Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 20 страниц)

Глава 18

Тяжелая карета, запряжённая четвёркой сытых, как купеческие жёны, лошадей, остановилась у нашей типографии, оглашая окрестности звоном колокольчиков и недовольным окриком кучера. Я стояла у окна второго этажа, наблюдая, как из экипажа выплывает матрона в необъятном салопе, а за ней, как затравленный воробышек за грозовой тучей, семенит Глафира.

– Лизавета Платоновна! – Аграфена Саввишна ворвалась в редакцию, заполняя собой всё пространство между печатными станками и шкафами с литерами. – Привезла! Обучайте моё сокровище, покуда у меня нервы не сдали. Отец ейный, истинный ангел, согласился в воскресенье перформанс этот ваш... тьфу, слово-то какое бусурманское... благотворительность устроить! На главной площади у собора!

Я едва успела кивнуть, как Аграфена вдруг охнула, схватилась за ридикюль и картинно взглянула на часы.

– Ой, батюшки! Забыла! У меня же купец первой гильдии Сидоркин в лавке ждёт, масло наше дегустировать будет! Глафира, остаёшься тут. Слушай умную девицу, рот не разевай, веди себя как благородная, а не как корова в огороде!

Дверь хлопнула. В наступившей тишине, которую нарушал лишь ритмичный стук печатного пресса снизу, Глафира Ложкина медленно стянула с головы тяжелую павлово-посадскую шаль.

Я замерла. Без гнета материнских наставлений, без этого вечного «Глашка, не горбись!» и «Смотри веселее, а то как неродная!», девушка преобразилась. Она аккуратно сложила платок, расправила плечи, и её лицо, усыпанное бледными веснушками, вдруг обрело какую-то тихую пасторальную миловидность. Глаза, большие и серые, смотрели на меня не с вызовом, а с робким любопытством.

– Проходите к столу, Глафира, – я улыбнулась как можно мягче. – Давайте выпьем чаю и поговорим о том, как мы сделаем вас самой обсуждаемой невестой этого сезона. Не потому, что у вас много масла, а потому, что у вас доброе сердце.

Мы присели в уголке редакции, где у меня стоял маленький столик для избранных гостей. Глафира брала чашку удивительно изящно: мизинец не оттопыривала, на блюдце не дула. Она словно копировала мои движения, боясь совершить малейшую ошибку. И в этой старательности было столько трогательного достоинства, что я невольно прониклась к девушке симпатией.

– Видите ли, – начала я, – на празднике милосердия в воскресенье от вас потребуется не просто раздавать пожертвования. Вы должны стать символом новой эпохи. Никакого золота, никаких тяжёлых камней. Простое белое платье, скромный взгляд, короткое пальто. Вы должны показать, что богатство вашего батюшки – это не бремя, а инструмент для спасения страждущих. И… вы же можете вот так… как сейчас со мной… вести себя?

В этот момент в комнату вошёл Николай. В руках он держал пачку писем, но, увидев нашу гостью, застыл на полуслове. Коко, привыкший видеть в «молочной невесте» лишь карикатуру на купеческую дочку, медленно подошёл к столу.

– Письма, Лиза... – пробормотал он, не сводя глаз с Глафиры. – Ох, прошу прощения, я не знал, что у нас... светский раут в самом разгаре. И вас не узнал, Глафира.

Он бесцеремонно присел за столик, взял печенье и приготовился слушать, явно ожидая услышать какую-нибудь купеческую нелепицу. Но Глафира, взглянув на него, лишь спокойно кивнула и продолжила:

– Я понимаю вас, Лизавета Платоновна. Матушка считает, что чем громче кричать о своей добродетели, тем быстрее её заметят. Но я читала в «Вестнике», что истинное благородство – это тишина. Если я буду вести себя достойно, не станет ли это выглядеть... фальшиво, учитывая наше происхождение?

Николай едва не подавился печеньем. Он вслушивался в связную, грамотную речь гостьи, замечал, как изящно поворачивается головка, как свет падает на рыжеватые локоны. Его лицо выражало крайнюю степень дезориентации.

