Текст книги "Три года взаймы (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Глава 7

Лена

Я пытаюсь читать, но взгляд бегает по строчкам слишком быстро и выхватывает только отдельные слова, которые пугают больше, чем объясняют происходящее.

В памяти проносится вся «счастливая замужняя жизнь», в которой я была дурой. Дурой. Дурой.

Какой же стыдной дурой!

Он не поверил мне с самого начала. Он поэтому сам принес и попросил сделать тесты на беременность при нем. Я вряд ли привезла бы баночку с чужой беременной мочой, но так он хотя бы убедился, что я залетела. А вот от него ли? Вопрос, как оказалось, всё это время был открытым.

Гадливость подкатывает к горлу тошнотой.

Хочется отмотать время вспять и с самого начала всё понимать.

Я кусаю губы до ощутимой боли и стараюсь читать изо всех сил. Упрямо смахиваю слезы, когда они начинают мешать.

Борюсь с водоворотом мыслей, стыдом и неспособностью усваивать информацию.

И тайна его отстраненности к ребенку тоже раскрыта. Всё было намного проще, чем я думала. В его глазах я – импульсивная девка со склонностью заводить быстрые связи.

И если я сделала так один раз, то что мешало повторить?

Я ни о чем у него не просила, кроме первой нашей ночи. Он всё давал добровольно. Но только теперь я понимаю, какой образ сложился у него в голове. Кому он всё это давал.

В его представлении я могла бы с кем-то параллельно.

Я могла бы повесить на него свою… Проблему.

Взгляд увязает в строчке, описывающей механизм получения биоматериала для одного из способов. "Забор клеток плаценты через прокол брюшной стенки или шейку матки". Меня всё сильнее тошнит.

Не могу себя контролировать и всхлипываю. Не надо его трогать иглами. Он не виноват ни в чем.

Услышав хлопок двери, поворачиваю голову и вижу, что Андрей спускается по ступенькам, держа в руке мое пальто. Я выскочила без верхней одежды, но мне и не холодно. Проблема сейчас другая: как бы изнутри не сгореть.

Я не успеваю по-детски вжаться в спинку качели, чтобы помешать себя обнаружить. Андрей находит быстро.

Надвигается, не давая прийти в себя. Откладываю брошюру и стираю слезы, натягивая ткань лонгслива на ладони.

Внутри мне дико плохо, но в его глазах всё это выглядит не так, как в моих. Я не хочу давить на жалость. Он уже из жалости замуж меня взял. Шлюшку с приплодом. Всё, как дядя говорил.

Я не готова ни в глаза ему смотреть, ни разговаривать, но Андрей не спрашивает. Подходит к качели и режет меня без ножа своим примирительным:

– Лен, давай обсудим…

Нет, блядь. Нет! Нет!!!

А сама подскакиваю и, сделав шаг подальше от него, улыбаюсь в лицо.

Он всё видит. И красные глаза. И влажные щеки. И искусанные губы. И то, как заламываю руки. Но это не я виновата. Он сам пришел.

Мужское лицо от секунды к секунде мрачнеет. Я знаю, что он не плохой человек. Плохой не помог бы мне, и неважно, какие у него были мотивы. Но когда Андрей делает шаг ближе и расправляет пальто, чтобы накинуть мне на плечи – отскакиваю.

– Ты голая, Лен. Не дури. Оденься. Заболеешь, а тебе нельзя.

Он тоже голый. В тонком свитере и джинсах. Держит мое пальто в вытянутой руке, осознав, что набросить его себе на плечи я не дам. А у меня в груди горит пожар. Там всё горит.

Мне не холодно. Совсем.

Поднимаю глаза к лицу и предательски-хриплым голосом произношу:

– Я ещё не изучила, Андрей. Я не готова пока тебе ответить. Мне надо больше времени.

Взмахиваю рукой в сторону брошюры, но он почему-то не уходит. Со вздохом кладет пальто на качели и сжимает-разжимает кулаки.

Я против воли фокусирую взгляд на его правой руке. На безымянном пальце мой муж тоже носит кольцо. Он безупречно отыгрывает роль на публике. Он был очень терпелив всё это время ко мне. Ни разу не унизил. Не обидел. Не сказал, что бешу.

