голос: «Растлевает племянника…».

Даже отец заходил ко мне утром. Вечный труженик, он пах типографской краской и табаком. Он просто положил руку мне на плечо и сказал: «В нашей семье Аркадию никто не верит. А для тебя, Лиза, важнее всего должно быть то, во что верит семья. Остальное – суета и пена.».

К обеду Марфа принесла поднос с куриным супом, пар от которого щекотал ноздри, но аппетита не было.

– Там малец какой-то внизу, – нехотя добавила она, поправляя салфетку. – Просится к вам, говорит: беда у него подпирает. Мишутка, кажись, тот самый, из ваших «газетных».

Я вздрогнула. Одеяло полетело на пол.

– Где он? Чего ты молчала?!

– Да в коридоре он, барышня, стоит, ровно истукан, – ворчала Марфа, но я уже не слушала. Я выбежала в коридор босиком, забыв о холодных полах и приличиях. Мишка стоял у вешалки, комкая в руках засаленный картуз. Увидев меня, он встрепенулся, глаза его лихорадочно блестели.

– Мишка! Ты чего тут? Обидел кто? Побили? – я схватила его за плечи, пытаясь осмотреть на предмет ссадин.

– Поедем срочно в типографию, Лизавета Платоновна, – канючил он, поглядывая на дверь. – Там такое... Там без вас никак. Срочно надо, сил нет!

– О! Я с вами, – за моей спиной словно из воздуха выросла Софья в меховом палантине. – На этот раз никакие фокусы не пройдут. Если это снова ловушка, я лично выцарапаю глаза любому, кто к нам подойдет.

– От меня? Ловушка? Софья Поликарповна! Вы меня так незаслуженно больше не обижайте, а то ведь обижусь, – надулся Михаил и вышел ждать нас на крыльцо.

Мы оделись в рекордно короткие сроки. Пока карета неслась в сторону лесных складов, я забилась в самый угол, судорожно задёрнув тяжёлую бархатную шторку. Мне казалось, что каждый прохожий, каждый кучер и лавочник в Петербурге тычет в нашу карету пальцем. В ушах звенело: «Та самая... из газеты... погубила мальчика...».

Позор ощущался физически, как липкая грязь на коже. Мишаня, сидевший напротив, с виду больше не казался огорченным. Он с интересом разглядывал свои сапоги, и у меня закралось подозрение: а не выманили ли меня из дома силой, просто чтобы я не кисла в четырёх стенах?

Когда мы достигли опушки, карета остановилась. Я вышла, вдыхая колючий морозный воздух. Передо мной раскинулся величественный еловый лес. Лапы деревьев, припорошённые пушистым снегом, казались нарисованными на фоне пронзительно синего, по-зимнему яркого неба. Солнце слепило, отражаясь от белых сугробов.

Внутри меня что-то шевельнулось. Словно треснул тот самый лёд, сковавший сердце в доходном доме. Какая-то дерзкая, почти забытая часть моей души проснулась и зло прошептала: «Плевать на них всех! Плевать на всё общество Петербурга с его балами и сплетнями! Ты ли это, Лиза? Ты же никогда никого не слушала, не боялась лезть в огонь. Поступала так, как считала нужным. Так чего же сейчас ты прячешься за занавеской от призраков?».

– Ну что, идём? – Софья подтолкнула меня локтем, хитро прищурившись. – Смотри, какая красота. Нас ждут великие дела, подруга.

Я выпрямила спину. Под ногами хрустнул снег – чистый, искрящийся. Если Столпянский думал, что сломал меня, то он очень плохо знал Елизавету Первую. А Вторую надо только немного встряхнуть!

Когда тяжелая дверь нашей новой обители распахнулась, я замерла на пороге. Шум станков стоял оглушительный. Ритмичный стук, лязг металла, шорох бумаги – это была привычная уже, нестерпимо животворящая музыка жизни.

Рабочие один за другим начали поднимать головы. Фомич, возившийся у центрального пресса, медленно снял очки, вытер руки о замасленный фартук и замер. Из дальнего конца ангара мимо штабелей бумаги к нам шёл отец. А рядом с ним, возвышаясь над суетой своей статной фигурой, шагал Евгений Шелестов.

Мне казалось, что после случившегося позора я стала изгоем. Что каждый из этих людей презирает меня, что они брезгливо отвернутся, вспоминая гнусные обвинения Столпянского. Я сжалась, ожидая ледяного шёпота за спиной. Но вдруг Фомич вскинул мозолистую руку вверх и заголосил на весь зал:

– Студенты, мазилы, литейщики! Глядите-ка! Наша Лизавета Платоновна пожаловали!

И тут случилось невероятное. Люди вокруг начали аплодировать. Сначала робко, а потом всё громче, пока гул аплодисментов не перекрыл грохот машин. Я застыла, не понимая, что происходит. Все сотрудники: от сурового Фомича до старого истопника деда Семёна в его вечном тулупе – подходили ко мне. Они не отводили глаз. В них не было осуждения.

– Поздравляем, барышня! – кричал кто-то из наборщиков. – Новая-то газета за два дня вровень со «Светским» по тиражу вышла! Читают! Везде читают!