– Глафира, – я взяла её за руку, – искренность невозможно подделать. Просто забудьте на один день, что вы наследница миллионов. Представьте, что вы – просто девушка, которая хочет помочь.

Когда наша беседа подошла к концу, Николай аккуратно отставил чашку и сделал мне знак выйти. Мы спустились на первый этаж, где шум станков заглушал наши голоса.

– Лиза! – Коко схватил меня за локоть, его глаза горели. – Что ты сделала с этой деревенщиной? Это же не та же самая Глафира, которая в кофейне самоваром распоряжалась! Она... она умная! У неё голос, как колокольчик, и она рассуждает о благородстве тишины! Чем ты её опоила?

– Ничем, Коко, – я усмехнулась. – Просто убрала от неё мать. Аграфена Саввишна своим авторитетом сплющила девочку в лепёшку, вот та и выдавала то, что от неё ждали: наглость и вульгарность. А внутри там, оказывается, весьма тонкая натура.

Николай задумчиво посмотрел на лестницу, ведущую наверх.

– Тонкая натура... А миловидное личико она откуда достала? Из своего ридикюля? Лизавета, а ведь она совсем не дурочка.

Когда Глафира вышла к нам, готовая ехать домой, Николай, к моему величайшему изумлению, расшаркался перед ней так, будто перед ним была как минимум графиня Воронцова.

– Глубокоуважаемая Глафира Аполлоновна, – он склонил голову, – туман на улице сгустился, а ваши каретные фонари, боюсь, дадут осечку. Позвольте мне в качестве жеста доброй воли нашей редакции проводить вас до дома?

Глафира вспыхнула, веснушки на её личике стали ярче, но она с достоинством кивнула. Я смотрела им вслед, и в голове мелькнула мысль:

«Ну, вот, Коко всё-таки решился штурмовать молочные реки.». Что ж, если он сможет оградить эту девочку от влияния матери, это будет лучший союз сезона.

Оставшись в одиночестве, я принялась за почту. Среди кучи анонимок и счетов мне попался конверт из желтоватой, очень дорогой бумаги с гербом, который я видела только в старых учебниках по геральдике.

«Милая Лизавета Платоновна, – писала старая графиня Браницкая, легендарная дама, державшая в страхе и обожании половину Петербурга ещё при покойном императоре Александре. – У меня случилась... неприятность, которую не решить ни молитвой, ни дуэлью. Жду вас завтра в моём загородном поместье. Конфиденциальность – это то единственное, что я готова купить за любые деньги.».

***

На следующий день я уже катилась в наёмном экипаже по направлению к Петергофской дороге. Поместье Браницких встретило меня тишиной и запахом увядающих роз. Сама графиня, иссохшая, как мумия, но с глазами, сверкающими двумя черными бриллиантами, приняла меня в библиотеке.

– Мой внук, – без предисловий начала она дрожащим от ярости голосом, – этот идиот, этот баран с титулом графа проиграл вчера в карты наше родовое поместье. Всё. Вот это самое кресло, эти книги и деревни. Проиграл господину, которого якобы нельзя называть!

– Имена свидетелей? – быстро спросила я. Мой мозг из будущего уже начал генерировать финансовую схему спасения.

– Весь закрытый клуб «Звезда». Завтра об этом узнает город. Но никто не узнает остальных участников игры.

– Простите, что перебиваю, графиня, но… отчего же все узнают, коли игроки закрытого клуба не озвучиваются?

–Род Браницких будет опозорен, имущество уйдет с молотка, – продолжила женщина, словно не услышав мой вопрос. Но потом подумала чуть и продолжила: – Завтра мы должны выехать из поместья. Это трудно скрыть, милая. И даже мой близкий и горячо любимый друг, военный министр, не сможет мне помочь в данном деле. Лизавета, вы умеете плести кружева из слов. И я уверена, что все это делаете вы. Мало того, вас мне посоветовал господин, обращавшийся к вам и довольный сим сотрудничеством. Сделайте что-нибудь!

Я подошла к окну, глядя на великолепный парк. Проигрыш в карты аннулировать нельзя – кодекс чести дворянства неумолим. Но можно изменить статус самого объекта.

