Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

Глава 42

В этот миг мир за перегородками затих. Грохот станков отдалился, превратившись в мерный рокот прибоя. А всё, что имело значение, сосредоточилось здесь, в пространстве между мной и Евгением. Я буквально задохнулась от нежности. Это было новое, совершенно незнакомое чувство, которое раньше я считала уделом сентиментальных романов.

Но когда Шелестов вдруг резко встал – порывисто, почти отчаянно – и, обхватив меня за плечи, прижал к себе, я поняла, что пропала. Всё моё напускное хладнокровие, вся броня «сильной женщины» осыпались к ногам бесполезной шелухой. Я замерла в его руках, боясь пошевелиться. Мне хотелось не просто запомнить этот момент, а насладиться им, впитать его запах – смесь морозного воздуха, дорогого табака и едва уловимых ноток его одеколона.

Как иссохший, забытый в пустыне цветок жадно впитывает первые тяжёлые капли дождя, стараясь не упустить ни единой молекулы влаги, так и я прильнула к нему, чувствуя биение сердца. Оно частило, вторя моему собственному.

– Лиза... – его голос прозвучал глухо у моего виска. – Я через пару дней должен отбыть в Москву. Дела не терпят, но это всего на неделю. Вы же знаете, жизнь моя такова... вечно в разъездах, вечно в пути.

Он чуть отстранился, но не выпустил моих ладоней. Пальцы, сильные и тёплые переплелись с моими, удерживая в этом хрупком круге безопасности.

– Да, – прошептала я, глядя на его губы. – И я... я буду вас ждать.

Евгений внимательно посмотрел на меня. В его глубоко посаженных глазах сейчас светился какой-то странный, внутренний свет – смесь триумфа и бесконечной преданности.

– В таком случае у меня есть предложение, – он чуть прищурился, и в уголках глаз собрались знакомые мне ироничные морщинки. – Давайте объявим о нашей помолвке завтра же. Прямо с утра. Пусть у этого города будут свежие сплетни для вашей новой газеты. Я ведь правильно усвоил ваши уроки? Чем больше о ком-то судят, тем выше интерес публики?

Я смотрела в лицо будущего мужа и не верила, что это происходит наяву. После недавнего кошмара, после липких слов Столпянского, этот человек предлагал мне своё имя, как щит. И делал это так легко, будто мы обсуждали заголовок для колонки объявлений.

– Все верно, Евгений, – я горько усмехнулась. – Но стоит ли нам сейчас привлекать к себе столько внимания? Вы понимаете, что на вас выльют не меньше грязи, чем на меня?

– Значит, завтра! – перебил он мой поток сомнений, игнорируя вопрос о грязи. – Лизавета Платоновна, вы согласны стать моей женой официально?

– Значит, завтра! – я выпрямилась, чувствуя, как за плечами расправляются невидимые крылья. – Нам сейчас жизненно необходим любой громкий инфоповод, чтобы удержаться на плаву и заставить Петербург захлебнуться от удивления.

Я улыбнулась, и в ту же секунду он наклонился. Это был не вежливый поцелуй жениха из приличного общества. Медленный, мучительно страстный, он вымел из моей головы последние крупицы страха. Все сомнения таяли и стекали каплями, как весенний снег под ярым солнцем. Земля уходила из-под ног, но мне было нестрашно падать, пока была в его объятьях.

– О!.. – только и смогла выдохнуть я, когда он, наконец, отстранился. Щеки горели, а дыхание сбилось окончательно.

– Простите, – Евгений лукаво склонил голову набок. – Но я подумал... Раз уж наша репутация чужими усилиями и так скатилась ниже некуда, то не стоит отказывать себе в простых человеческих радостях. Нам всё равно уже нечего терять, не так ли?