Только я-то думала, вопрос отцовства не стоит. Бросала ему эти дурацкие, такие важные для меня, фотки. Писала всякое. Коляски смотреть потащила. А зачем ему эти коляски, если ребенок не его?

Он думал, нагуляла и пытаюсь посадить на шею.

Это настолько гадко, что мне хочется приказать своему ребенку закрыть уши руками.

Я и себе бы закрыла, но поздно.

– Лена, я не враг.

Сохраняя самообладание, Андрей расслабляет кулаки и поднимает руки в жесте капитуляции. Я слежу за этим, но не уверена, что верю. Не уверена, что стоит говорить, но…

– Ты думаешь, что это не твой ребенок…

Не спрашиваю, потому что спрашивать тут нечего. И даже в теории я могла бы Андрея понять.

Я появилась в его жизни, когда вся сеть была забита историей измены его жены. Я пришла в гостиницу и попросила себя трахнуть. Я вела себя легкомысленно и слишком свободно. Со стороны это, скорее всего, выглядело ужасно.

Андрей не спешит ни убеждать меня в обратном, ни подтверждать. После взвешенной паузы я слышу справедливое:

– Мы занимались сексом в презервативах.

Это чистая правда и мне ничего не остается, кроме как кивнуть. Снова сжать зубами нежную коже внутри щеки, пока вкус во рту не станет металлическим соленым.

Да. Так и было. Много-много-много раз занимались сексом в презервативах.

– А ещё у меня не было крови. И я не вела себя, как испуганная девственница. Я… Понимаю. И ты поэтому тогда принес два теста. Ты действительно думал, я даже про беременность могу соврать? Сыграть? Зачем? Ты думал, обиженные греки могли меня подослать?

Ему не приходится отвечать, потому что я нахожу утвердительные ответы на каждый из вопросов в глазах.

Я правда рада, что не обошлась ему в два округа, но теперь мне очевидно, что в те дни мы с ним переживали очень разные трагедии.

Я случайно залетела от мужчины, с которым мы всего лишь занимались сексом, а ему карьеру пыталась убить девка, которую он несколько раз трахнул, не сдержавшись.

И с ней он поступил очень гуманно. Очень-очень-очень гуманно.

Я ему за это благодарна. Но моя благодарность не действует, как анестетик.

– Лена… – Ненавижу сейчас свое имя. Зачем он его повторяет? – Всё сложно, ты сама это видишь. И дело не только в тебе. Мне непросто полагаться на людей. Я отношусь к тебе тепло. Я вижу, что ты очень стараешься. Но ты хочешь от меня эмоциональной отдачи, а я хочу понимать…

– Я ни с кем не была. Кроме тебя не была ни с кем. Никогда.

Он не смеется мне в лицо и даже не кривится. Но и «я тебе верю» не звучит. В нормальных семьях отцовство – это вопрос доверия. В нормальной семье достаточно слов. В нашей… Нет ни семьи, ни доверия. Есть договор, составленный уже по факту произошедшего.

Мои слова Андрей игнорирует. Его тон и настрой не меняется. Он очень спокоен. Настоящий дипломат.

– Ты можешь не бояться. Независимо от результата экспертизы я сдержу свое слово. Обеспечу. Защищу. Признаю. Я не хочу тебя обижать, но и ты должна понимать, что я не прошу ни о чем неестественном. С учетом наших обстоятельств.

– Конечно, – киваю. Ты имеешь полное право просить, даже если это меня крошит в пыль. Но черт… Поднимаю взгляд и даже осознавая, что в моих глазах стоят слезы, не могу сдержаться. Я не настолько тварь. Я не такая, как его жена. Продолжать убеждать его нет никакого смысла, он хочет не слов, а действий, но я всё равно не могу смолчать: – Я не пришла бы к тебе, если бы у меня были сомнения. Ты прав в том, что мое поведение во многом… Вызывает вопросы. Но я не такой человек, Андрей. Я не повесила бы на тебя чужого ребенка. Я бы сказала честно. Ты мне только добро делал, я не могла бы…

Всхлипываю и не могу справиться с обидой. Это тоже всё бессмысленно.

