Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

Глава 30

Утро выдалось пасмурным, типично петербургским: серое небо, затянутое тучами, из которых валили такие крупные снежинки, что дом напротив было почти не разглядеть.

За завтраком я сидела, подперев подбородок рукой, и наблюдала, как отец рассеянно крошит сухарь в блюдце. Его пальцы подрагивали – вчерашний визит «благодетеля» не прошел бесследно.

– Папа, – мягко, но настойчиво начала я, прерывая тишину, – нам нужно немедленно, вот буквально до полудня, передать Столпянскому ту сумму, которую он вчера так картинно предъявил, как «выкупленный долг». У нас есть эти деньги благодаря второй части выплаты за особняк. Мы закроем эту амбразуру сегодня, а с остальным... с остальным я что-нибудь придумаю. До января ещё два месяца. А за это время, как говорится, или осёл сдохнет, или.... Я предпочитаю первый вариант.

Отец поднял на меня затуманенный взгляд.

– Лиза, ты не понимаешь... Аркадий не просто хочет денег. Он хочет власти. Вчера он намекал, что выкинет наши станки на мостовую, если мы не будем «благоразумны».

Я замерла с ложечкой в руке.

– Кстати об этом. Объясни мне юридическую сторону вопроса. Что значит «выкинет станки»? Разве типография не наша?

Отец тяжело вздохнул, и этот звук был полон векового дворянского неумения вести дела.

– Видишь ли, душа моя... Станки, те самые немецкие, с литыми станинами, принадлежат нашей семье, они выкуплены ещё твоим дедом. А вот само здание, эти четыре каменных стены и крыша в переулке у Сенной... они полностью принадлежат Столпянскому. Мы арендуем их за символическую плату, которая была частью нашего... кхм... родственного соглашения.

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала металлический привкус крови. Ах ты, старый жук! Место у типографии было идеальным: проходное, обжитое, с налаженной логистикой разносчиков. Если Аркадий выставит нас вон, перевозка станков, их наладка на новом месте и поиск помещения сожрут не только время, но и те жалкие крохи капитала, что у нас остались.

– А газета? Название? Оно тоже его? – спросила я, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг.

– Нет, тут ситуация иная. В газете у нас равные доли. Моя доля – интеллектуальный капитал: редактура, связи в литературных кругах, формирование повестки. Его доля – сугубо финансовая. Он вложил первоначальный взнос в развитие и бумагу.

– Я решительно не понимаю, что здесь происходит! – вдруг раздалось от дверного проема.

Мы с отцом синхронно вздрогнули. В дверях стоял Коко. Он выглядел как человек, который только что узнал, что его любимая лошадь на самом деле – перекрашенный осел. Вчерашний герой, спасший детей Шелестова, ещё пребывал в эйфории победы. А реальность ударила по нему наотмашь. – О чем вы шепчетесь? Что снова учудил Столпянский? Мы же вчера... мы же победили! – он переводил взгляд с меня на отца.

Я вздохнула и жестом пригласила его к столу. Пришлось вкратце, опуская мои нецензурные тирады, пересказать вчерашний вечерний визит Аркадия. По мере моего рассказа лицо Николая менялось: от недоумения к ярости, а затем к какой-то взрослой, нехарактерной для него сосредоточенности.

– То есть, пока я боролся за правду и честь хорошего человека на постоялом дворе, этот... слизняк пришёл сюда угрожать моему отцу и сестре? – голос Коко стал низким.

– Именно так, братец. Поэтому нам нужно начинать шевелиться поактивнее. Знаешь ли, волка ноги кормят, а журналиста – сплетни и эксклюзивы. Завтрак окончен. Вчера мы работали на репутацию, а сегодня начинаем работать на выживание рода.

– Понял, мой генерал! – пытаясь говорить шутливо, но с горькой складкой у рта, отозвался Коко и залпом допил остывший чай. – Тогда я исчезну сейчас на пару часов. Есть у меня одно дело... личное. А после – весь твой, сестрица. И буду готов нести нашей семье исключительно пользу!

Я иронично вскинула бровь.

– Уж не отдохнуть ли ты собрался от своих «информационных» клубов и вечеринок, где ты так самоотверженно трудишься, подслушивая сплетни и новости? Или нашёл новую музу среди балерин?

Николай не ответил. Он лишь загадочно улыбнулся, чмокнул меня в щеку и вылетел из столовой, напевая себе под нос какой-то бравурный марш. Что-то в его поведении было странным, но у меня не было времени на разгадки: Софья уже стояла в дверях, нетерпеливо теребя завязки капора. Пора было в типографию.