Его глаза смеялись. Этот невыносимый, чудесный человек превратил нашу трагедию в фарс, в котором мы распоряжались ролями по своему усмотрению. Я не выдержала и захохотала. Громко, искренне, до слез. Он подхватил мой хохот, и наши голоса зазвенели под высокими сводами ангара, заставляя рабочих на мгновение замолчать и переглянуться.

В ту минуту я возблагодарила всех богов – и тех, что остались в моем прошлом мире, и тех, что правили здесь. За то, что сквозь тьму, предательство и нестерпимую тяжесть этого времени они привели меня к человеку с таким немыслимым юмором, с таким прямым взглядом и с таким огромным сердцем. Рядом с ним я больше не была просто Елизаветой. Я была женщиной, которую любят наперекор всему свету и здравому смыслу.

***

Город гудел. Стоило только типографским станкам выплюнуть первый тираж с объявлением о нашей помолвке, как сонные столичные сплетни сменились истошным возмущением и бурным восторгом. Имя Евгения Шелестова рядом с моим – это была пощёчина всему обществу, которое уже приготовилось смаковать мое «падение».

Я решила рискнуть всем. Мы увеличили тираж на тридцать процентов, и Фомич только крякнул, понимая, что работать придётся всю ночь. Но к полудню я поняла свою ошибку: нужно было увеличивать на все пятьдесят! Газета расходилась, как горячие пирожки в морозный полдень. У входа в типографию выстроилась очередь из посыльных и разносчиков газет. Мальчишки толкались, кричали, вырывали друг у друга пачки, еще пахнущие свежей краской.

Чтобы не терять драгоценные часы, нам пришлось нанять целую кавалькаду экипажей. Мы загружали их доверху и отправляли в лавки и магазины, с которыми успели договориться о хранении. Петербург хотел знать правду. Или, по крайней мере, самую скандальную её версию. Теперь я снова была невестой.

Свадьба была назначена на дни после Рождества. Все знакомые и незнакомые шептались по углам: «Как же так? Счастье любит тишину! Зачем такая огласка?». А я лишь смеялась им в лицо.

Счастье не любит тишину. Тишину любит заговор, подлость и страх. А счастье любит искренность, задорный смех и объятия! Счастье любит истину, какой бы неудобной она ни казалась!

Через три дня после того, как карета унесла Евгения в Москву, я нанесла свой главный удар. В «Свете Петербурга» вышла колонка, где сухими хлесткими фактами было описано, как Аркадий Павлович Столпянский спланировал гнусную сцену в доходном доме. Я не оправдывалась. Я обвиняла. Тираж взлетел на пятьдесят процентов. Газеты смели с прилавков до обеда.

Говорили, что Столпянский, прочитав номер, разбил вазой окно. А потом уехал из города.

Вечером дома, в нашей уютной столовой Коко и Софья с азартом обсуждали эффект разорвавшейся бомбы.

– Лиза, это гениально! – Николай восторженно размахивал свежим номером, едва не опрокинув кофейник.

– Обычно в таких случаях барышни запираются в деревне и вяжут носки от стыда, а ты... ты превратила свой «позор» в капитал! Город в шоке. Половина дам тебя ненавидит за дерзость, вторая половина втайне завидует твоей хватке. А самые умные, как правило, это те матроны, что уже вкусили соль жизни… они тебя уважают, сестрица!

– Она просто чувствует ритм города, Коко, – повторила мои слова Софья, хитро прищуриваясь и прихлёбывая чай. – Весь Петербург привык, что неудобства заминают, прячут под ковер, шепчутся за веерами. А Лиза выставила это на витрину и заставила “платить за вход”.

– Неужели тебе совсем не страшно, Лиза? – спросил папенька, глядя на меня с какой-то новой взрослой гордостью. – Ты ведь на тропе войны с самым влиятельным интриганом города.

– Раньше мне было страшно потерять имя, папа, – ответила, чувствуя невероятную лёгкость. – Но потом поняла, что его мне дал ты, а я его только укрепила. И как его можно потерять? Это ведь не ключи, не вексель. А ещё есть люди, которые подставили мне плечо, когда все остальные ждали моего падения. Пусть судачат. Пока они говорят о нас, они покупают наши газеты. А значит, мы побеждаем.