– Черт, прости.

Отворачиваюсь и отхожу на несколько шагов, чтобы взять себя в руки.

Глава 8

Лена

Спрятав лицо в ладонях, пытаюсь справиться с эмоциями, но пока не получается.

Знание, что он стоит за спиной и смотрит, делает только хуже. Мне не нужна жалость. Я не хочу сомневаться, выглядят ли мои реакции в его глазах новой ложью.

Я пропускаю шум шагов, но когда на плечи ложится плотная ткань купленного за его деньги пальто, дергаюсь.

Отхожу дальше, не жалея, что светлая шерсть падает на вымощенную плиткой дорожку между нами.

– Оставь меня, пожалуйста, – прошу очень искренне, потому что даже смотреть на него сейчас не могу. Мне нужно время.

Дай мне, пожалуйста, время. Я только время попросила.

При всей благодарности, которую я испытываю, при всем восторге им, как человеком, у меня тоже есть предел.

– Лен, ты плачешь…

Повторяющееся имя меня добивает. Я сжимаю руки в кулаки, чувствуя, как больно в ладонь впивается подаренный им бриллиант. Я бы хотела снять его и бросить, но вместо этого летят слова:

– Это ты должен был думать о защите!!! – Кричу, впервые его обвиняя. – Ты, а не я, в этом виноват! Это ты со мной трахался ночи напролет! Это ты ко мне вернулся! Сам ко мне вернулся, слышишь?! Я тебя не просила!!!

В груди начинает болеть. Я прижимаю кулак к ней и давлю с силой. Слезы продолжаю течь, я смахиваю их, но глаз от мужского лица не отвожу.

Взгляд Андрея – мрачный и красноречивый. Он, конечно же, сто миллионов раз пожалел, что вернулся на Побережье. Только и я пожалела! Я не приживалка. Я не навязывалась. То, что инициатором первого секса была я, не значит, что я выпросила второй, третий, четвертый… Мы вляпались в это вместе. Мы вместе назвали это семьей.

Пусть думает, что хочет.

Пусть не верит.

Пусть не любит.

Сейчас всё равно.

Но правда в том, что мы заключили выгодный двоим договор.

– Я думала, ты предложил брак, потому что не сомневался в отцовстве. А ты… Тебе всё равно было, чей этот ребенок. Ты спасал свою карьеру. Чтобы греки не трясли перед твоим носом беременной опозоренной официанткой.

Из меня вместе с желчью начинает литься разукрашенная в цвета обиды грань правды, на которой я всё это время старалась не акцентировать внимание. На первый план выходят не благие мотивы Андрея, а подноготная, о которой я всё это время знала и на которую пошла. Я – его залог спокойных греческих выборов. Я – граната с сорванной чекой, которую он предпочел держать в кулаке.

Пройдет совсем немного времени, я успокоюсь, и мне будет дурно из-за гадостей, которые наплела. Но сейчас я даже хотела бы, чтобы мои обвинения превратились в скандал. Чтобы он рявкнул «заткнись», чтобы пригрозил, как всегда делал дядя. Мне так было бы легче лелеять обиду, а не утопать в боли из-за осознания как сильно мы вдвоем влипли.

Но Андрей Темиров – не мой дядька. Он впитывает слова молча. Смотрит без злости. Он как будто всё понимает, но это не значит, что отступится.

Смотреть в ответ мне сложно. Глаза режет.

Я возвращаюсь к брошюре.

Между нами ребенок. Говорить надо о нем.

И думать тоже.

– Там написано, что нужно делать прокол. Я не хочу.

Андрей сглатывает, но его лицо не меняется.

– Там описано несколько способов. Ты можешь просто сдать кровь.

Я киваю. Помню. Но дело в том, что из всего условно прочитанного запомнила только плохое. Страшное. Рисковое. Перед глазами рисуется картинка, которую я не хочу проживать.

Внутри меня его ребенок. Я это знаю. Он сомневается. Мне нечего скрывать. Но я не хочу через это проходить.

– Я имею право не делать, если не хочу?

