Текст книги "Безупречная репутация (СИ)"

Автор книги: Марьяна Брай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Глава 13.

Лето выключилось как-то совершенно внезапно. Вернее, конечно, это уже было не лето, но через пару дней моё утро началось уже не с желтой кисеи оставшихся на деревьях листьев, а с промозглого питерского ливня, который превратил набережные в зеркала, отражающие свинцовое небо.

В типографии все работало как часы, и мы начали понимать, что нам не достаёт уже имеющихся станков. Я сидела в своём импровизированном офисе на втором этаже, перечитывая отклики на последнюю колонку «Грифона», когда дверь внизу хлопнула с такой силой, что задрожали стекла в рамах.

– Мне нужна Лизавета Платоновна. Немедленно, – голос был глубоким, с хрипотцой, и в нем звенела такая уверенность, что даже наш грозный Фомич, кажется, забыл исконно русские ругательства, которыми обычно встречал незваных гостей. Я замерла. Это было прямым нарушением моих протоколов безопасности.

Аркадий Столпянский, мой «официальный жених» и по совместительству самозваный детектив, последнее время буквально дышал мне в затылок. Его шпионы мелькали в толпе у Летнего сада, а сам он зачастил в редакцию под предлогом «проверки отчётности». Если он увидит, что я принимаю клиентов прямо здесь, легенда о «нанятых студентиках» рассыплется, как карточный домик.

Я вышла на балюстраду и посмотрела вниз. У печатных станков стоял мужчина. Даже сверху было видно, что он выше любого из моих наборщиков на целую голову. Темные волосы, мокрые от дождя, вились у висков, а тяжёлое пальто с промокшим меховым воротником делало фигуру посетителя ещё более массивной и властной. Когда он поднял голову, я невольно сделала шаг назад.

Лицо было пугающе красивым: резкие скулы, прямой нос и глаза цвета грозового моря, в которых сейчас плескалось нечто среднее между отчаянием и яростью.

Евгений Шелестов. Я поняла, что это именно он, исключительно по описанию из разговора, подслушанного мной в кофейне. Две женщины, сильно за тридцать, с таким придыханием обсуждали его внешность, личную жизнь и его же грехи, что я в тайне мечтала на таком вот альфа-герое проверить своё либидо.

Это имя за последний месяц превратилось в синоним светского дна. В каждой кофейне, в каждом театре я слышала о нём порции отборного яда: «пропил приданое жены до последней нитки», «забрал детей и оставил этих ангелочков на попечение ожесточившейся тётки», «проигрывает остатки чести в закрытых клубах».

Я уже набросала про него пару едких строк для завтрашнего выпуска, собираясь использовать его как пример морального разложения.

– Поднимайтесь, господин Шелестов, – мой голос прозвучал суше, чем я планировала. – Но учтите, краска на лестнице еще не просохла, так что не испачкайте… остатки своей репутации. Он посмотрел на меня со смесью жалости и высокомерия и начал подниматься, тяжело ступая по деревянным ступеням.

Вблизи он оказался еще более внушительным. Острый запах табака, дождя и какого-то дорогого, но едва уловимого парфюма пронизали мой тесный кабинет. Он заполнил собой всё пространство, заставив меня почувствовать себя маленькой и беззащитной – ощущение, которое я ненавидела всей душой.

– Вы зря пришли сюда, – я не предложила ему сесть, хотя новенькое кресло так и манило своей обивкой. – Я не принимаю просителей в типографии. И тем более я не принимаю тех, чьи имена стали притчей во языцех.

Шелестов молчал несколько секунд, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Под этим напором я почувствовала, как по спине пробежал холодок, а щеки предательски потеплели. Мать моя родная, он был чертовски хорош собой, если отбросить всё, что я о нём знала.

– Мне сказали, вы… – он вдруг замолчал и отвел взгляд. Его мощные плечи слегка опустились, и я увидела нечто совершенно неожиданное. Гордый хищник, гроза салонов вдруг смутился. Он начал тереть край своей промокшей шляпы, а его скулы подозрительно порозовели. – Мне сказали, что вы помогаете тем, кого общество решило сожрать заживо.