В ту ночь я засыпала с улыбкой. Хотя знала, что Столпянский ещё не повержен окончательно, но его яд больше не действовал на меня. Я была свободна. Я была влюблена. И я была хозяйкой собственной судьбы.

Среда ознаменовалась запуском самого амбициозного, коммерчески выверенного и гомерически смешного предприятия в истории нашей газеты.

Проект «Замуж за генерала» перестал быть просто каракулями в моем блокноте и обрёл плоть в виде тринадцати женщин, готовых вцепиться друг другу в чепчики ради призрачного шанса стать генеральшей. Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев, за эти дни раздулся от важности до размеров готового ко взлёту дирижабля.

Он являлся на смотры в парадном мундире, ордена на котором звякали, точно монеты в кассовом аппарате, при каждом глубоком вдохе. Аристарх принимал невест в моей малой гостиной, восседая в глубоком кресле с такой миной, будто он по меньшей мере принц Персии, выбирающий жемчужину в свой гарем, а не отставной служака с одышкой и страстью к жирным гусям.

– Лизавета Платоновна, душа моя, – шептал он мне, прикрывая рот пухлой ладонью, пока очередная претендентка, бледная Надежда Дмитриевна, дрожащими пальцами терзала фортепиано, – у этой барышни лодыжки... как бы это выразиться по-военному... излишне кавалерийские. А мне нужен изыск! Тонкий стан, полёт фантазии! У меня за душой столько неизбытой нежности, что я имею полное право требовать лебединой грации за свои душевные качества!

Я едва сдерживала смех, кусая губы. «Лебединая грация» при генеральском темпераменте и его габаритах выглядела бы как минимум комично, но я только понимающе кивала, занося пометки в журнал.

– Генерал, – вкрадчиво отвечала я, понизив голос, – Наденька, между прочим, великолепно печёт кулебяки на двенадцать углов. Путь к сердцу героя, как известно всем классикам, лежит через...

– Кулебяки я и у повара поем! – отрезал он, выставляя вперёд капризную нижнюю губу. – Мне нужен блеск! Чтобы весь Петербург лопнул от зависти, когда я введу её в залу. Чтобы граф Васильев подавился своим лорнетом!

Следующей в зал впорхнула вдова коллежского асессора, дама лет сорока пяти, с таким решительным взглядом, что генерал невольно втянулся в кресло, словно пытаясь стать меньше. Она не стала ни петь, ни пускать томные взгляды. Она просто встала посреди комнаты, поправила строгий чепец и начала чеканить:

– Варвара Марковна Верещагина!. Зубы свои все до единого. Приданое в целости, деревенька под Тулой не заложена. Характер имею кремень, по пустякам не плачу, в обмороки от политики не падаю.

Почечуев заёрзал, воротник мундира явно стал ему тесен. По-моему, он всерьез испугался, что эта «номинантка» прямо сейчас скомандует ему «смирно», выбьет трубку из рук и отведёт к алтарю под конвоем, не дожидаясь финала проекта.

– Э-э... спасибо, сударыня, мы... мы занесём вас в список «особо надежных резервистов», – пробормотал он, нервно теребя аксельбант.

Мои же дни превратились в бесконечный марафон по ресторанам и модным лавкам. Я врывалась в лучшие заведения города с таким видом, будто принесла им ключи от государственного казначейства. Переговоры напоминали военные действия.

– Господин Кюба, – говорила я, медленно снимая перчатки и глядя прямо в глаза владельцу знаменитого ресторана, – вы ведь хотите, чтобы о вашем новом зимнем меню говорили в каждом доме от Мойки до самой Москвы? Мой проект – это не просто званый обед. Это сцена! Театр! Каждое платье наших участниц, каждый бокал шампанского, выпитый ими под вашими сводами, будет описан в газете с таким упоением, что завтра у ваших дверей выстроится очередь из подражателей. Это лучшая реклама, которую можно купить за деньги. А я предлагаю вам ее... за символическую скидку в девяносто процентов и лучший стол в центре зала на весь декабрь.