Андрей молчит.

Ясно. Нет. Моего "не хочу" ему недостаточно. Как и честного слова. Клятвы. Знаний, какой я человек.

Это всё пшик и пустое место.

А для меня не пшик – ребенок.

– Кровь покажет, что отец ты. Этого тебе тоже будет мало, потому что ты мне не веришь. Ты попросишь ещё…

– Лена, не фантазируй.

– Тебе всё равно, а мне нет.

– Мне не всё равно.

– Господи, да что ты врешь! – Опять срываюсь на крик. Возможно, вот сейчас рушу своей несдержанностью будущую жизнь и себе и своему сыну. Я ужасная, знаю, но я тоже человек. А человек не может вечно держать эмоции внутри. – Я тоже не готова была к этой беременности! Я тоже видела свою жизнь иначе! Черт, я тоже от многого отказалась! Мне тоже надо было привыкать! Ты думаешь, только тебе всё это сложно? Я думала, что помогаю тебе принять действительность… Это же во мне он растет, а ты его пока не чувствуешь. Слала всю эту… Чушь… А ты… Ты хотя бы смотрел?

– Да, Лена, я смотрел. И я рад, что беременность протекает хорошо.

Он старается свести всё к нейтральной взаимной заботе. Так, будто это не мы с ним трахались ночами напролет, делая этого ребенка. Но я отлично слышу не произнесенное "твоя". Беременность "моя". Ребенок "мой". А он…

– Беременность непонятно от кого. – Я обозначаю то, о чем он деликатно смолчал. А у Андрея напрягаются скулы. Что ещё ты сдерживаешь? И зачем? Ты думаешь, сможешь сделать ещё хуже? Да вряд ли. – И что ты думал, когда смотрел всё это? Когда читал мои отчеты? Какого черта эта дура от меня хочет? Как ей сказать, что мне похуй, кто там?

– Мне не похуй. Ни ты, ни ребенок, ни наша жизнь.

Сейчас это всё звучит для меня пусто. Не успокаивает. Наверное, теперь не верю уже я.

– Я не буду этого делать. Если ты думаешь, что взял на себя ответственность за чужого ребенка, мы можем исходить из того, что он действительно не твой. Но до родов я ни черта такого делать не буду.

– Лена…

– Нет.

– Я прошу тебя подтвердить мое отцовство и всё. Ты ждешь от меня эмоций. Я прошу тебя мне помочь.

Мотаю головой.

Значит, я не хочу тебе помогать.

– Я верю, что тебе сложно. Мне жаль. Я не хотела. Но если тебя тяготит неопределенность, я могу уехать.

Я подхожу к Андрею и вкладываю брошюру обратно в ладонь.

– Спасибо за то, что поддержал.

Он сжимает пальцы на глянцевой бумаге, смотря мне в глаза. Первой свои увожу я и быстрым шагом направляюсь обратно в дом.

Чувствую взгляд спиной. Новым спуском курка срабатывает громкое мужское:

– Я не просил тебя съезжать, блядь! Я просил тебя мне помочь!

Разворачиваюсь и, не контролируя себя, кричу, срывая голос:

– Это ты должен был следить за тем, чтобы я не залетела! Это ты!!! Понял? Не я! Не хочешь его любить – не люби! Только не вешай на меня блядство своей бывшей!!!

Мой достойный уход жестоко смазывают полные отчаянья слова и рыдания после. Я сама же захлебываюсь происходящим. Вижу, как у Андрея сжимаются челюсти. Он делает шаг ко мне. Я пячусь.

Нет. Мы не будем договаривать.

Разворачиваюсь и перехожу на бег.

– Не иди за мной! Меня сейчас вырвет. Ты не хочешь этого видеть.

Громко хлопаю входной дверью и взлетаю на второй этаж, чтобы защелкнуть замок в своей спальне и дальше – в ванной.

Я действительно падаю на кафель возле унитаза, но вместо заботливого приготовленного для мужа завтрака из меня выходит жалкий плач.

***

Раскаяние приходит ожидаемо быстро. Я не соврала Андрею ни словом, но это не значит, что все гадости, которые живут внутри, должны быть озвучены.

