Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 20 страниц)

Глава 11.

Марфутка, запыхавшись, влетела в мою спальню с конвертом, благоухающим не лавандой, как у приличных дам, а тяжёлым табаком и каким-то казенным сургучом.

– Барышня Лизавета Платоновна! Мальчишка принёс, велел в руки отдать. Сказал: дело жизни и смерти, не меньше! Я отложила перо. Ночные смены в редакции «Светского Петербурга», которые я называла «креативными штурмами», а папенька – «бесовством» давали о себе знать тёмными кругами под глазами, но адреналин перекрывал усталость.

– «Милостивая государыня Елизавета Платоновна, – прочитала я вслух, игнорируя любопытный нос Марфутки. – Наслышан о вашем... неординарном подходе к исправлению досадных недоразумений в обществе. Умоляю о встрече сегодня в три часа пополудни в Летнем саду у фельдмаршальского выхода. Вопрос чести и карьеры. Оплату гарантирую в любом эквиваленте, какой сочтёте достойным.».

Подписи не было, только инициал «К.».

– Интрига, – пробормотала я, чувствуя, как внутри просыпается азарт пиарщика, учуявшего крупный бюджет.

– Софья! Собирайся, мы идем гулять.

– Опять твои «дела»? – Софья заглянула в комнату, поправляя чепец. За последнюю неделю моя подруга изменилась: в глазах появился блеск, а в движениях – решительность. Она больше не боялась светских сплетен, она начала ими управлять вместе со мной.

– Лиза, папенька решит, что мы ищем женихов в Летнем саду.

– Скажем, что ловим вдохновение для колонки об осенней моде. Вперёд!

Летний сад встретил нас шуршанием золотой листвы и чопорными взглядами прогуливающейся публики. Мы с Софьей шли под руку, изображая двух невинных граций, хотя на самом деле я сканировала пространство не хуже радара. У фельдмаршальского выхода, прислонившись к мраморной статуе, которая выглядела куда более жизнерадостной, чем он сам, стоял мужчина.

Лет сорока, в мундире, застёгнутом на все пуговицы, несмотря на мягкое солнце. Лицо цвета лежалого картофеля, глаза затравленные, а руки так сильно сжимали набалдашник трости, что костяшки побелели. Типичный чиновник среднего звена, которого система решила пережевать и выплюнуть.

– Елизавета Платоновна? – он шагнул навстречу, сорвав цилиндр. – Стоянов Корней Венедиктович. Прошу, давайте отойдем к пруду, там меньше ушей.

Мы двинулись по аллее. Софья тактично отстала на пять шагов, делая вид, что рассматривает лебедей, хотя я знала: она ловит каждое слово.

– Лизавета Платоновна, я покойник, – без предисловий начал Стоянов. – Вчера в моем рабочем столе при плановом досмотре обнаружили три тысячи рублей ассигнациями. В пачке с гербовой бумагой!

– Ого, – присвистнула я (мысленно, конечно). – Это цена небольшого имения или очень долгой поездки в Сибирь за казенный счёт.

– Но я их не брал! – он почти вскрикнул, напугав пролетавшую ворону. – Это подлог! Мой подначальный Акакий... то есть Прохор Петрович, давно метит на мое место. Он зять начальника департамента! Сегодня вечером об этом узнает министр, завтра – газета «Северная пчела», а послезавтра я буду в Петропавловке ждать суда. Моя жена... четверо детей... репутация рода!

Я посмотрела на него со смесью жалости и профессионального интереса. Чиновник, попавшийся на взятке – сюжет избитый, как старый сапог. Просто сказать «он не брал» – никто не поверит. В Петербурге не верят в честных чиновников, в них верят меньше, чем в русалок.

– Корней Венедиктович, – я остановилась у скамейки и жестом приказала ему сесть. – Если мы просто напишем, что вы честный человек, люди посмеются. Нам нужно не оправдание. Нам нужна Легенда.

– Какая легенда? – он уставился на меня, как на сумасшедшую.