Кюба пытался что-то возразить про убытки, но я перебила его коротким жестом: – Либо вы в деле, либо я иду в «Медведь». И завтра все узнают, что у них трюфели свежее, а официанты учтивее. Выбирайте.

Хозяин ресторана сдался через пять минут. С модистками было ещё веселее. Мадам Жозефина поначалу кривила губы, взирая на моих подопечных, но когда я объяснила схему, её глаза загорелись истинно хищным профессиональным огнем.

– Лизавета Платоновна, вы – дьявол в юбке! – воскликнула она, уже прилаживая к одной из моих «невест» измерительную ленту. – Если я сошью ей платье с таким декольте, что генерал забудет, как его зовут, а ко мне прибегут все старые девы города! Это будет скандал! А значит, грандиозный успех!

Я выходила из ателье, чувствуя, как внутри всё поёт. Мы не просто делали газету. Мы переписывали правила игры этого скучного, застёгнутого на все пуговицы города. И самое приятное было в том, что генерал Почечуев, искренне считая себя главным режиссером, на самом деле был лишь самым дорогим экспонатом в моей витрине.

Глава 43

Город не просто гудел – он вибрировал от нетерпения. Едва первые оттиски нашего спецвыпуска «Замуж за генерала» покинули типографию, на перекрестках Невского, у зеркальных витрин модных кондитерских и в тесных, пропахших махоркой очередях к водогреям – везде, решительно везде зашелестели серые страницы. Проект стал притчей во языцех, затмив даже инфляцию и слухи о государственных займах.

Мальчишки-газетчики, охрипшие от морозного воздуха и азарта, носились по обледенелым мостовым, размахивая свежими номерами и выкрикивая на всю Ивановскую: «Сенсация! Последний бастион пал! Кто покорит сердце героя Чесмы и Измаила? Читайте интимные подробности выбора Аристарха Саввича, кавалера всех орденов и покорителя сердец!»!

Сам виновник торжества, Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский, человек, чья фамилия была столь же длинной и тяжеловесной, как и его триумфальный путь к Дунаю, за эти дни окончательно уверовал в свою исключительность. Он превратился в главного актёра империи, играющего пьесу «Одинокий Лев в поисках Львицы».

Вечером, когда сумерки густо засинели за окнами нашего дома, он буквально ввалился в гостиную с покрасневшим лицом, распространяя вокруг облако дорогого коньяка.

– Лизавета Платоновна! Платон Кузьмич! – взревел он с порога, едва не сбив с ног Марфу, подававшую самовар. Театральным жестом он прижал пухлую, затянутую в белую перчатку ладонь к широкой груди, прямо поверх орденской ленты.

– Вы не представляете, какой сокрушительной силы удар нанесла мне коварная судьба в обманчиво нежном облике девицы Перепёлкиной!

Отец, уютно устроившийся у камина с бокалом старого хереса, едва не поперхнулся и поспешно поставил напиток на столик.

– Что же случилось, Аристарх Саввич? – с плохо скрываемой ухмылкой осведомился он. – Неужто барышня отказала в аудиенции самому Задунайскому? Или, упаси боже, не оценила блеска ваших эполет?

– О, если бы! – генерал вдруг шмыгнул носом, и в его глазах, к нашему полному изумлению, заблестели настоящие крупные слезы. Он плюхнулся в кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом.

– Она... она заговорила со мной о тактике ведения осадного боя под Плевной! Представьте себе: сидит этот ангел, кудри золотые, как пшеница на закате, глазки – девственные васильки в утренней росе... губы – чистый бантик! Я уже готов был пасть к её ногам, а она вдруг спрашивает: «А правда ли, генерал, что при Задунайском переходе вы допустили тактическую ошибку, не использовав обходной манёвр левым флангом?».