– Графиня, – я обернулась, – мы не будем отрицать проигрыш. Мы сделаем его... бессмысленным. Нам нужна легенда, которую подтвердит ваш старый друг, военный министр.

– Какая легенда? – графиня подалась вперед.

– Поместье Браницких, – медленно произнесла я, – еще месяц назад было тайно заложено под «Секретный Проект Его Императорского Величества». Это стратегический объект для испытания новых... хм... ландшафтных укреплений. По секретному указу, который вы «забыли» упомянуть внуку, любая передача этой земли третьим лицам карается каторгой за разглашение государственной тайны. Надо сделать гербовую бумагу. Проиграны не деньги, а поместье! Так мы узнаем игрока, пустившего вашу жизнь под откос. Потому что он сам придет. Понимаете? А жаловаться в суд он не посмеет. Клуб закрыт, игроки тайны! Если он окажется умён и развалит наш фарс в пух и прах, то мы придумаем, как действовать дальше. И я лично постараюсь решить этот вопрос. Вы можете оформить такую бумагу?

Графиня прищурилась.

– Милая Елизавета, думаю, что да, если министр и правда, как обещал мне, сделает все возможное и невозможное. Но такого указа нет, и это легко проверить даже вовсе глупому человеку.

– Будет пара газет задним числом с публикациями» и намеком на «Высочайшее распоряжение №Х» и пустое место вместо цифр. Мы напишем, что министерство выкупает эту землю под нужды армии. И приказ содержится в строгой тайне. И окажется, что ваш внук, святая простота, проиграл то, что ему уже не принадлежало. Выигравший не посмеет судиться с «секретным проектом Императора». Он испугается Третьего отделения прежде, чем дойдет до нотариуса.

Графиня Браницкая долго смотрела на меня, а потом вдруг мелко, по-стариковски рассмеялась.

– Лизавета Платоновна, вы опасная женщина. Если когда-то вы хоть в чём-то станете нуждаться, я настаиваю, чтобы в первую очередь вы пришли ко мне. Слышите? Да, я не больно-то богата с такими наследниками, но уверена, вы знаете, что в этой жизни главное совсем не деньги, а люди! Вы придумали государственную тайну, чтобы спасти одного дурака. Но это сработает! Боже мой, это сработает!

Я уезжала из поместья с чувством выполненного долга. Репутация графини была спасена, внук-игрок обезврежен. Но радости на моей душе от решения этого вопроса не прибавилось. Моей душе требовалось сейчас обелить имя человека, о котором я думала беспрестанно.

Глава 19

Октябрь в Петербурге – это всегда сделка с дьяволом: ты еще надеешься на золото листвы, но ледяной ветер с Невы уже швыряет тебе в лицо первые колючие снежинки. Город начал белеть, приобретая тот торжественно-траурный вид, который так идет его гранитным набережным.

Я поправила меховую муфту и взглянула на Аркадия Столпянского. Сегодня я сама пригласила его на прогулку – жест, который заставил его буквально лучиться самодовольством. Он предложил маршрут по Невскому, мимо витрин дорогих лавок, где каждый прохожий мог видеть его в компании двух прелестных девушек.

– Лизавета Платоновна, признаюсь, ваш порыв стал для меня приятнейшим сюрпризом, – Аркадий чуть сильнее сжал мой локоть под лацканом своего безупречного пальто. – Я уж грешным делом подумал, что типографская сажа вытеснила из вашего сердца тягу к прекрасному.

– Ну что вы, Аркадий Викторович, – я улыбнулась, стараясь, чтобы мой голос не дрожал от холода и лёгкого раздражения. – Даже самой усердной пчёлке нужно иногда вылетать из улья, чтобы не забыть, как пахнет светская жизнь.

На самом деле моё сердце сейчас было не в центре города, а в нашем доме. Именно в этот час к папеньке должна была прибыть графиня Браницкая. Мы договорились об этом заранее: после того, как я помогла ей «юридически изящно» спасти родовое поместье от карточных долгов непутевого внука, старуха настояла на личном визите благодарности.