– Я помогаю тем, кто несправедливо обвинён, – отрезала я, скрестив руки на груди. – А про вас, Евгений Дмитриевич, говорят вполне конкретные вещи. Растрата приданого, дети… Вы ведь понимаете, что я не пишу сказки? Я продаю правду. Просто под соусом, который удобно глотать публике. Из вашего случая я могу сделать только некролог для вашей карьеры.

– Это не… – он запнулся, голос сорвался.

Он снова посмотрел на меня, и в этом взгляде на долю секунды мелькнула такая невыносимая боль, что я едва не испытала сочувствие.

– Всё совсем не так, как пишут в этих… листках. Я не могу рассказать детали здесь. Это касается не только меня. Но если вы не поможете, дети… Вы слушаете сплетни, Лизавета Платоновна, – внезапно произнёс Шелестов, и голос его вибрировал от сдерживаемого напряжения. – Это профессиональное, я понимаю. Но позвольте мне дать вам другую пищу для ума. Просто факты без кружев, – он резко повернулся ко мне.

В полумраке кабинета глаза казались почти чёрными. Тёмные мокрые пряди прилипли ко лбу, придавая лицу вид суровый и измученный.

– Моя жена... – он запнулся, и я увидела, как на его скулах заиграли желваки. – Она не страдалица, как болтают в салонах. Она вполне себе счастлива и здорова, если не считать полного отсутствия совести. Пока я был в разъездах по делам службы, она вместе со своим кузеном, господином фон Штрихом обчистила мои счета до последнего гроша. Всё, что было отложено на дело, всё, что составляло мой капитал, ушло то ли на их кутежи и карточные долги, то ли на чужие счета.

Я скрестила руки на груди, стараясь скрыть невольное волнение. Его версия звучала как сценарий дешёвой мелодрамы, но то, с какой яростной горечью он цедил слова, заставляло меня слушать.

– А дети? – мой голос прозвучал тише. – Говорят, они брошены.

– Брошены? – Шелестов горько усмехнулся, и эта улыбка была похожа на шрам. – Она сама отвезла их к моей тётке в Гатчину, заявив, что «атмосфера разорённого дома дурно влияет на их неокрепшие души». Она выставила меня монстром, чтобы оправдать свои махинации. И теперь весь Петербург смакует историю о том, как Евгений Шелестов пропил жизнь своей семьи.

Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию до опасного предела. Я почувствовала запах влажного сукна, исходящий от промокшего пальто. На мгновение мне показалось, что он сейчас схватит меня за плечи, но он лишь сжал кулаки.

– Мне не нужна ваша жалость, – прошипел он. – Мне нужно, чтобы вы перестали топить меня в своей газете. Дайте мне время вернуть долги, и я исчезну из вашего города навсегда.

Я молчала. Мой мозг обрабатывал новую информацию. Признаться, его мужественная красота и эта странная ломаная искренность сбивали с толку. Мой внутренний циник кричал: «Он лжет!»! Но интуиция почему-то взяла паузу.

Резкий звук остановившегося под окном экипажа заставил меня подскочить к окну. Карета Столпянского.

– Уходите, – отрезала я, указывая на узкую дверь в конце коридора. – Через чёрный ход мимо склада бумаги. Там вас не увидят. Я ничего не обещаю, господин Шелестов. Ваша история... она требует проверки. Но я подумаю. Если Аркадий увидит вас здесь, я напишу о вас такое, что вам придётся бежать в Сибирь пешком!

– Буду ждать ответа у заброшенного дома Ильичёвых на Васильевском. Любой кучер знает, о чём речь. Завтра в шесть вечера, – шепнул он, обдав меня жаром своего дыхания. Кивнул коротко и резко, словно отдавая честь. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на тень надежды, смешанную с презрением к самому себе за то, что пришёл просить.

Спустя мгновение его спешные шаги стихли на лестнице чёрного хода. Я едва успела опуститься в кресло и схватить какую-то ведомость, когда в кабинет ворвался Аркадий.

Его глаза сузились, он явно принюхивался. – Ты одна, Лиза? Мне показалось, я слышал голоса. И запах… табак?