В нашем маленьком офисе, пропитанном запахом свинца и жареных каштанов – Фомич опять разложил их на печке, нас ждала стопка писем. Большинство были счетами или гневными отповедями от цензоров, но одно письмо привлекло мое внимание. Конверт был из плотной дорогой веленевой бумаги, но адрес написан торопливо, почти небрежно.

«Елизавете Платоновне. Прошу о помощи в деле чести, которое не терпит огласки, но требует вашего пера. Буду ждать ответа по адресу: набережная Мойки, дом 12, квартира 4. С надеждой, поручик С.».

– Ого, – протянула я. – Поручик С. звучит как начало хорошего скандала. Софья, пиши ответ: ждем вас в типографии сегодня в пять.

Поскольку Коко испарился, а Софья с головой ушла в описание вчерашних подвигов, конечно, без имен, но с такими намеками, что весь Петербург узнает в герое Шелестова, мне пришлось самой выйти на улицу, чтобы поймать мальчишку-рассыльного. Выйдя из подворотни, я нос к носу столкнулась с картиной, которая в моем родном двадцать первом веке вызвала бы немедленный звонок в полицию.

Трое парней лет пятнадцати, рослых и злых, с остервенением мутузили четвертого, щуплого юнца в рваном пальтишке. Тот сжался в комок, прикрывая голову руками, и лишь глухо стонал под градом ударов.

– А ну разошлись! – крикнула я своим командным голосом, тем самым, которым я когда-то строила нерадивых дизайнеров в редакции. – Разойдись, кому говорю, а то сейчас городового кликну!

Подростки обернулись. Увидев даму в приличном платье, но с лицом, не обещающим ничего хорошего, они все трое одновременно плюнули, обменялись хищными взглядами и нехотя растворились в туманном переулке. Я подошла к избитому. Тот попытался встать, но покачнулся. Лицо парнишки было похоже на сырой бифштекс, глаз заплыл, из разбитой губы сочилась кровь.

– Пойдём-ка со мной, горе луковое, – я взяла страдальца за локоть. Он дёрнулся, дико озираясь. – Не бойся, не в участок. Умоем тебя, чаем напоим, а там решим, что с тобой делать.

В типографии Фомич, ворча что-то о «приюте для сирых и убогих», принялся за дело. Он смочил тряпицу в холодной воде, достал какую-то вонючую мазь и начал методично оттирать грязь и кровь с лица паренька.

– Это малолетние бандиты, Лизавета Платоновна, – пояснил Фомич, качая головой. – Их тут целые стаи бродят. Делят территорию, проверяют, кто чей кусок хлеба у собора перехватил. Видимо, этот парень не на ту улицу забрел. Я отдала Фомичу письмо для «поручика С.», чтобы он нашел надёжного человека для отправки, а сама села напротив юнца.

– Как зовут тебя? – спросила я, ставя перед ним кружку горячего чая.

– Мишкой кличут... – прошелестел он, жадно хватаясь за кружку. – Вы, барыня, не серчайте. Я не вор. Я просто... я письмо одно нёс, а они решили, что в сумке деньги.

– Рассказывай, Мишка. Что за стаи такие? Почему вы дерётесь? Парень вздохнул, и в его единственном видящем глазу отразилась такая тоска, которой не место в пятнадцать лет.

– А куда нам деться, барыня? Большинство из нас – сироты подзаборные. У кого мамка от чахотки преставилась, у кого папка на каторге сгнил. Собираемся мы стайками: не так страшно и теплее не в одиночку. У каждой «артели» свой квартал. На Сенной – одни, у Гостиного двора – другие. Мы новости разносим, поручения мелкие исполняем, иногда – чего греха таить – карманы чистим, если совсем припрёт. А те, что меня били... это «ворысенские». Они не любят, когда кто-то со стороны их хлеб отбивает. Я же просто хотел в вашу газету наняться, слышал, вы платите честно...

Мишка замолчал, уставившись в пол. Его история была типичной для этого города – города контрастов, где под золочёными шпилями в гнилых подвалах росли тысячи таких «Мишек», лишённых имён, будущего и надежды. Я посмотрела на дрожащие руки бедолаги и вдруг поняла: вот она, моя новая армия. Если правильно поставить дело и научить парнишек вместо воровства слушать и смотреть – это получше любого информатора. Никто же на них внимания не обращает. Мои глаза и уши будут на каждой улице, в каждом переулке, где не проедет карета жандарма, но прошмыгнёт такой вот юркий паренёк.