Для меня было критически важно, чтобы Аркадий не столкнулся с ней на пороге, если опять, как всегда, неожиданно, заявится в гости. Графиня – женщина прямая, и ее восторги по поводу моей «государственной мудрости» в вопросе фиктивных императорских залогов могли развалить всю мою легенду «наивной барышни-цветочницы».

Софья шла чуть поодаль, кутаясь в тёплый платок. Она ловила каждое моё слово, выполняя роль идеального прикрытия. Ей было неуютно под липким взглядом Столпянского, но она понимала: сегодня мы работаем на результат.

– Зайдёмте в «Доминик», – предложил Аркадий, когда снег начал падать гуще. – Горячий шоколад и небольшое дефиле среди публики вернут вам румянец.

Ресторан встретил нас теплом, запахом ванили и тихим гулом голосов. Мы устроились за угловым столиком. Пока Аркадий заказывал десерты с таким пафосом, будто утверждал меня для самого богатого раута, я погрузилась в свои мысли. Октябрь подходил к концу. А вместе с опадающими листьями у меня начало падать чувство уверенности. Да, газета приносила прибыль. Да, остальные дела тоже шли с явным успехом. Но новых крупных заказов не было уже неделю.

Страх, этот липкий спутник любого стартапа, шептал мне на ухо: «А что, если это всё? Что, если успех был случайным?». Деньги Шелестова лежали в сейфе нетронутым грузом. Я старательно изучала присланные им векселя, сравнивала почерки, но мошенническая схема Аглаи и ее кузена была выстроена дьявольски хитро.

Я даже рискнула обсудить это с отцом, не называя имён и представив всё как «сюжет для будущего романа». Папенька, несмотря на свою возвышенность, в финансовых вопросах был человеком старой закалки и острого ума.

– Лизанька, – сказал он тогда, потирая переносицу, – если этот твой герой – человек государев, инженер, проверяющий заводы, то деньги для него – дело второе. Репутация – вот его капитал. Пойми, человек, имеющий доступ к военным секретам и приемке оружия, не может иметь имидж игрока и банкрота. Его просто отстранят. Отправят в глушь, в какую-нибудь Ижевскую губернию, а то и вовсе под суд за неблагонадежность. Профессия инженера такого уровня требует кристальной прозрачности.

Меня тогда как током ударило. Я-то, дитя другого века, всё мерила суммами на счетах. А здесь потеря имени была страшнее потери кошелька. Евгений – гордый, прямой, привыкший к самодисциплине – сейчас стоял на краю пропасти. Если Аглая не признается, его карьере конец. Он будет вынужден уехать, сменить комфортное жильё на копеечную лачугу, лишиться дела всей жизни...

И тут я поймала себя на мысли, от которой у меня потеплели ладони под столом в «Доминике». Я не хотела, чтобы он уезжал. Эта его хмурая манера говорить, эти резкие скулы, этот взгляд человека, который не просит помощи, а требует справедливости... Он стал для меня чем-то вроде интеллектуального вызова, но этот вызов всё чаще приобретал черты глубоко личного интереса.

– Лизавета Платоновна, вы меня совсем не слушаете! – Аркадий слегка постучал ложечкой по блюдцу. – Я говорю о том, что на мануфактуре мы вводим новый цвет сукна – «Лондонский туман». Как вы считаете, пойдет ли он для офицерских шинелей?

– Безусловно, Аркадий Викторович, – ответила я невпопад, стараясь вернуть лицо. – Это очень... патриотично.

Мне вдруг стало легче. Если вопрос возврата денег отошел на второй план, значит, нужно бить по репутации врага. Закрытые клубы... Весь этот пафос чести, где господа не выдают друг друга, на самом деле – самая гнилая почва в Петербурге. Если Аглая и фон Штрих играют там по подложным документам, нарушая кодекс «джентльменского соглашения», это может стать их концом. Да и денег, как я понимаю, у него не осталось больше.

– Знаете, Аркадий, – я подалась вперед, и в моих глазах зажёгся огонёк, который Столпянский принял за интерес к своей персоне, – я всё чаще думаю о том, как устроены эти тайные игорные заведения. Там ведь вершатся судьбы, не правда ли? Люди проигрывают состояния, но долги отдают беспрекословно. В этом есть какая-то... зловещая романтика. Нам часто пишут о том, что люди проигрывают там целые состояния, и самое время их закрыть!