Я кричала, он молчал. И это тоже говорит о многом.

Мой муж не уехал сразу же после ужасного разговора. Остался в доме.

А я вышла из спальни через несколько часов, успокоившись.

Он не ждал у двери, не настаивал на продолжении обсуждения. Но и возвращаться в свою столичную квартиру не спешил.

Я не из тех, кому сложно извиняться, но сейчас, очевидно, от меня требуется больше, чем произнести заветные слова.

Чтобы настроиться на совсем другой разговор – взрослый и трезвый, я занимаю себя приготовлением не нужного ни ему, ни уже мне ужина. Это тоже можно было бы спутать с воскресным семейным ритуалом, но… Отныне я запрещаю себе что-то с чем-то путать. Придумывать. Фантазировать. Облегчать реальность незнанием.

Это заканчивается огромной болью. Это мне не надо. Пора заканчивать с наивностью и экстерном расти.

Когда ужин готов – зову Андрея. Он не отмахивается.

По глазам читаю – даже не злится. Но всё еще ждет. Иначе уехал бы.

Пока едим – столовая заполняется только звоном приборов. У меня сегодня получилось очень вкусно, но даже на комплименты напрашиваться не хочется. Как и трещать о ребенке.

– Ты нормально себя чувствуешь? – Его голос часто служил для меня залогом спокойствия. Сейчас он тоже звучит низко и уверено.

В идеальном мире я всё же хотела бы такого мужа, как Андрей, наверное. Но наш мир совсем не идеален.

Слышу:

– Извини. За всё.

И понимая, что откладывать бессмысленно. Я чуть сильнее сжимаю вилку с ножом и откладываю их. Поднимаю взгляд на мужское лицо.

Раньше мне казалось, что стол для нас слишком большой. Мы слишком друг от друга за ним далеки. Даже тепло не долетает. Теперь я понимаю, что дело не в столе.

– Я тоже хотела извиниться. Я наговорила много ужасного. Мне стыдно.

– Всё нормально, Лена. Я не хотел делать тебе плохо. И не хочу. Я не ровняю тебя с бывшей женой.

– Но хочешь, чтобы я сделала тест.

Андрей прикрывает глаза и кивает.

– Анализ крови – это безболезненно. И я обещаю, что мне этого будет достаточно.

Теперь киваю уже я, задерживая взгляд на столе.

Лена Шамли должна согласиться. Я это понимаю. Ей нечего прятать. Она забеременела от Андрея Темирова.

А ещё ей некуда идти и не на кого надеяться.

Но я день пыталась принять эту реальность. И не могу.

Я чувствую, что это меня ломает, как человека и как мать. Я не хочу потом помнить это всю жизнь.

Вернувшись к глазам Андрея, я тихо отвечаю:

– Мы сделаем ДНК-тест после родов. Сейчас – нет. Ты очень мне помог. Спасибо тебе огромное. Если я в свою очередь помогла тебе – я рада. Но я отказываюсь. Я не хочу волноваться. Не хочу сомневаться. Если ты хочешь определять, что сейчас этот ребенок только мой…

– Лена…

Мотаю головой, прося не перебивать.

– Я на это согласна, Андрей. Если надо – я уеду. Подпишу договор о неразглашении. Отказ от имущества. Не знаю, что нужно подписать. Ты скажи. Я правда очень благодарна тебе за помощь в самое сложное время. Ты проявил даже больше добра, чем я думала. Я без тебя не справилась бы тогда. Сейчас уже иначе. Я успокоилась. Приняла происходящее. У меня будет ребенок. Я уже есть у него. Только деньги… Если ты можешь мне их одолжить, я буду очень тебе благодарна. И я буду молчать. Скажем, что у меня развилась астма из-за перемены климата. Если ты еще не вернул деньги за ту квартиру – я пожила бы до родов там. После родов мы всё решим. Но пока… – Я хотела звучать трезво и внятно, но горло сжимается. Прокашливаюсь, но вернуть голосу тот же тон не могу. Он ломается. И внутри тоже ломается. Я смотрю Андрею в глаза и стараюсь немного даже улыбаться. Я очень надеюсь на его понимание. – Дело не во мне. Хотя для меня это тоже ужасно. Но он просто сейчас совсем беззащитный. И я вряд ли буду для него идеальной мамой, но я росла без родителей и знаю, как ребенку важно, чтобы его было, кому защитить. Его никто не имеет права касаться без моего разрешения. – Повторяю его же слова, которые для меня стали судьбоносными. Андрей их узнает. – Я буду его защищать. Даже от тебя.