Тут голос Аристарха Саввича сорвался. Он выхватил из кармана огромный батистовый платок и громко высморкался, сотрясая стены.

– Я... я едва не разрыдался прямо в её кружевной ридикюль! Это же святотатство, Платон! Женщина должна пахнуть розами, лавандовой пудрой и лёгкой недосказанностью, а не пороховым дымом и параграфами устава! Красота обязана быть бездумно-прекрасной, стихийной, неоспоримой, а тут... стратегия! Она считала мои пушки! Вы понимаете? Она подвергла сомнению мой левый фланг!

Отец не выдержал. Он откинул голову на расшитую спинку кресла и захохотал так громко и искренне, что хрустальные подвески на люстре начали мелодично позвякивать в такт его веселью. Он смеялся до слез, до колик, прижимая платок к глазам, в то время как генерал, воодушевленный такой живой реакцией зрителя, продолжал расписывать свои душевные терзания, картинно вскидывая руки к потолку.

– Она посягнула на святое! – причитал генерал, чья нижняя губа обиженно дрожала. – Она лишила меня ореола единственного тактика в этой комнате! Вычёркивайте её, Лизавета, немедленно калёным железом выжигайте из списка невест! Нам нужны любящие сердца, а не генеральные штабы в кружевных чепчиках! Я хочу быть героем, а не объектом для военно-полевого консилиума!

Я хохотала вместе с ними, чувствуя, как долгожданная искристая лёгкость наконец-то заполняет пространство нашего дома, вытесняя липкий страх последних недель. Казалось, жизнь превращается в гротескный фарс, в котором мы – режиссеры.

За ужином, когда основное веселье поутихло и мы перешли к нежной яблочной пастиле и крепкому чаю, Николай, с недавних пор ставший сдержанным и серьёзным Коко, вдруг отложил десертную ложечку. Звон серебра о тонкий фарфор в наступившей тишине прозвучал, как сухой выстрел стартового пистолета.

– Папенька, Лиза… Друзья мои, – начал он, и я заметила, как его пальцы нервно сжали край скатерти. Голос, обычно твёрдый, слегка дрогнул. – Я хотел бы сделать важное объявление. На днях... скорее всего, уже завтра, я хочу познакомить вас кое с кем. Один крайне важный для меня человек изъявил горячее желание войти в наш дом и быть представленным семье.

В столовой воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как в углу методично тикают старинные напольные часы и как трещит догорающая свеча. Мы с отцом замерли и обменялись мгновенными взглядами. Софья, сидевшая напротив, так и застыла с недонесённой до губ чашкой чая. В воздухе отчётливо запахло новостью, которая грозила перевернуть наш только что обретенный покой.

Николай встал из-за стола, начал вышагивать и остановился посреди столовой, заложив руки за спину. Вид у брата был такой, будто он только что единолично взял неприступную крепость, а теперь ждёт, когда поднесут ключи на бархатной подушке.

– Я пригласил их на завтра, – буднично повторил Коко, хотя в углах губ плясала торжествующая усмешка. – Свою невесту и её почтенных родителей. На официальный обед. Прошу приготовить побольше расстегаев и не поскупиться на стерлядь.

Мы с отцом синхронно выронили приборы. Генерал Почечуев-Задунайский, собиравшийся отправить в рот внушительный кусок буженины, так и замер с открытым ртом, напоминая садовую скульптуру. Мы снова переглянулись, и в этом обмене взглядами читалось всё: от «он сошёл с ума» до «неужели это правда?».

Я судорожно пыталась сообразить, какая именно из безумных девиц Петербурга могла пойти на такой шаг. Наша семья сейчас – оплот греха, цитадель подмоченной репутации и живая мишень для газетных пасквилей. Любые благоразумные родители, завидев Николая на горизонте, должны были запереть дочь в чулане на семь замков и перекрестить дверь.