Аркадий довольно усмехнулся:

– Это мир мужчин, Лиза. Жестокий и честный. Там не место дамам, но я рад, что вы начинаете понимать структуру нашего общества.

«О, Аркадий, – подумала я, отпивая шоколад, – ты даже не представляешь, как скоро этот твой "мужской мир" столкнется с женской логикой и современным аудитом.».

Я надеялась, что графиня Браницкая уже покинула наш дом, оставив папеньке обещанную сумму в пухлом конверте. Эти деньги значительно увеличили сумму наших накоплений. Если заказы временно иссякли, значит, пора переходить в наступление самой. Снег за окном валил всё сильнее, укрывая Петербург белой простыней, под которой так удобно прятать любые следы.

Когда мы с Софьей вернулись домой, раскрасневшиеся от петербургского холода и до тошноты сытые ресторанными сладостями, в прихожей еще витал тонкий, едва уловимый аромат старинных духов «L’Heure Bleue» и сухой лаванды.

Так пахла графиня Браницкая – флюидами уходящей эпохи и якобы больших денег.

Я поспешно сбросила муфту на руки заспанной Марфутке и почти взбежала по лестнице в кабинет отца. Софья, понимая важность момента, осталась внизу, чтобы заняться самоваром и отвлечь слуг. Отец сидел в своём глубоком кресле, уставившись на пламя в камине. На дубовом бюро лежал увесистый кожаный ридикюль, из которого небрежно выглядывал край банковской расписки.

– Папенька? – я тихо подошла и положила руку ему на плечо. – Она была? Всё прошло гладко?

Платон Сергеевич вздрогнул, словно очнувшись от тяжелого сна, и слабо улыбнулся.

– Лизонька... Да, графиня была само очарование. Она назвала тебя «маленьким Бонапартом в юбке» за ту схему с императорским залогом. Она привезла... – он кивнул на ридикюль, – столько, что нам осталось собрать всего две части из шести, чтобы не просрочить платеж в январе.

Я выдохнула. Это была победа. Почти финишная прямая.

– Но почему ты такой печальный? – я присела на скамеечку у его ног. – Ведь тучи рассеиваются, отец. Мы почти свободны.

Он медленно покачал головой, и в неровном свете камина его морщины показались мне глубже, чем обычно.

– Свобода – это иллюзия, когда за тобой наблюдают в лорнет, дорогая. Пока вы гуляли, была не только графиня. Столпянский прислал в типографию своего поверенного, якобы с «дополнительными документами» по контракту. Но этот человек... он не бумаги смотрел, Лиза. Он выспрашивал у Фомича в цеху, часто ли к нам заезжают знатные господа без экипажей с гербами. Верный Фомич сам приехал и рассказал мне это.

– Верный? Ты же говорил, что никому верить нельзя! – вскинулась я.

– До того, как ты стала его героем, было нельзя. Можно сказать, что это ещё одна хорошая новость, – отец посмотрел в мои глаза с такой любовью и уважением, что я почувствовала что-то отдалённо похожее на теплоту к этому человеку.

Но замерла, чувствуя, как внутри всё заледенело от новости о проверке.

– Аркадий начал понимать схему нашей работы, – тихо продолжил отец, глядя на огонь. – Он не дурак, Лиза. Он видит, что доходы типографии несоразмерны официальным заказам. Он подозревает, что мы целенаправленно и скрытно собираем крупную сумму. И он задаётся вопросом: зачем? Чтобы выкупить векселя и разорвать помолвку? Или чтобы вложиться в дело, о котором он не знает?

Настроение рухнуло, как карточный домик. Радость от гонорара графини сменилась острой колючей тревогой. Аркадий Столпянский, играющий во «влюблённого опекуна», был опасен в своем гневе. Если он поймёт, что я использую его же методы, чтобы ускользнуть из его сетей, он не просто рассердится. Он уничтожит нас одним росчерком пера.