Это не угроза, я правда сейчас чувствую так. Я никогда в жизни не запрещу Андрею видеться с сыном. Я мечтаю, чтобы потом у них всё получилось. Но мы с ребенком – тоже люди. И наши страхи ничуть не менее важные, чем его. Наши чувства такие же значимые.

Мне кажется, я рожу – он сам всё увидит. Я почему-то уверена, что сын будет похож на отца. А даже если нет… Там мы будем уже равными.

В гостиной тихо. Только свечи, которые я не забыла зажечь, потрескивают.

Ответа вряд ли есть смысл ждать.

Ужин закончен.

Я встаю со своего места и прежде, чем убрать посуду, впервые направляюсь к мужу.

Склонившись, касаюсь губами щеки, чтобы не думал, что обижена или зла.

Нет. Просто… Вот так.

Еду кончиком носа по скуле, зачем-то оживляя ненужные сейчас никому из нас воспоминания.

Что бы ни было с нами дальше, нашего ребенка мы зачали, когда были счастливы. Очень-очень счастливы. И порознь, и вдвоем.

– Я приму любое твое решение. Съеду, когда скажешь. Спасибо за всё, что сделал.

Трогаю ладонью волосы на мужском затылке, касаюсь щеки ещё раз и выравниваюсь.

Глава 9

Андрей

Певи. Чка.

Ты мне все планы на жизнь переебала, знаешь, Лен?

Только и я же тебе тоже всю жизнь переебал.

***

Между нами с Леной Шамли всё было просто и именно в этом – прекрасно.

Мы были свободны и счастливы: и порознь, и вдвоем.

Каждый сорвал с шеи свой строгач и достиг своего успеха. А потом нам неожиданно и сильно одним и тем же дало по головам.

Сложись наша с Леной история иначе, я не ручаюсь, что до сих пор держали бы контакт. Но случайная беременность связала двух абсолютно посторонних и по-разному, но одинаково психологически не готовых к этому людей.

Допускал ли я, что она меня наебывает? Да.

Даже в первую ночь я не мог на сто процентов быть уверен, что утром в номер не явится весь кагал греческих старост, чтобы трясти простынями и меня обвинять.

Но это же не тормознуло, правда, Дрюх?

И дальше я себя тоже ни в чем не тормозил.

Лена абсолютно права: наша вина поделена поровну независимо от того, кто, когда, к кому, зачем пришел и приехал. Первый. Второй. Третий. Похуй и всё. Был бы пятый, десятый, двадцать второй и счет, кого к кому больше тянет, мы не вели бы.

Только я и не хотел перекладывать на нее вину. Я на себя ответственность взял вполне осознанно. И да. Даже с учетом того, что ребенок может быть не моим.

Сложно прожить такую жизнь, как прожил я, и вообще не думать, что между нами – всего четыре ночи и лента по прямому назначению использованных презервативов.

У нее там – новая полная впечатлений жизнь, о которой я толком ни черта не знаю. Зато я знаю, что и сам когда-то в семнадцать вырвался на свободу и не мог ею надышаться. И сексом тоже. Он поначалу так вставляет!

Я не осудил бы молодую девочку, которая просто начала полноценно жить, даже если не только со мной. Мы друг другу верность не обещали. Я понятия не имею, чем Лена дышала между нашими встречами. С кем общалась. Может влюблялась уже – на неделю, две или месяц. А может нет. Может правда ждала меня.

Я не знаю.

Я Лену почти не знаю. Только с хорошей стороны, но почти, блядь, нет.

Я верю ей на девяносто процентов, но оставшиеся десять шатают. То сильнее, то меньше. В зависимости от того, как сильно она ждет от меня отцовских чувств.