– Нативная благотворительность, – я произнесла это слово из будущего и тут же поправилась.

– Тайное человеколюбие! Скажите, вы когда-нибудь подавали нищим?

– Ну... по праздникам... пятачок... – промямлил он.

– Мало. Слушайте мой план. Эти три тысячи – это не взятка. Это деньги, которые вы собирали втайне от всех, чтобы основать приют для вдов мелких чиновников. Или фонд для обучения сирот каллиграфии. Вы долго на них копили, отказывая себе во втором блюде и новых панталонах. Вы хранили их в столе, потому что... – я прикусила губу, подбирая логику, – …потому что хотели сделать сюрприз министру к его юбилею, от его имени сделать благое дело. Вы боялись, что если положите их в банк, об этом узнают и решат, что вы хвастаетесь.

Глаза Стоянова начали округляться.

– Но это же... ложь?

– Это альтернативная реальность, Корней Венедиктович. Мы заставим людей поверить, что вас подставили не потому, что вы вор, а потому, что ваш Прохор Петрович – бездушная скотина, решившая уничтожить святого человека. Мы сделаем из вас мученика идеи.

– Но как? – прошептал он. – В «Пчеле» уже готовят статью о «финансовом змие в недрах министерства».

– У нас есть «Светский Петербург», – я хищно улыбнулась. – И у нас есть отдел рекламы. Софья! Подойди-ка сюда. Нам нужно срочно написать «Письмо благодарной сиротки». А еще вам с Николаем придётся съездить в один из приютов и договориться с его благодетельницей о взносе, благодаря которому она будет на каждом углу говорить, что Стоянов вот уже несколько лет тайно помогает им. А тайно потому, что сам велит ей молчать и не озвучивать, от кого пришла помощь!

– Поняла. Сделаем, только… какую сумму им предложить за это?

– Корней Венедиктович сам решит. Вот ее мы и предложим, – уклончиво ответила я, но по глазам напуганного скорой расправой мужчины поняла, что он готов на всё и торговаться нельзя.

Вечером того же дня редакция гудела. Я заставила Фомича рассыпать набор сонетов и поставить на вторую полосу текст, от которого у меня самой наворачивались слезы (от смеха над собственной наглостью).

«СЛУЧАЙНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ: Добродетель в оковах! Знает ли Петербург, что среди серых стен министерских кабинетов бьётся сердце истинного филантропа? Нам стали известны подробности частного подвига К.В. С-ова. Годами этот скромный муж откладывал по копейке, чтобы внести залог за неимущих должников... Его скромность столь велика, что он скрывал золото даже от домашних. И вот чёрная зависть коллег превратила дар милосердия в орудие клеветы!».

– Лиза, это гениально, – Софья сидела за конторкой, переписывая текст своим каллиграфическим почерком под мою диктовку.

– Мы добавим, что он ещё и в церковь вклады не делал, чтобы не привлекать внимания?

– Да! Пиши: «Он молился в тишине, а деньги хранил под рукой, чтобы в любой миг прийти на помощь.». Боже, я сама в это начинаю верить!

На следующее утро Петербург проснулся от новой сенсации. Пока «Северная пчела» осторожно намекала на «злоупотребления», наша газета кричала о «загубленной святости». Я решила закрепить успех и вытащила Софью и Коко, который, наконец, отоспался после своих похождений, в кофейню Вольфа и Беранже – главный рассадник слухов. Там мы должны были встретиться со Стояновым и получить вторую часть гонорара.

– Посмотрите на эти лица, – шептала я, попивая шоколад и наблюдая, как два столоначальника за соседним столом яростно тычут пальцами в нашу статью.

– Они уже не обсуждают, брал он взятку или нет. Они спорят о том, какой он приют хотел открыть – для вдов или для хромых собачек.

– Лиза, ты дьявол в юбке, – восхищенно пробормотал Коко. – Ты знаешь, что Прохор Петрович сегодня на службе пытался оправдаться, а ему коллеги руки не подали? Сказали: «Как вы могли, Прохор, покуситься на деньги для сирот?».