– Это Фомич заходил за распоряжениями по тиражу, – я ослепительно улыбнулась, стараясь, чтобы руки не дрожали. – Ты же знаешь, его трубка способна выкурить армию Наполеона из Москвы. Что привело тебя в такую погоду, Аркадий? Неужели желание проверить, не потратила ли я лишний грош на чернила?

Столпянский прошёлся по кабинету, взгляд ощупывал каждый угол.

– Я беспокоюсь о тебе. И о своем вложении. Слежка за нашими конкурентами из «Ведомостей» показывает, что они в ярости. Тебе не стоит ходить одной. А еще… я заметил, что ты стала часто бывать на людях одна и разговаривать с прохожими. Кто эти люди, Лиза?

– Мои информаторы, Аркадий. Бедные студенты, которым нечего есть, но которые слышат всё, что говорят в министерских курилках. Вы ведь хотите эксклюзив для своей мануфактуры? Завтра мы напишем о новых станках, которые вы «якобы» заказали из Англии. Это поднимет акции.

Он немного смягчился, но я видела – не верит. Он начал охоту, и Шелестов был сейчас как нельзя ни к месту!

Проводив настырного и, что самое плохое, очень умного жениха, я подошла к окну и прижала лоб к холодному стеклу.

«Пропил приданое... кузен... Гатчина...» – фразы крутились в голове. Если он не лгал, то передо мной была жертва такой изощрённой интриги, что даже я зааплодировала бы исполнителю. Но если он актер, то лучший в Империи.

Похоже, мне предстояло либо окончательно растоптать этого шатена, либо понять, почему такой красивый мужчина так старательно превращает свою жизнь в руины.

Глава 14.

Утро в нашем доме давно перестало быть томным и лирическим. Едва я успела донести до губ чашку крепкого чая, как в столовую, чеканя шаг, промаршировал Аристарх Саввич Почечуев-Задунайский.

Я еле сдержалась, чтобы спросить: в этом доме вообще двери изнутри закрываются? Или мы спим ночами, как в доме колхозника, куда любой может зайти, чтобы прикорнуть в углу у печки. Я даже иногда за столом стала осматриваться, вспоминая, кого за ним не хватает, если этот вояка вдруг пропускал хоть один прием пищи в нашем доме.

Его мундир сегодня сиял так, будто генерал лично полировал каждую пуговицу пастой ГОИ в течение всей ночи.

– Платон! Лизавета Платоновна! Грянул гром, господа! – взревел он, присаживаясь к столу с таким видом, будто принимал капитуляцию целого полка. – Вчера у Исаакия ко мне подошел статский советник Перфильев. Лично! И шепотом спрашивает: «Аристарх, голубчик, неужто это про тебя в газете пишут, как ты в одиночку на турецкую батарею с одним шомполом ходил?».

Я свела брови, силясь вспомнить, что такое шомпол, и память – моя единственная помощница, услужливо предоставила картинку и назначение сия предмета. Тяжело вздохнув, я на всякий случай вспомнила, какая серия этого героического сериала сейчас публикуется и сколь долго мы ещё сможем тянуть его, чтобы люди не устали от нашего Альфа-самца преклонного возраста.

Отец, меланхолично ковыряя ложечкой в яйце всмятку, тихо заметил:

– Аристарх Саввич, помилуйте, про шомпол мы еще не писали. Кажется, Лизавета правила текст про охоту на кабанов...

– Неважно! – генерал махнул рукой, едва не сбив молочник. – Народ жаждет героики! Лизанька, душа моя, вчерашний пассаж про мою «несгибаемую волю в вопросах бальной залы» – это же чистый восторг! Но мало, мало огня! Давайте добавим драмы. Напишите, что я в секретной миссии лишился верного коня и теперь ищу даму сердца, способную... э-э... занять пустующее место в моем седле! Нет… лучше стать моим седлом? Нет, в моем сердце! И про родовое поместье упомяните, ну, про то, которое у меня в залоге, но об этом ведь знать не обязательно? Пусть думают, что я – завидная партия с налетом таинственной грусти!

Я едва сдержалась, чтобы не заржать в голос. Если бы в моём времени кто-то написал этого персонажа, то играть его стоило Гарику Харламову.

Наш «Грифон» явно вошел во вкус, превращая свою жизнь в рекламную кампанию сомнительного качества.