Меня обнимали, тискали мои ладони своими жёсткими руками. Все наперебой говорили, что только благодаря моей смелости у них есть работа. Что благодаря мне они снова начали получать свои кровные, не дожидаясь милости от вороватых приказчиков Аркадия. Мой отец, понимая, что мы сами стоим у обрыва, не скупился: платил в полную меру, и люди это чувствовали. Это была уже не просто работа, это было наше общее ополчение.

– Елизавета Платоновна, я заехал, чтобы выразить свое нижайшее почтение, – Евгений оказался совсем рядом. Он смотрел на меня во все глаза, и я читала в них не жалость, которой так боялась, а нежную, обжигающую заботу.

– В в салонах и клубах только и разговоров, что о «Свете Петербурга». Вы победили, Лиза.

– Спасибо... – выдохнула я, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Вы тоже участвовали в спасении этого тонущего корабля. Но, думаю, вы знаете и всё остальное... О том, что произошло….

– И понимаю свою вину, – он помрачнел, и в его голосе прорезался металл. – Я мог догадаться, что Аркадий выкинет нечто подобное. Я не просчитал всех его ходов, и это стоило вам спокойствия.

– Лиза, девочка моя, как я рад, что ты приехала! – отец обнял меня так крепко, что захрустели рёбра. Я почувствовала, как его широкие плечи мелко задрожали.

Это стало последней каплей. В ту секунду я сбросила с себя липкую паутину жалости к себе. К черту стыд! К черту репутацию, за которую так цепляются пустые люди! Моя семья верит мне, мои рабочие стоят за меня горой – остальное не имело значения.

– Лизавета Платоновна, я хочу поговорить с вами. Наедине, – Шелестов переступил с ноги на ногу, и я увидела, как он нервно поправляет манжет.

– Что же, говорите, – я кивнула, стараясь сохранить голос ровным. Он указал в сторону импровизированного офиса – закутка в углу ангара, отгороженного наскоро сбитыми досками. Там стояли наши старые привычные кресла, привезённые из прежней конторы. Мы сели друг против друга. Евгений тут же вскочил. Было видно: сидеть спокойно он не может, волнение переполняло его через край.

– Послушайте, я не буду тянуть. Не стану юлить и подбирать витиеватые фразы. Скажу, как есть, – начал он, глядя куда-то поверх моей головы.

– Хорошо, – я сложила руки на коленях. – Я спокойно воспринимаю критику, Евгений. Я не обижусь на правду. Говори...

– Выходите за меня замуж, Лиза! – выпалил он, перебивая меня.

Я задохнулась от неожиданности. Слова застряли в горле. А он продолжал, чеканя каждое слово, будто боялся, что я его прерву:

– На днях я окончательно расторг свой брак. Я свободен перед законом. Да, у меня двое детей. Да, у меня долги, но этот вопрос никак не коснётся вас, я клянусь! Я сам решу все финансовые дела. Дети... если вы не захотите их видеть, они могут жить у моей тётки. Мне придётся отлучаться туда: ведь нельзя, чтобы они совсем не видели отца. И я буду скучать... Но я хочу, чтобы вы чувствовали себя защищённой! Чтобы вам было плевать на всё, о чём сейчас шепчутся в гостиных! За моей фамилией вы будете в безопасности.

Он выпалил это так быстро, что смысл сказанного доходил до меня волнами. Но одна фраза зацепила меня мгновенно.

– Почему это – у тётки? – не задумываясь, спросила я, подавшись вперёд. – Вы думаете, со мной они будут в какой-то опасности? Или я настолько черства, что выгоню сирот?

– Н-нет! – он осёкся, и решительный вид мгновенно сменился растерянностью. – Что вы, Лиза! Просто... возможно, вы не хотите обременять себя воспитанием чужих детей в таком возрасте...

– Ещё чего! – возмутилась я.

И только в этот момент осознала всю комичность нашего диалога: представила, как мы обсуждаем ссылку детей к тётке, пока он делает мне предложение руки и сердца среди гула типографских машин. Я рассмеялась: громко, искренне, до слёз.

– Вы смеётесь? – Евгений выглядел совершенно раздавленным. – Я слишком многого хочу? Или вы считаете, что не сможете полюбить меня? Я вытерла выступившие слёзы, глядя на этого невозможного человека сквозь пелену смеха и невероятного облегчения. Всё напряжение последних дней уходило, сгорая в этом моменте.

– А вы? – я заглянула ему прямо в глаза. – Полюбите ли меня вы? С моим характером, с моей газетой, с моими скандалами?

– Я уже вас люблю, Елизавета Платоновна, – он, наконец, сел, и я увидела, как густой румянец заливает его лицо. – Думал поначалу, что мне просто показалось. А потом... я был женат. Я не имел права даже смотреть в вашу сторону...

– А сейчас? Когда моя репутация лежит в руинах, вы решились? – я прищурилась, испытывая его.

– Нет, – твёрдо ответил он. – Теперь я просто обязан спасти вашу честь. И отстоять своё право быть рядом.

– Если вы и правда любите меня... – я перевела дыхание, чувствуя, как сердце пускается вскачь. – И если вы позволите мне быть матерью вашим детям, то я согласна, Евгений! Согласна!

Я ответила быстро, и смех мгновенно исчез. Внутри меня в этот миг будто взорвался миллиард крошечных капсул. И в каждой было концентрированное сверкающее счастье! Мир вокруг перестал быть серым и враждебным!