– Он будет ждать момента, чтобы поставить нам подножку, – прошептала я, глядя на ридикюль графини. – Теперь каждый наш шаг должен быть тише падения снежинки.

Глава 20

Мой относительный покой прекратился вместе с грохотом входной двери, отозвавшимся в поджилках у каждого наборщика. Ноябрьский ветер, злой и просолённый невской влагой, впустил в коридор Аркадия Столпянского.

Он не шёл – он чеканил шаг, и тяжесть его сапог по паркету звучала как приговор. Я стояла у верстака, проверяя оттиск свежей полосы, когда тень Аркадия накрыла рабочий стол. Он был бледен той мертвенной белизной, которая бывает у людей, сдерживающих вулканическое бешенство.

– Марш в кабинет, Лизавета Платоновна, – процедил он, не глядя на рабочих, которые мгновенно притихли, почуяв недоброе. – Живо.

Я медленно, стараясь не выдать дрожи в руках, отложила лист.

– Аркадий, ваш тон неуместен в приличном обществе. Если вы пришли обсуждать меню нашего свадебного ужина, то сейчас не время.

– В кабинет! – рявкнул он так, что Фомич в углу уронил кассу с литерами.

Пытаясь сохранить остатки достоинства, я направилась в свою обитель. Мы вошли. Дверь захлопнулась с таким остервенением, что портрет дедушки над бюро жалобно звякнул рамой.

Столпянский не раздевался. Он стоял посреди комнаты в расстёгнутом пальто, похожий на огромного чёрного грача, увидевшего в пашне жирного червя.

– Вы за кого меня держите, Лиза? – начал он, и голос его вибрировал от сарказма. – Вы полагали, что я, человек, имеющий уши в каждом приличном и неприличном доме Петербурга, не узнаю о ваших полуночных вояжах в закрытых каретах? С кем вы встречаетесь? С Шелестовым? С этим обанкротившимся пропойцей, чьё имя порядочные люди предпочитают не произносить вслух, чтобы не заразиться неудачей?

Я прислонилась к краю стола, скрестив руки на груди. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставила себя смотреть прямо в глаза озверевшему женишку.

– Евгений Шелестов – мой клиент, Аркадий Викторович. Как и многие другие. Его дело запутано, и я, как издатель прогрессивного листка, имею право…

– Молчать! – он ударил кулаком по бюро, и чернильница подпрыгнула. – Клиент? Вы вообразили себя мессией в чепце? Вы думаете, я не вижу, чем вы здесь занимаетесь? Эти ваши «консультации», эти визиты графинь и купчих… Вы собираете деньги, Лиза. Вы потрошите петербургское тщеславие, чтобы выкупить свою свободу! Он подошёл вплотную, обдав меня запахом табака и холода. Его лицо исказилось. – Но вы забываетесь. Вы заигрались в предпринимательницу. Слушайте меня внимательно: завтра же вы прекращаете эти «игры в сыщиков». Никакого Шелестова. Никаких тайных счетов. Иначе я уничтожу эту лавочку. Я просто продам типографию с молотка, и вы с вашим блаженным папенькой окажетесь на улице в одном исподнем.

Я горько усмехнулась.

– Вы не можете. Вы сами говорили, что типография – часть моего приданого, гарант нашей сделки.

– Да мне плевать на сделку, если невеста выставляет меня дураком перед всем светом! – он почти орал, брызгая слюной. – Вы думаете, я не справлюсь с парой кредиторов? Да, шестьдесят процентов вашего долга принадлежит мне, я купил его, чтобы держать вас за горло! Но остальные сорок процентов у людей, которые сделают всё, что я им прикажу. Стоит мне шепнуть, и они предъявят векселя к оплате завтра к полудню. Вы пойдете по миру, Лиза! Слышите? По миру!

Я замерла. Шестьдесят процентов? Не сто? В голове мгновенно щёлкнули счёты. Всё это время я жила в убеждении, что мы полностью в его власти, что вся колоссальная сумма долга сосредоточена в одних руках. А Столпянский в порыве ярости только что выдал мне свою самую уязвимую карту.