– Аристарх Саввич, – я улыбнулась своей самой «профессиональной» улыбкой, – таинственная грусть – продукт скоропортящийся. Если мы переперчим, вдовы решат, что у вас несварение желудка, а не разбитая душа. Давайте оставим всё как есть до четверга. Публика должна томиться.

Генерал ушел, светясь от собственной значимости, но на смену утреннему фарсу пришел дневной триллер. К обеду в прихожей раздался вкрадчивый голос Аркадия Столпянского. Наш совладелец и мой официальный жених явился при полном параде: цилиндр сверкал, трость с набалдашником в виде головы льва выглядела угрожающе дорого. Он вплыл в столовую, обдавая нас запахом помады, и весь, будто подарочная коробка, излучал тайну и шик.

– Лизавета Платоновна, Софья, – он приложился к моим пальцам, а я едва подавила желание вытереть руку о скатерть. Его губы были холодными и какими-то казёнными, как перила городской поликлиники. – Вечер обещает быть великолепным. В Александринском дают новую драму. Я взял ложу. Отказа не приму: Петербург должен видеть, что «Светский Петербург» и мануфактуры Столпянского идут рука об руку.

Я переглянулась с Софьей. Она выглядела покорной. Но я-то знала, что за этим фасадом скрывается разочарование: сегодня она надеялась помочь мне в типографии, а я… я с досадой вспомнила, что на вечер у меня была запланирована встреча с Шелестовым.

Но злить Аркадия сейчас, когда он начал принюхиваться к нашим доходам, было равносильно прыжку в клетку к тигру с куском сырого мяса в руках.

– Театр – это чудесно, – фальшиво пропела я, лихорадочно соображая, как передать весточку, что встреча отменяется. – Мы будем готовы к семи.

Я решила отомстить Аркадию по-женски изысканно. В гардеробе у меня висело роскошное шелковое платье цвета морской волны, в котором я выглядела бы королевой. Но я выбрала самое скромное – серое, с глухим воротничком и минимумом отделки. А сверху нацепила воротничок, отчего стала похожа на нищую гувернантку, что, по сути, частично было правдой.

Софья последовала моему примеру. Когда Аркадий заехал за нами, его лицо вытянулось. Он-то рассчитывал, что я буду сиять, как вывеска на фасаде его маскулинности, подчёркивая статус. А вместо этого получил двух «серых мышек» из обедневшей дворянской семьи.

– Лизавета, вы… э-э… весьма скромны сегодня, – выдавил он, помогая нам сесть в экипаж.

– О, Аркадий! В зале и без нас будет столько блеска, что я побоялась ослепить публику. Да и скромность, как вы знаете, не порок, – невинно отозвалась я.

Александринский театр гудел, как растревоженный улей. Когда мы входили в ложу, я чувствовала на себе десятки взглядов. Кто-то шептался: «Это та самая дочь Платона Сергеевича? Неужели такой видный господин заинтересовался этой скорбной девицей?».

Мне на руку было признание моей скромности, никчемности и заурядности. На такую никогда не подумают, что эта заурядность творит в городе хаос и вызывает головную боль у сильных мира сего.

Аркадий выпятил грудь, пытаясь соответствовать моменту, но я намеренно держалась в тени. Спектакль был чудовищным. Актеры завывали, заламывали руки и падали на колени с грацией раненых тюленей.

– Боже, посмотрите на этого героя, – шепнула я достаточно громко, чтобы услышали в соседней ложе, где сидел какой-то важный генерал с супругой. – Он страдает так, будто у него не несчастная любовь, а острая подагра. А прима? Ее мимика напоминает мне Фомича, когда тот видит испорченную матрицу.

– Лизавета, тише! – зашипел Аркадий, краснея до корней волос. – На нас смотрят!

– Пусть смотрят, – я фыркнула, открывая веер. – Критика – это двигатель прогресса. Если актер не может отличить пафос от истерики, пусть идёт торговать бубликами.

Соседи справа, чопорная чета в бриллиантах, возмущённо обернулись, шикнув на нас. Аркадий сидел как на иголках, дёргаясь при каждом моём остром замечании. Я видела, как он сжимает набалдашник трости: его раздражала моя независимость, мой сарказм, но он всё ещё надеялся прибрать к рукам и меня, и газету.