– В этом и суть, Коко. Если тебя обвиняют в краже, обвини их в отсутствии сердца. Репутация – это не то, что ты делаешь, а то, что о тебе успели прочитать за завтраком.

В этот момент в кофейню вошел сам Стоянов. Он выглядел... иначе. Плечи расправлены, взгляд больше не ищет дыру в полу. Его тут же окружила пара чиновников. Один из них, седой старик с орденом святой Анны, похлопал его по плечу:

– Корней Венедиктович! Простите нас, грешных, не разглядели мы в вас второго Филарета! А Прохор-то, каков подлец!

Стоянов, наконец, увидел нас в углу. На мгновение наши глаза встретились. Он едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше благодарности, чем во всех словах мира. А еще там был страх – он понял, что теперь ему действительно придётся жертвовать на приюты, чтобы легенда не рассыпалась.

– Ну что, сестрёнка, – я подтолкнула Софью. – Пора в редакцию. У нас там, конечно, нет очереди из героев, которые хотят отмыть свою совесть через наши печатные станки. Но сегодня мы заработали не только деньги, но и влияние.

– И что мы будем делать дальше? – спросила Софья, чьи глаза теперь горели истинным азартом.

– Дальше? Мы сделаем так, чтобы в Петербурге стало модно быть добрым, даже если ты последний мошенник. Наша газета станет судебным залом, где приговор выносит не закон, а совесть. В общем, нам нужно проверять, кого мы спасаем, и точно знать, что человек этот как минимум не полный паршивец. Теперь нам самим нужно начать беспокоиться о репутации, дорогие мои!

Николя получил от нашего первого, обратившегося самостоятельно к нам за помощью заказчика чек, вложенный в газету, как мы с ним договорились, и мы отправились домой.

Возвращались мы в отличном настроении. Погода перед холодами, словно желая подарить людям еще чуть тепла, позволила расстегнуть пальто. А все встречные улыбались.

Тираж снова вырос, папенька был счастлив, а в моём ридикюле лежал пухлый конверт и сегодняшний чек от чиновника – «на развитие русской каллиграфии», разумеется. Тысяча восемьсот пятидесятый начинал мне нравиться. Здесь люди были такими же доверчивыми, как в эпоху интернета, только верили они бумаге, пахнущей свежими чернилами. И я была той, кто эти чернила смешивал.

Обед в нашем доме в последнее время напоминал заседание штаба партизанского отряда, замаскированное под семейную трапезу. Не успела Марфутка водрузить на стол супницу с ароматными щами, как парадная дверь содрогнулась от удара, достойного тарана.

– Платон! Друг мой! Ты видел?! Ты читал?! – рёв генерала Почечуева-Задунайского ворвался в столовую раньше самого героя.

Аристарх Саввич влетел в комнату, размахивая свежим номером «Светского Петербурга» так неистово, что едва не смахнул со стола солонку. Его лицо, обычно багровое, сегодня сияло неоновым светом триумфа.

Я, признаться, на секунду замерла с ложкой в руке, судорожно вспоминая: «Так а что мы там вчера наваяли в типографском угаре?». Ах да! Колонка про «Тайные подвиги старого грифона». Вчера перед сном, уже задув свечу, вдруг подскочила, зажгла её снова и, давясь от смеха, правила сухие строчки отца.

Папенька добросовестно записал генеральские бредни про охоту на медведей с голыми руками, а я… я превратила это в легкий, почти карикатурный очерк о «неутомимом кавалере, чья храбрость в лесу уступает лишь его галантности в гостиных.».

– Читают! Платон, клянусь Андреем Первозванным, читают! – генерал грохнулся на стул, который жалобно хрустнул. – Я сегодня специально в Летний сад пошел. Ходил кругами вокруг кофейного домика, будто засаду устраиваю. И что ты думаешь? Дамы в сиреневом шелке, те самые Лопухины, кажется… Сидят, уткнулись в твой листок и помирают со смеху! «Ах, – говорят, – какой мужчина этот грифон! Какое сердце!»!