– Значит так, Мишка, – я хлопнула ладонью по столу. – С сегодняшнего дня ты работаешь на меня. Фомич выдаст тебе чистый картуз и теплую куртку из запасов. Твоя задача – собрать мне десять самых надёжных, самых шустрых ребят, кто знает каждый чердак в этом районе. Вы будете моими «глашатаями». Будете знать всё: кто к кому приехал, кто что продал, о чём шепчутся в подворотнях. Идет?

Мишка посмотрел на меня так, будто я предложила ему стать наследным принцем. В его взгляде вспыхнула такая преданность, что мне стало немного не по себе.

– Идёт, барыня! Клянусь, мы для вас горы свернем!

– А жить будете… – вот тут была заминка… можно было их, конечно, домой привести, но ведь они не будут смирно сидеть у рояля… – Решим с жильем, Мишанька. А вот с этими лучше не связывайся. Говори, что на газету работаешь, – я улыбнулась.

День только начинался, и у меня впереди была встреча с таинственным поручиком, выплата долга мерзавцу и создание небольшой детской армии разведчиков.

Глава 31

Было ещё далеко до назначенных пяти часов. Фомич только-только заправил свежую краску в машину. А я пыталась составить опись имущества на случай «великого переселения» от Столпянского, когда дверь распахнулась с таким грохотом, будто ее снаружи кто-то решил использовать таран.

Влетел поручик. Молоденький, тонкий, как камышинка, в мундире, сидевшем на нём безупречно, но сейчас кажущимся помятым от внутренней бури. Он не просто вошёл – он прибежал, тяжело дыша и комкая в руках перчатку. Следом за ним бежал извозчик или его денщик с шинелью.

– Лизавета Платоновна! Умоляю, вы – моя последняя надежда! – выпалил он, даже не поздоровавшись. – Я... я в бездне. Я пропал!

Я жестом велела Фомичу не обращать внимания, хотя тот уже навострил свои чуткие уши. Пригласив гостя в свой кабинет, усадила в кресло, попросив говорить потише.

Поручик – фамилия его была Соколов – начал рассказывать, захлебываясь словами. История была классической для этого века: в офицерском собрании парочка заезжих бретёров позволила себе сальные шуточки о некоей даме, имя которой он, как истинный рыцарь, отказался называть.

Наш герой, решив, что молчать – значит соучаствовать в подлости, попытался прервать их, призвав к благородству. Но куда там! Опытные провокаторы довели его до белого каления, осыпали оскорблениями, и всё закончилось тем, чего Соколов боялся больше всего на свете – вызовом.

– И теперь... – он закрыл лицо руками. – Теперь они говорят, что я испугался. Что я трус! Потому что я замялся, когда дело дошло до назначения места. А я не смерти боюсь, Лизавета Платоновна! Я матери боюсь... она не переживёт, если меня разжалуют или убьют. Но позор... позор хуже пули!

Я лихорадочно пыталась вытащить из глубин своей памяти знания об эпохе. Пятидесятый год девятнадцатого века год. Николай I у власти. Дуэли... Что там было в учебниках? Ах да, «Дуэльный кодекс» и суровые указы.

– Послушайте, Соколов, – я подалась вперёд, стараясь придать голосу авторитетность. – А вы помните, что говорит об этом закон? Император, кажется, не очень жалует любителей пострелять друг в друга?

Поручик горько ухмыльнулся и пустился в объяснения, которые в двадцать первом веке назвали бы «кратким юридическим ликбезом».

Оказалось, что в текущем 1850-м ситуация была шизофренической: официально поединок – тяжкое преступление, за которое светят Кавказ, лишение дворянства или крепость. Но неофициально... о, неофициально офицер, не принявший вызов или не защитивший честь, превращался в живой труп. Из полка выживали, руки не подавали, двери закрывали.

– Улаживать всё миром должны секунданты, – шептал он, – но эти псы... они не пойдут на мир. Им нужна кровь или мой позор. Умоляю, помогите! Только никому... если кто узнает, что я пришел к женщине просить совета в делах чести, мне конец.

Я смотрела на него. Поручик сидел, вцепившись в подлокотники, его правая нога мелко-мелко дрожала. Пятка с ритмичным стуком «тюк-тюк-тюк» ударяла по паркету. Это было так трогательно и нелепо в своей искренности, что я не выдержала.

– Соколов, перестаньте дырявить мой пол этой чечёткой! – я засмеялась, и он, вздрогнув, поднял глаза.