Вечер тянулся вечность. Я думала о Шелестове. Почему он пришел сам? Почему так откровенно рисковал? Мой ум пиарщика рисовал схемы: если он говорит правду, это будет сенсация. Если лжёт – идеальный пример для позорного столба. Когда мы, наконец, вернулись домой и Аркадий, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, начал раздеваться, Марфутка встретила нас в прихожей.

Она заговорщицки подмигнула мне и, когда жених отвлёкся на разговор с отцом, сунула мне в руку конверт.

– Принесли, барышня, – прошептала она. Я мгновенно спрятала письмо за корсаж. Сердце почему-то забилось чаще.

Ужин прошел в напряженной атмосфере. Аркадий, по-хозяйски расположившись за нашим столом, разливал вино и как бы невзначай задавал вопросы:

– Платон Сергеевич, а скажите-ка, как обстоят дела с расчётами за бумагу? Говорят, вы увеличили закупки? Тираж-то, я гляжу, пошел вверх… Неужто статьи этих ваших «бедных студентов» так окупаются? Признаться, я даже понимаю, почему газета стала интересовать свет! Огонька в ней стало побольше. С одной стороны, конечно, грубовато, где-то мещански напористо, но ведь невозможно оторваться!

Я замерла, глядя на отца. Платон Сергеевич, к моему удивлению, даже не дрогнул. Он медленно отрезал кусочек телятины и, не поднимая глаз, ответил:

– Бумага нынче дорога, Аркадий. А студенты… ну что студенты? Народ молодой, горячий, пишут за копейки. Мы едва сводим концы с концами. Долги-то давят, сами знаете.

Я мысленно аплодировала отцу. Он научился играть в мою игру! Аркадий прищурился, явно не веря, но крыть ему было нечем. Он не знал про секретную бухгалтерию в моих колонках. Пока он видел только верхушку айсберга, а я уже вовсю готовилась к следующему ходу в этой шахматной партии, где ставкой была наша свобода.

Перед сном, закрывшись в комнате, я дрожащими пальцами вскрыла письмо. Внутри была лишь одна фраза: «Завтра в сумерках у Андреевского моста. Если вы и завтра не придете, я больше не побеспокою вас. Е.Ш.»

Я погасила свечу, слушая, как бьётся дождь о стекло. А моё сердце билось в такт слогов: боль-ше-не-по-бес-по-ко-ю!

Глава 15.

Вечер следующего дня опустился на город внезапно, укрыв набережные липким сизым туманом, в котором фонари мерцали, как размытые желтые пятна на акварели нерадивого ученика.

Я чувствовала себя сапёром на минном поле. Столпянский после вчерашнего театрального фиаско стал подозрителен, как старая дворовая овчарка. А моё нежелание следовать его правилам только подливало масла в огонь. Но игра стоила свеч.

Если Шелестов не тот монстр, каким его малюет свет, то у меня в руках оказывался сюжет, способный не только разорвать шаблоны, но и уничтожить репутацию лгунов.

– Лиза, мы совершаем безумство, – прошептала Софья, кутаясь в тёмную накидку. Мы стояли в тени кованой решетки в квартале от нашего дома. – Если нас увидит кто-то из знакомых Аркадия... или если папенька узнает...

– Папенька сейчас увлечён корректурой статьи о метеорологических наблюдениях, – отрезала я, всматриваясь в глубину улицы. – А Столпянский пусть привыкает, что я не комнатная болонка, которую можно выгуливать только по расписанию. Тс-с... Едет.

Из тумана бесшумно, как призрак, выплыла закрытая наемная карета. Никаких гербов, никакой позолоты – просто чёрный лакированный кузов, сливающийся с ночью. Дверца распахнулась, и я увидела знакомый силуэт. Евгений Шелестов протянул руку, помогая нам подняться.

Его ладонь была горячей и твёрдой, как гранит, нагретый солнцем. Внутри кареты пахло кожей, табаком и чем-то неуловимо мужским – смесью дорогого одеколона и свежего ветра. Софья забилась в самый дальний угол сиденья, стараясь стать невидимой. Она чувствовала себя крайне неуютно в этой атмосфере заговора. А присутствие Шелестова, чья фигура в тесном пространстве экипажа казалась ещё более внушительной, подавляло её.