Отец, сохраняя каменное лицо, аккуратно отодвинул тарелку.

– Рад за ваш успех, Аристарх Саввич. Но не кажутся ли вам некоторые… хм… обороты излишне вольными? Лизавета Платоновна вчера поправила стиль.

Генерал повернулся ко мне, его усы качнулись в восторженном поклоне.

– Лизавета Платоновна! Душа! Гений! Ты так написала про мой шрам на коленке, что я сам в него влюбился! Знаешь что? В следующем номере давай прямо адрес мой бахнем по центру. Чтобы вдовы не плутали по переулкам, а шли сразу на огонёк героя!

Я едва не поперхнулась морсом. Одно дело создавать миф, другое – устраивать проходной двор в генеральском доме.

– Ну что вы, Аристарх Саввич! – я сложила руки в молитвенном жесте, стараясь, чтобы мой сарказм не просочился сквозь патоку голоса. – Вы же стратег! Где вы видели, чтобы крепость сразу открывала ворота? Если мы дадим адрес, тайна исчезнет. Женское любопытство – вещь хрупкая: его надо кормить по чуть-чуть.

– По чуть-чуть? – Почечуев разочарованно поник усами.

– Именно. Поэтому ваши «Записки грифона» будут выходить строго по вторникам и четвергам. Ни днём чаще! – я подняла указательный палец. – Люди должны ждать вас с нетерпением. Они должны гадать в понедельник: «А что же наш герой выкинет завтра?». Если мы будем печатать вас ежедневно, они привыкнут к вам, как к утренней овсянке. А мы хотим, чтобы вы были для них шампанским!

– Шампанским… – блаженно повторил генерал, пробуя слово на вкус. – С пузырьками! Слышишь, Платон? Лизавета дело говорит. Пусть томятся! Пусть страдают до четверга! Эх-х, Лиза, да ты гения наша!

Отец бросил на меня быстрый взгляд, в котором читалось: «Лиза, ты играешь с огнём, но, черт возьми, как это работает!». А я уже прикидывала в уме, как в следующей колонке «случайно» упомянуть, что генерал в долгах по уши, но подать это как «широту русской души, не знающей границ в тратах на прекрасное». Ребрендинг банкрота в романтического транжиру – задача как раз для моего настроения.

Глава 12.

Начало октября и активная фаза моей петербургской авантюры пахла уже не только типографской краской и сыростью Невы, но и тем самым упоительным ароматом, который не спутать ни с чем – запахом чистой прибыли. Октябрь раскрасил город в охру и багрянец, а наши счета – в обнадеживающий золотистый цвет.

Мы с отцом сидели в его кабинете, окруженные кипами бумаг, но на этот раз хаос был только видимым. На массивном дубовом столе лежал мой главный козырь – листы, расчерченные в аккуратные колонки. Я внедрила в «Светский Петербург» систему двойной записи и управленческий учет, от которых у папеньки поначалу шла кругом голова.

– Лизанька, душа моя, – Платон Сергеевич в десятый раз протёр пенсне, вглядываясь в мои таблицы. – Объясни мне ещё раз, как это работает? Почему здесь цифра красная, а здесь зелёная? И что это за «дебет» с «кредитом»? Ты говоришь, как заправский бухгалтер из голландской конторы!

Я усмехнулась, пододвигая к нему итоговую ведомость. Мои пальцы, испачканные в чернилах – издержки производства, которые я носила с гордостью ювелира– уверенно прочертили линию под итогом месяца. – Всё просто, папа. Красное – это то, что мы потратили, включая дрова, бумагу и ночные смены Фомича. Зелёное – это наш чистый триумф. Посмотри на цифру в правом углу.