Свои решения о браке я принимал быстро и довольно хладнокровно. Не только из-за заботы о ней. Но даже если просто забоялась сказать правду, на аборт её не потащил бы. Двадцатилетку, честно? Ничего плохого она мне не сделала, как ей потом с этим жить? Да и даже если допустить, что ребенок не мой, какая, нахуй, разница? Помочь – не сломаюсь. Бросить я её не смог бы.

Про отеческие чувства заливать, когда трахнул её во всех позах, в которых успел, было бы абсолютным извращением. Я и не заливаю. Но договорились мы с ней о совершенно новом для нас формате партнерства.

И это партнерство настолько важно, что сломать его нельзя.

Я отлично помню, как Ленка испугалась и рыдала над тестами. Гадко было, но даже тогда во мне закрадывались сомнения: а играть так можно?

И потом тоже: а так можно играть? А так? А так?

Это не потому, что чувствую в ней фальшь. А потому что не могу отпустить себя и слепо верить. Как вообще люди слепо верят? Я сломался и забыл.

Но я хочу быть нормальным. Я хочу быть отцом, если она говорит, что отец. Но лицемерить – в партнерстве не выход. Я долго думал и откладывал. Сначала присматривался к ней. Потом просто гадко стало, что она ко мне со всей душой, а я не могу ответить.

Удивительно, но демоны жрут меня, когда её не вижу. А когда рядом – чувствую себя гадом. Рядом сложно сомневаться.

И попросить её сделать тест было нихуя не просто.

Смотреть, как глаза расширяются от удивления, а потом опускаются в брошюру и замирают – до тошноты противно. Но блядь, а что мне делать? Как иначе сказать? Девять месяцев улыбаться и врать, что сомнений во мне нет? Они есть. Потому что я – такой.

Потому что на плече сидит ебаный черт и нашептывает, а ангел хуй клал на мою жизнь. Не знаю даже, за что.

И её отказ не добавляет ни черта хорошего.

Во мне сломана функция доверия к людям, но насколько это уважительная причина, чтобы рушить её мир? Нормальный мир. Правильный. В котором всё ещё действует презумпция правдивости честного слова, пока ты не пойман на лжи.

Мир, в котором я и сам хотел бы снова жить, пусть меня и выселили из него жестким пинком.

Лену на лжи я ни разу не ловил.

Я уехал в то воскресенье, чтобы дать человеку побыть наедине. Я бы тоже с собой не хотел оставаться после вываленного честного дерьма.

В нашей с Леной Темировой переписке совсем тихо, сейчас нет ни ссылок, ни дразнящих намеков на пол. Но я захожу. Пролистываю и перечитываю её восторженный ребенком щебет. И это поразительно, но раньше первой реакцией всегда был протест. Мне за него – стыдно. Мне каждый ебаный раз хотелось спросить ещё там: Лен, а ты уверена, что мой?

Держался.

А теперь, когда озвучил, чувства другие. Я смотрю и успокаиваюсь. Проникаюсь её эмоциями. Они у нее адекватные. Мамские.

Хотя "мамские" это как-то очень грубо. А как не грубо-то сказать? Не знаю.

Я многого не умею. Во многом не ориентируюсь.

Она проживает свою ломку. Я проживаю свою.

Сегодня я снова приехал в дом, но Лена уже не встречала, как обычно. Из комнаты не вышла.

Она не из тех, кто будет показушно дуться, просто… Ей сложно.

Мне тоже сложно.

Принимать решения сложно каждый раз.

Я медленно листаю наш с ней диалог и перечитываю всё, что она писала, слала, чем делилась. В ответ я не грубил, но эмоциональный фон разнился сильно. Теперь он у нас как бы общий, только вряд ли это такая уж победа.

Мы решили действовать на договорных основаниях, по максимуму отключив лишние эмоции, доверие – это что-то на ранимо-личном. Но договор все наши запросы не покроет, я уже это чувствую.

Вздохнув, щелкаю кнопкой блокировки и откладываю мобильный.

Сложно, Андрюх? Знаю, что сложно. Намного сложнее, чем балансировать в мире политики между договорняками, за каждый из которых присесть, как нехуй петь.