Шатен сидел напротив меня, и в полумраке его глаза казались двумя глубокими провалами, полными затаённой боли.

– Благодарю, что пришли, – голос Евгения был негромким, но он заполнял собой всё пространство. – Я не ждал такой милости после того, как ворвался к вам в типографию.

– Я здесь не ради милости, господин Шелестов, – я поправила перчатки, стараясь вернуть себе деловой тон. – Я здесь ради истины. Вы обещали факты. Моя газета не терпит пустых слов.

Карета тронулась, мягко покачиваясь на рессорах. Копыта лошадей глухо стучали по брусчатке, создавая ритмичный фон для нашего разговора. Шелестов вздохнул и вытащил из внутреннего кармана пальто папку с бумагами.

– Взгляните на это, – он передал мне листы. – Это копии векселей, предъявленных к оплате за последнюю четверть года. Все они подписаны моей рукой. Но присмотритесь к нижнему росчерку. При слабом свете масляного фонарика, закреплённого внутри кареты, я начала изучать документы. Я видела тысячи подписей в своей прошлой жизни, и мой глаз был намётан на мелкие нестыковки.

– Наклон линии... – пробормотала я. – И хвостик у буквы «Ш». Он чуть более пологий, чем на оригиналах.

– Именно, – Шелестов подался вперёд, его лицо оказалось совсем рядом с моим. – Моя супруга, Аглая Николаевна, обладает талантом, которому позавидовали бы фальшивомонетчики. Но схема куда изящнее. Её кузен Валериан фон Штрих, о котором вы слышали как о «бедной больной тени», поселившейся в нашем доме... Он не просто живет там. Он – архитектор моего разорения.

– Но свет уверен, что он едва дышит! – вставила Софья, не удержавшись. Евгений горько усмехнулся.

– Он дышит полной грудью, когда я за порогом. Валериан – игрок. Он проиграл состояние своей ветви семьи ещё пять лет назад. Вместе с Аглаей они создали фиктивную задолженность перед подставными лицами. Деньги из моего капитала переводились на счета фирм, которые якобы поставляли оборудование для моих мануфактур. На деле – эти фирмы принадлежат Валериану через третьих лиц.

– Почему вы не пойдёте к прокурору? – я подняла на него взгляд.

– Потому что формально всё чисто, – Шелестов сжал кулаки. – Заказы оформлены, бумаги подписаны «мной». А Валериан... официально он парализован ниже пояса и не встает с кресла. Как обвинить инвалида в финансовых махинациях международного масштаба? Аглая играет роль святой мученицы, ухаживающей за больным братом и страдающей от мужа-гуляки. Каждый мой шаг, каждая попытка оправдаться интерпретируется светом как пьяный бред или жестокость. Они лишили меня не только денег, они лишили меня голоса.

Я замолчала, обдумывая услышанное. Это был классический «газлайтинг» в обертке девятнадцатого века. Изящно, жестоко и абсолютно безнаказанно. Я смотрела на него, и мой аналитический ум уже начал выстраивать контратаку, но вдруг фокус моего внимания сместился.

Тишина в карете стала осязаемой. Я заметила, как свет фонарика играет на его мужественном лице, на резкой линии челюсти, на капле дождя, застрявшей в густых бровях. И губы... У него были удивительно чётко очерченные губы, которые сейчас, когда он замолчал, сомкнулись. В этом чувствовалась такая сила и одновременно такая скрытая нежность, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Я поймала себя на том, что неприлично долго смотрю на его рот, пытаясь предугадать следующее слово.

Почувствовав мой взгляд, Евгений повернул голову. Наши глаза встретились. В этом мимолётном контакте было больше электричества, чем во всех телеграфных линиях Петербурга. Я резко отвела глаза, внезапно осознав, что он замолчал уже несколько секунд назад и просто ждёт моей реакции. Мои щёки предательски вспыхнули.

– Это... это требует стратегического подхода, – выдавила я, глядя в окно на проплывающие мимо тени домов. – Если мы просто напишем правду, нам не поверят. Нужно сделать так, чтобы кузен «выздоровел» на глазах у всех. Или чтобы ваша супруга сама совершила ошибку.