– Николя, голубчик, – подал голос отец, осторожно отставляя тарелку. – Ты понимаешь, что говоришь? Твоя... невеста? У нас тут, знаешь ли, не самое подходящее время для смотрин. Нас в приличные дома с чёрного хода не пустят, а ты к нам гостей зазываешь?

– Папа, чувства наши искренни и прошли проверку сплетнями, – Николай гордо вскинул подбородок. – Я не отступлю ни на шаг. Свадьбе быть, и никакие кривотолки нам не помеха. Мы выше этого!

Я не выдержала и язвительно уточнила, припомнив наши пустые счета и ту призрачную надежду, на которой держалась типография:

– А то, что у нас денег нет, не смущает? На что мы твоё торжество праздновать будем? На обрезки газетной бумаги? Или пригласим гостей подышать воздухом в наш пустой погреб?

Коко ничуть не смутился. Он отвесил изящный, почти издевательский поклон в сторону отца и меня.

– Отец невесты берет все расходы на себя. Он настоял, что такая партия достойна самого пышного празднества, невзирая на временные... хм... затруднения нашего благородного семейства.

– Вот это да! – выдохнул генерал Почечуев, наконец-то проглотив буженину. – Вот это поворот, малец! Обскакал старика! Мне тут в кулебяках отказывают, а ему свадьбу за чужой счет сервируют! Кто же этот святой человек, готовый выдать дочь за нашего сорвиголову?

Я смотрела на брата, лихорадочно перебирая в уме всех известных мне девиц, с которыми он мог пересекаться. Но Николя не был замечен ни на одном балу, ни в одной ложе театра с кем-то определённым. Он всегда порхал, как мотылек, болтая и смеясь.

– Кто она, Николай? – наконец спросила я, чувствуя, как под ложечкой начинает сосать от нехорошего предчувствия.

– Это Глафира Ложкина, – с нескрываемой гордостью, почти вызовом ответил он.

В комнате стало слышно, как скрипит от ветра ветка за окном. Ложкина. Та самая Глафира, дочка богатейшего купца с маслобойнями, над которой Николай смеялся до икоты после их первой встречи?

Я вспомнила тот вечер: он описывал её наряды, её манеру смеяться, похожую на ржание молодой кобылицы, и обещал жениться на девушке только в том случае, если получит официальное разрешение издеваться над ней всю оставшуюся жизнь.

– Николя, братец, – я медленно поднялась со стула, не сводя с него глаз. – Я ведь помню наш договор. Я брала с тебя обещание жениться на купеческой дочери, только если ты будешь вести себя как последний прохвост, напрочь забыв о приличиях. Ты вёл себя так? Ты её эпатировал?

Николай вдруг смягчился. Из его взгляда исчезла колючая насмешка, и на мгновение я увидела того маленького мальчика, который, как он рассказал недавно, приносил Лизе раненых воробьёв.

– Нет, сестрица. Всё было в рамках приличий. На удивление даже для меня самого. Мы... мы просто начали говорить. И оказалось, что под её смешными чепцами скрывается душа куда более живая, чем у всех балерин Петербурга. А самое главное – мы любим друг друга. По-настоящему.

Генерал Почечуев тяжело вздохнул, глядя в свой бокал.

– Любовь... – пробормотал он. – Осада снята без единого выстрела. Лизавета, пишите в номер: "Ложкина и Николя – союз сплетен и масла!". Тьфу ты, я хотел сказать: золота и чести!

Я села обратно, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Мой язвительный брат, мой критик и соратник нашёл своё счастье там, где меньше всего искал. Это было так неожиданно и так... правильно.

– Ну что ж, – сказала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. – Будем готовить стерлядь. Если Ложкины и сейчас плюют на все, через что мы прошли, значит, люди адекватные и… значит, это действительно любовь.