Отец замер. Его губы беззвучно зашевелились, пересчитывая нули. – Четверть... Лиза, это же четверть той суммы, что мы должны вернуть в январе! За один месяц! Мы... мы не просто выживаем, мы побеждаем! – Он поднял на меня взгляд, полный такого детского восторга и облегчения, что у меня на мгновение сжалось сердце.

Мой благородный, честный отец, который ещё месяц назад готовился пустить имение с молотка, теперь видел свет в конце туннеля. Тираж вырос в четыре раза. Это был не просто успех, это была информационная монополия в масштабах отдельно взятого Петербурга.

– Если сохраним темп, к Рождеству мы не только отдадим долг, но и сможем купить новый печатный станок из Германии, – добавила я, лениво помешивая остывший чай. – Люди подсели на наши новости, как на заморские сласти.

В этот момент дверь в прихожую распахнулась, и до нас донесся голос Аркадия Столпянского. Громкий, властный, с нотками металла, который всегда заставлял Марфутку вытягиваться во фрунт. Наш уважаемый совладелец и мой официальный жених-абьюзер явно был не в духе.

Как только я успела свернуть и убрать со стола наши таблицы с «черным налом», Аркадий вошел в кабинет. Без стука, заполнив пространство запахом дорогого табака и аурой человека, который привык, что мир вращается вокруг него.

Взгляд гостя сразу упал на книги с доходами, в которых все было шито-крыто, и он прищурился.

– Платон Сергеевич, Лизавета Платоновна, – он коротко кивнул, не снимая перчаток. – Весь город гудит. О «Светском Петербурге» говорят даже в министерствах. Ваши тиражи... они пугают. И радуют, конечно, как совладельца. Но больше пугают.

Он подошел к столу и бесцеремонно заглянул в мои записи. Я вовремя прикрыла ладонью колонку с «тайными взносами» от благодарных клиентов вроде Лопухина. Для Аркадия здесь должна была быть только скучная статистика продаж.

– Кто это пишет, Елизавета? – он повернулся ко мне, и в глазах я прочитала холодное любопытство хищника. – Я читал вчерашний пасквиль про «Грифона». Это не слог вашего отца. И уж тем более не Фомича. Это... остро, дерзко, почти на грани приличия. У вас появился новый автор?

Я мило улыбнулась, приняв вид восторженной дурочки.

– Ах, Аркадий, вы же знаете, как сейчас трудно найти талант! Мы наняли нескольких бедных студентиков из университета. Молодые люди, знаете ли, за тарелку супа и возможность увидеть свое имя в печати готовы на любые лингвистические кувырки. Тренируются. Я лишь немного правлю их неоперившиеся мысли, чтобы папеньку не хватил удар от их либерализма.

Столпянский не сводил с меня глаз. Он явно мне не верил, но и уличить во лжи не мог.

– Студентики, говорите? Хм. Однако эти «студентики» знают изнанку света лучше, чем старые сплетницы. И вот ещё что... – он сделал паузу, прохаживаясь по кабинету. – Я заметил, что вы стали часто бывать в парках, в театрах... И всё время с какими-то странными личностями. Вчера вас видели у пруда с чиновником средней руки. О чём может беседовать дочь издателя с мелкой сошкой из министерства?

Меня обдало холодом. Значит, следит. Мой дорогой Аркадий начал вести свою игру, почуяв, что птичка ускользает из золотой клетки.

– Я собираю материал, – отрезала я, теряя часть своего притворного радушия. – Если мы будем писать только о балах, нас перестанут читать через неделю. Людям нужны герои и антигерои. Чиновник? Он жаловался на несправедливость начальства. Прекрасный сюжет для колонки о «Маленьком человеке в большом городе», вы не находите?

Аркадий остановился напротив меня. В его взгляде промелькнула искра уважения, смешанная с раздражением.