– У меня нет времени на долгие осады, – тихо произнёс он. – Кредиторы начнут опись имущества через две недели.

– Значит, мы будем действовать быстро, – я обрела привычную уверенность. – Я подумаю над планом. Высадите нас здесь.

Карета остановилась за углом. Евгений снова помог нам выйти. На этот раз он задержал мою руку в своей чуть дольше, чем того требовали приличия.

– Спасибо, Лизавета Платоновна. Каков бы ни был итог, вы первая, кто не отвернулся от меня.

Когда экипаж растворился в темноте, мы с Софьей быстрым шагом направились к нашему дому. Софья долго молчала, семеня рядом и поправляя сбившийся платок, но в самом подъезде она вдруг остановила меня, взяв за локоть.

– Лиза... – она заглянула мне в лицо, и её взгляд был непривычно проницательным. – Ты сама не заметила?

– Чего не заметила? – я старалась придать голосу будничность, хотя сердце всё ещё выстукивало странный ритм.

– Ты никогда такой не была, – подруга покачала головой. – Ты всегда такая собранная, едкая, видишь всех насквозь. А сейчас... ты была как будто очарована. Ты даже не заметила, что он трижды задал тебе вопрос, пока ты смотрела на него. Очарованная, невнимательная... Лиза, ты уверена, что это только деловой интерес?

– Ерунда, Софья, – я высвободила руку и начала подниматься по лестнице. – У меня просто мигрень от этих...

– Глаз? – добавила за меня Софья, хотя я выбирала между «туманами и дождями».

– И вообще, нам нужно успеть к ужину, пока папенька не съел все пирожки в одиночестве, – ответила я, делая вид, что не слышала ее реплики.

Но внутри я знала: Софья права. Впервые мой холодный рассудок дал трещину, и в эту трещину заглянуло что-то пугающее и притягательное одновременно.

Ужин проходил под знаком «генеральского присутствия». Почечуев-Задунайский, сияя, как начищенный грош, уже восседал за столом, демонстрируя отцу новую систему раскладывания пасьянса «Победа над скукой».

– А вот и наши грации! – протрубил он, едва мы вошли. – Платон, я тут подумал: в субботнем номере нужно обязательно добавить гравюру! Я в профиль, на фоне знамен. Пусть народ видит мощь и стать! А подпись сделаем такую: «Грифон в полёте не знает преград». Лизавета, как вам идея? Я даже нашёл художника: недорого возьмет, всего-то за обед и пару чарок лафита!

Я опустилась на стул, чувствуя, как напряжение дня сменяется лёгкой истерикой.

– Аристарх Саввич, – я улыбнулась, – если мы добавим ваш профиль, тираж раскупят не только вдовы, но и художники Императорской академии – для изучения идеальных пропорций античного героя. Но давайте побережём этот козырь для особого случая. Например, когда объявим о вашем... э-э... тайном меценатстве.

Генерал заунывно заурчал, поскольку всё, что касается вложений не в него, а уж тем более за его счет, вызывало в нём тоску и почти ощутимую всеми окружающими боль.

– Это… значитса… мне нужно совершить некое пожертвование? – уточнил «грифон», задёргав носом. Я знала, что нос у него начинает дергаться исключительно перед моментом ретировки.

– Именно, дорогой наш «главный герой». Это добавит вам шарма, добавит вашему образу милосердия. А милосердие, знаете ли… очаровывает дам, – закончила я, чуть не ляпнув вместо «очаровывает» привычное моему времени «возбуждает». То-то был бы конфуз!

Я поймала взгляд отца. Он смотрел на меня тепло, но в глубине его глаз всё ещё таилась тревога о тех шестидесяти процентах долга. Я кивнула ему, без слов обещая, что всё будет хорошо.

В кармане моего платья жгло письмо, переданное Марфуткой. Я знала, что там – очередное требование Аркадия о встрече или, что ещё хуже, отчёт его шпионов. Но сейчас, глядя на довольного генерала и серьёзного отца, я думала только о том, как заставить «инвалида» Валериана станцевать мазурку на глазах у всего Петербурга. И о том, какие невероятно грустные глаза у Шелестова.