– Сорок процентов... – повторила я шепотом, и на моих губах появилась холодная злая улыбка. – Значит, вы не единоличный хозяин нашей судьбы, Аркадий? Его глаза налились кровью.

– Вы смеете торговаться со мной? Со мной?!

– Я смею указывать вам на дверь! – я выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает праведная ярость женщины из двадцать первого века, которую пытаются дрессировать, как пуделя.

– Убирайтесь. Прямо сейчас. Если вы считаете, что можете орать на меня в моём же доме и угрожать разорением моей семье, то вы ошиблись адресом. Ищите себе бессловесную куклу. А МНЕ такой муж – мелочный, злобный и подозрительный – и подавно не нужен!

– Лизавета! – он задохнулся от возмущения, его пальцы судорожно вцепились в трость. Казалось, он сейчас замахнётся, но мой ледяной взгляд остановил его.

– Вон! – я указала на дверь. – Или я прикажу Фомичу выставить вас силой. Поверьте, у него тяжелые руки и полное отсутствие пиетета перед титулами.

Аркадий задыхался, его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Он круто развернулся, едва не сбив стул, и вылетел из кабинета. Через мгновение снизу донесся грохот каретной дверцы и яростный окрик кучера. Я стояла, тяжело дыша, чувствуя, как мелко дрожат колени. Дверь за моей спиной тихо скрипнула.

Из-за ширмы вышла Софья – бледная, с огромными глазами, полными слёз. Она тут же кинулась ко мне и крепко обняла.

– Лиза... Боже мой, Лиза... – всхлипнула она. – Ты его прогнала. Ты правда его прогнала. Мы теперь спокойно жить не сможем, он же мстительный и коварный.

– Спокойно мы и так не жили, Соня, – я погладила её по голове, а сама уже лихорадочно соображала. – Мы жили в клетке. А теперь у клетки отвалилась одна стенка. Сорок процентов! Господи, какая же я дура, что не заставила отца показать мне реестр кредиторов раньше!

– Он убьёт газету, – прошептала подруга.

– Пусть попробует, – я отстранилась и посмотрела на неё с новообретённой решимостью. – Собирайся. Мы едем домой. Мне нужно серьёзно поговорить с папенькой.

Дома застать отца оказалось несложно – он пребывал в меланхолии в своей библиотеке. Когда я ворвалась к нему, запыхавшаяся и решительная, он даже выронил книгу.

– Отец, – я села напротив него прямо в пальто. – Скажи мне правду. Долг Столпянскому – это не вся наша задолженность?

Платон Сергеевич вздохнул, потирая виски.

– Лизонька, ну конечно, нет... Я же говорил тебе летом, когда мы сидели в саду, и Аркадий привозил бумаги. Мы тогда еще векселя подписывали для Смирнова и братьев Поповых. Шестьдесят процентов Аркадию, как главному гаранту, а сорок...

– Я, видимо, была так оглушена цифрами и необходимостью замужества, что мозг просто отказался воспринимать детали, – я закрыла глаза руками. – Прости меня, папенька. Я была невнимательна. Но сейчас это не важно.

Я обняла его, прижавшись щекой к его колючей щеке.

– Это же чудесно, отец! Это же к лучшему! Ты понимаешь, что, если мы выкупим те сорок процентов у мелких кредиторов, Столпянский потеряет решающий голос? Он не сможет единолично объявить нас банкротами! И нам осталось набрать совсем скромную сумму, учитывая гонорар графини и аванс Шелестова. Отец смотрел на меня с зарождающейся надеждой, которая вытесняла плескавший до этого страх.

– Но Аркадий... он ведь не отдаст тебя так просто, Лиза. Он считает тебя своей собственностью.

– Пусть считает, – я хищно улыбнулась. – Собственность имеет свойство ускользать, если у неё появляется толковый адвокат... или очень дерзкая девица с печатным станком под боком. Мы близки к финалу, папа. Очень близки.

Через пару часов я сидела в уютном закутке ателье мадам Жюли – той самой модистки, чей бизнес я вытащила из долговой ямы парой метких статей. Она прислала записку, что моё новое платье, изготовленное в подарок, и остаток её оплаты она готова отдать уже сегодня. Я, чтобы не метаться по дому рассерженным львом, отправилась в царство красоты и моды.