– Посмотрите на меня. Вы живы, целы и у вас есть я. А значит, мы что-нибудь придумаем. Ну же, улыбнитесь! Иначе я решу, что спасаю не храброго офицера, а испуганного гимназиста.

Он неуверенно растянул губы в улыбке, а потом и вовсе коротко хохотнул. Напряжение чуть спало, но тут встал вопрос, который жёг мне язык. Мы со Столпянским на ножах, денег едва хватает на краску и жалованье Фомичу...

– Понимаете, поручик... – начала я, мучительно подбирая слова, чтобы не выглядеть меркантильной акулой. – Ваши дела чести – вещь высокая, но наши дела земные требуют... ресурсов.

Соколов, кажется, обладал завидной эмпатией. Или просто увидел мой взгляд на пустую кассу.

– Лизавета Платоновна! Любую сумму! Дядюшка прислал мне содержание, я оплачу всё, что запросите. Только спасите имя!

Я прикусила губу. Драть деньги с этого восторженного юноши было совестно. И тут в голове щелкнуло. Те самые мальчишки с Сенной. Десяток сирот, которых я обещала пристроить.

– Деньги – это хорошо, – медленно проговорила я. – Но есть вещи важнее. У вас нет на примете места, где можно было бы поселить десяток сорванцов? Чистое, теплое помещение, где бы их не гоняли жандармы?

Соколов замотал было головой, но вдруг хлопнул себя ладонью по лбу так, что кивер на столе подпрыгнул.

– Есть! У дядюшки же средней руки доходный дом с меблированными комнатами. Не хоромы, конечно, да и в получасе пешком отсюда, тем не менее там чисто и прилично. И там вечно пустует одна большая зала в мезонине, её всё никак не отремонтируют. Я там иногда останавливаюсь, когда живу не в полку. И сейчас я там на пару дней. Дядя меня и заставил вам написать: он ваш большой поклонник после статьи о реформе богаделен! Если я скажу, что это для вашей... гм... благотворительной миссии, он и слушать об оплате не станет.

Весь остаток дня я провела в раздумьях. У нас было жилье для маленькой армии новобранцев, но у нас не было плана. Как спасти Соколова от дуэли, не делая его трусом? К вечеру у меня уже голова шла кругом.

Когда в типографию вернулся Мишка, мой верный связной из мира трущоб, то застал меня в состоянии глубокой меланхолии.

– Хозяйка, чего смурная? – вытер нос тыльной стороной ладони новый работник. – Я парней нашёл. Шесть человек – кремень: за вас в огонь и в воду. Еще четверых доберу, надо только присмотреться, абы кого в наше дело нельзя.

– Ох, Мишаня, – вздохнула я. – Парни – это чудесно. Жилье для вас я, кажется, тоже нашла?

– Прямо дом? Наш будет? – глаза его вспыхнули таким огнем, что я запереживала даже, может, комната в доходном доме его не устроит?

– Ну, не совсем дом. Ладно, умерь аппетиты. Хотеть, конечно, надо сразу много, но у нас, “Шарик”, денег нет! Пока! И чтобы у вас была хотя бы комната, мне нужно чудо другого порядка. Нужно одного очень честного, но очень напуганного человека превратить в героя. Да так, чтобы ни у одной собаки в Питере сомнений не осталось.

Мишка хмыкнул, привалившись к косяку.

– Героя, значится? Да это ж проще пареной репы, Лизавета Платоновна. У нас за городом дед живет, у него медовая пасека. А конь у него Огниво. Видали бы вы того жеребца! Лошадь умнее генерала. Никогда на человека не наступит. Мы летом забавы ради гоняли: двое в телеге летят на третьего, который на дороге лежит. Огниво в последнюю секунду, когда уже кажется – всё, копыта в грудь, – отворачивает так чисто, что и пыль не долетит. Телегу уводит ювелирно!

Я в ужасе всплеснула руками.

– Миша, это же смертоубийство! Никаких детей под телеги!

– Да кто ж детей-то класть станет? – Мишка азартно блеснул глазами. – Нужно спасение. Красивое! Чтобы дама... какая-нибудь в кружевах, кисейная такая барышня, с пацанёнком маленьким дорогу переходила. А тут телега несется! Лошадь на дыбы, щепа летит! И наш герой из толпы – хоп! Коня за узду, собой прикрывает, ребёнка из-под копыт выхватывает! Весь город завтра только об этом и говорить будет. Песня, а не сцена!