– Вы стали слишком самостоятельной, Лиза. Это опасно. Но раз уж газета так выросла... Мне нужен заказ. Выгодный. Моя мануфактура поставляет сукно для армии, но я хочу выйти на частные заказы для Гвардии. Напишите обо мне. Но не рекламу – ее никто не читает. Напишите... историю. О качестве, о традициях, о том, что Столпянский – это залог чести. Мне нужен крупный контракт до конца года.

Я задумчиво постучала пальцем по столу. Аркадий просил «джинсу» – нативную рекламу в ее первозданном виде. Риск был велик: если я переслащу, читатели почуют подвох. Если откажу, он начнет копать в два раза усерднее.

– Что ж, Аркадий, я подумаю, как вплести вашу честь в канву наших сплетен, – произнесла я с лёгким сарказмом. – Но помните: в моей газете даже святые выглядят капельку грешными. Так им больше верят. Ну и… не поскупитесь на оплату студенческого труда. Сами понимаете, студенты – народ обидчивый!

Когда он ушел, оставив после себя тяжелый запах амбиций, я посмотрела на отца. Тот выглядел озадаченным.

– Лиза, он ведь не отступится. Он не просто хочет прибыли, он хочет контроля.

– Знаю, папа, – я закрыла амбарную книгу и решительно встала. – Но к тому моменту, когда он поймёт, сколько на самом деле стоит «мнение читателей», мы уже будем слишком богаты, чтобы он мог диктовать нам условия. Софья! – крикнула я в коридор. – Собирайся! Нам нужно в кондитерскую на Невском. Говорят, там сегодня видели жену обер-полицмейстера в странном обществе. Нам нужен новый сюжет!

Вечерний Петербург встречал нас перезвоном колоколов и цокотом копыт. Город жил своей тайной жизнью, а я, сжимая в кармане карандаш, чувствовала себя маленьким, но совсем не беззащитным кукловодом. Аркадий думал, что он охотник, но он не учел одного: я пришла из века, где информацией правят смыслы. И я не собиралась проигрывать.

Вечер того же дня обещал быть спокойным, но в нашем доме слова «спокойствие» давно не существовало. Мы сидели в столовой: папенька с довольным видом смаковал наливку, Софья увлеченно обсуждала с Коко новую постановку в театре. Я же была погружена в мысли о своем бытие и, конечно, о заказе моего женишка.

Мирную беседу моих родных и мой личный сплин прервал уже знакомый грохот.

– Триумф! Абсолютный, неоспоримый триумф! – Генерал Почечуев-Задунайский ввалился в комнату, размахивая тростью, на которой был намотан… женский чулок?

– Аристарх Саввич! – папенька поперхнулся. – Это что за трофей?

Генерал бухнулся на стул, сияя, как начищенный медный таз.

– Это, Платон, признание! Гулял я сегодня, как велела Лизавета Платоновна, строго через день. Лицо держал каменное, как у Суворова под Измаилом. И тут – бах! Из окна второго этажа на Мойке падает ЭТО. И записочка: «Грифону моей души.». Лиза, деточка, ты представляешь?! Она назвала меня Грифоном! Я теперь не могу просто по улице пройти, чтобы на меня не оглядывались.

Я не выдержала и прыснула в салфетку.

– Аристарх Саввич, надеюсь, вы же не собираетесь его теперь носить вот так?

– Зачем, ангел мой?! Я его на стену повешу рядом с турецким ятаганом! – генерал грохнул кулаком по столу. – Слушай, Лиза, в следующем выпуске напиши, что Грифон любит… скажем, вишневое варенье. Пусть знают, чем меня заманивать!

– Мы напишем, что Грифон неприступен, как Кронштадт, – ответила я, обмениваясь понимающим взглядом с Софьей. – А варенье… варенье мы оставим прыщавым подросткам. Нам нужен герой без страха и упрёка, а не Карлсон, генерал!

– Карлсон? – на лбу гостя залегла глубокая морщина, а усы заподрагивали в такт какого-то марша, который он, по всей видимости, постоянно напевал про себя. – Это полководец времен Александра Македонского?

– Да, примерно того времени!