Теперь Жюли смотрела на меня не просто как на издательницу, а как на добрую фею, облачённую в строгое дорожное платье.

– Лизавета Платоновна, душа моя, – Жюли изящным движением поставила передо мной чашку из тончайшего фарфора, – я ведь не только причитающиеся вам процент и платье хотела отдать...

Она придвинула ко мне пухлый конверт, туго набитый деньгами – мой честный заработок за продвижение её мастерской. Но рука модистки замерла на бумаге, а сама она подалась ближе. В глазах Жюли зажёгся тот самый специфический блеск, который я научилась узнавать за версту. Блеск обладания тайной.

– Вы ведь печатали в прошлом месяце о господине Шелестове? – вкрадчиво начала она, понизив голос до заговорщического шепота. – Ох, и наделали вы шуму! Весь свет гудел. Так вот, должна вам сказать по секрету… Его жена Аглая, моя почтенная клиентка. И бог мой, эта женщина – истинная мученица в глазах общества. Я сделала глоток чая, стараясь, чтобы фарфор не звякнул о зубы. Внутри всё натянулось как тетива.

– Мученица? – я приподняла бровь, изображая лёгкую скуку. – Свет, кажется, называет её святой из-за преданности больному кузену, если я ничего не путаю?

– О, именно! – Жюли всплеснула руками, едва не опрокинув сахарницу. – Бедный молодой человек фон Штрих. У него ведь отказали ноги, представляете? Какой удар! Он так красив, так деликатен… Аглая привозила его ко мне дважды в закрытой коляске, чтобы я лично сняла мерку для новых бархатных халатов и домашних жилетов. Он сидит, бедняжка, укрытый собольим пледом, бледный как полотно, едва дышит. Такая беда в семье, где муженёк – известный мот и бабник, который только и знает, что проигрывать состояние в клубах!

Я внимательно посмотрела на Жюли, ловя каждое изменение её мимики.

– И что же, он действительно выглядит так, будто одной ногой в могиле?

Жюли замялась, сосредоточенно нарезая лимон, словно от этого зависела её жизнь.

– Знаете, что странно… Моя близкая подруга, жена аптекаря с Невского, чьё заведение Аглая посещает еженедельно, на днях заходила ко мне на примерку. Мы разговорились. Аглая закупает лекарства огромными партиями, но аптекарь в полном недоумении. Она берёт вовсе не капли от боли в суставах и не настойки для сна.

– А что же она берёт? – я подалась вперед, чувствуя, как моя новая знакомая почти звенит от возможности поделиться сплетней.

– Она берет театральные белила в промышленных масштабах и специальные составы для искусственного обесцвечивания кожи, – шёпотом выпалила Жюли, оглядываясь на дверь. – Те самые, которыми актеры пользуются, чтобы изобразить мертвецов или глубоких стариков. А ещё спиртовые притирки, которые намертво стягивают кожу, придавая лицу измождённый пергаментный вид. Это ведь может значить, что его болезнь – притворство?

В моей голове будто взорвалась петарда. Образ «умирающего родственника» был мастерским, циничным маскарадом. Кузен не был болен, он был загримирован по всем правилам сценического искусства. Люди видели его издали, допустим, в открытом экипаже, и не смели сомневаться.

– Жюли, вы даже не представляете, какую неоценимую услугу мне оказали, – я медленно поставила чашку, чувствуя, как азарт расследования вытесняет усталость.

Значит, «святая» Аглая просто ежедневно рисует болезнь на лице своего сообщника. Это гениально и просто: пока Шелестов не смеет выставить «умирающего» гостя из дома, боясь общественного порицания, этот «призрак» в бархатном халате помогает Аглае обчищать карманы мужа. Общество захлёбывается слезами сочувствия к женщине, ухаживающей за инвалидом. А «инвалид» тем временем преспокойно обналичивает поддельные векселя.

У меня был ключ к уничтожению этой лживой идиллии. Оставалось только понять, как заставить «больного» встать и пойти на глазах у всего Петербурга. Мне нужно было как-то выманить их из дома!