Я посмотрела на Мишку внимательно. В его глазах плясали бесенята режиссера-постановщика.

– А знаешь что, Мишаня... у тебя определённо есть вкус к драматическому искусству.

– То-то и оно! – самодовольно ответил он. – Можем Огниво на рынок пригнать, покажем класс.

– Хорошо. Посмотрим на твоего Огниво. Но дамой в кружеве, – я рассмеялась, представляя себя в этой роли, – буду я сама. Своей жизнью рисковать не дам никому. Заодно и проверим, насколько этот твой спаситель готов бросаться под копыта. Если что, как говорится: «Умру за дело чести!».

– Договорились, – Мишка довольно кивнул. – Значит, и жилье у нас теперь будет, и газета про подвиг напишет?

Я посмотрела на пачку свежих газет, на Софью, которая строчила статью в углу, и на Николая, как раз заглянувшего в дверь, подозрительно весело насвистывая под нос.

– Будет, Мишаня. И жилье, и подвиг.

Вечером, когда я сидела в глубоком кресле, вытянув гудящие ноги к камину, Марфутка внесла на подносе конверт из плотной бумаги. Судя по сломанному сургучу и лёгкой небрежности в линиях, письмо доставляли спешно.

– От кого это, Лиза? – Софья подняла голову от корректуры завтрашнего номера, потирая затекшую шею.

Я вскрыла конверт. Знакомый, летящий, но на этот раз удивительно твёрдый почерк Евгения Александровича Шелестова.

– Слушай, – я начала читать вслух, чувствуя, как внутри разливается тихая радость.

– «Дорогая Лизавета Платоновна! Пишу вам из усадьбы тетушки. Марья Степановна приняла нас с детьми так, будто мы вернулись с войны. Катенька и Володя, наконец, спят спокойно, не вздрагивая от каждого стука. Моя репутация... Благодаря вашему вмешательству и документам, изъятым у "кузена", управление жандармерии официально признало меня пострадавшей стороной. Впереди тяжёлый бракоразводный процесс, и долги матери моих детей всё ещё висят на мне, но это – вода... Всё это смываемо и поправимо, пока дети со мной.».

Я сделала паузу, увидев, как внизу страницы строчки стали чуть более неровными, словно рука пишущего дрогнула.

– «И ещё... – продолжила я тише. – Я был бы бесконечно счастлив увидеть вас снова. Если... если ваш жених, господин Столпянский, не найдёт в этом ничего предосудительного для вашей чести, я бы просил о встрече в городе.».

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. Софья отложила перо и смотрела на меня с нескрываемым опасением.

– И правда, Лиза... что скажет Аркадий на это? – её голос прозвучал почти шёпотом. – Он и так после произошедшего в бешенстве. А тут Шелестов. Я хмыкнула, чувствуя, как внутри просыпается та самая дерзкая девчонка из двадцать первого века, которая не привыкла спрашивать разрешения на прогулки.

– Ничего себе «не будет против»! Да Аркадия «кондрашка» хватит в ту же секунду, как он узнает, что я пью кофе с человеком, которого он мечтал видеть в долговой яме. Представь картину: его племянница Аглая официально признана непутёвой женой, её любовник-мошенник под арестом, а я – та, что вывела их на чистую воду – гуляю под ручку с «жертвой».

– Да, нехорошее стечение обстоятельств для Аркадия Викторовича, – вздохнула Софья, кусая губы. – Он ведь считает, что мы у него в кулаке.

– А по мне, так идеальное! – я решительно отбросила письмо на стол. – Нам не просто надо идти, нам нужно сделать это максимально публично. Соня, завтра утром отправь в усадьбу Марьи Степановны записку. Назначим встречу в четверг, сразу после обеда. И не где-нибудь в укромном парке, а в кофейне «Норд», прямо напротив нашей типографии.

Софья охнула, всплеснув руками:

– Лиза, помилуй! Там же окна типографии выходят на вход! Там все на виду! Любой разносчик газет доложит Аркадию через пять минут!

– Именно! – я победно улыбнулась. – Пусть этот жук лопнет от собственного яда. Положенную и нагло затребованную им часть долга батюшка вернул. Бумаги у нас на руках. До января у нас официальное перемирие, и он не имеет права запрещать мне дышать одним воздухом с приличными людьми. Пора показать нашему кредитору, что на каждую его угрозу у нас найдётся своя контратака.

Я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу. План созревал ясный и дерзкий. Если уж играть ва-банк, так под взглядами всего Петербурга.