Но фокус в том, что иногда, как ты сам знаешь, лучше уступить.

***

Подойдя к двери в её спальню, стучусь, но гостеприимное «войдите» не звучит. Открываю сам.

Лена сидит на кровати ко мне спиной. Раньше наверняка оглянулась бы и улыбнулась. Подскочила. Подошла.

Я по глазам считал бы, что не знает: клюнуть в щеку или нет.

Мне, кстати, очень нравится, как она улыбается и себя ведет. А как плачет – совсем нет.

Я не хочу с ней жестить. Я не желаю ей зла. Ребенку тем более.

Мне жалко, что мы так вляпались. Но это не значит, что я жалею, что вляпался именно с ней.

Прохожу вглубь комнаты и вижу стоящий за шкафом закрытый чемодан.

Качаю головой, ещё раз убеждаясь, что это плохое решение. Я не собираюсь никуда ее отправлять.

Обойдя напоминающую сейчас смиренную греческую статую девушку с совсем не греческим профилем, присаживаюсь у её ног на корточки.

– Привет, – здороваюсь.

Я сдаваться пришел. Ты как? Пленных сегодня берешь?

Лена в ответ закрывает глаза и кивает. Открыв, смотрит себе в ладони, а не на меня.

А я веснушки считаю. Они у нее откуда вообще? Не спрашивал никогда.

Думал, без солнца и Юга погаснут. Но нет. Всё так же лежат на носу и щеках.

Ребенку передастся, интересно? А от меня что?

– Веснушки у тебя от мамы или от папы?

– От мамы. – Тихо и без намека на огонек. – Она у меня была очень красивая.

– Ты у нее тоже. Вещи собрала уже, да?

Лена мотает головой, так ни разу и не глянув мне в лицо.

– Это хорошо. Давай поговорим.

Поднимаю руку ладонью вверх, она и на нее тоже смотрит с опаской. А мне и больно за всё это, и даже немного смешно. После всего нам странно друг друга бояться.

Перебираю в воздухе пальцами, мол, давай, малыш…

Она вздыхает рвано и бросается с очередного обрыва в пропасть с моей щедрой помощью.

Прохладные пальцы невесомо скользят по моей ладони. Я их сжимаю.

– Ты никуда не едешь, Лен.

Получаю свой вроде как заслуженный взгляд только сейчас. Она смотрит напряженно и немного хмурится.

Хорошего вряд ли ждет.

– Тест сделаем после рождения. Если понадобится. Если договоримся.

Она закрывает глаза и жмурится. Вряд ли прячет от меня свою "победу". Я даже не думаю, что чувствует облегчение. Скорее борется, но слеза всё равно набухает и скатывается.

Лена сгоняет её быстро и не особенно заботясь о красоте жеста.

Ксюха всегда плакала так, чтобы я видел. Чтобы чувствовал свою вину. Чтобы по завершению спектакля вытошнил из себя извинения. Не знаю, зачем они такие ей нужны были.

Лена плакать обычно уходит.

Мое "прости" даже главным блюдом за столом не стало.

Сейчас шепчет:

– Спасибо. – Хотя я бы себя, наверное, скорее нахуй послал. Но она – это не я. Не моя бывшая. Не четыре миллиарда других.

Мы не знаем друг друга, но теперь мы обязаны будем друг друга узнать.

– Я понимаю, что тебе всё это сложно, Лена. Наверняка сложнее, чем мне. В тебе много хороших эмоций. Ты добрая, открытая. Ты веришь в лучшее и в людей. Моя проблема в том, что я в людей верить давно перестал. Не конкретно в тебя. Просто когда вокруг все врут… Когда каждое слово привык проверять…

Она кивает так, как будто правда всё понимает. А может быть и да. Она, как минимум, пытается. Для всех всегда. А когда единственный раз попыталась для себя… Не получилось, в общем.

– Во мне живет пиздецкий опыт. Я пытаюсь бороться. Выходит не всегда. Мне казалось, это поможет…

– Я умом тебя понимаю, – Лена заверяет, только смотрит при этом мне в подбородок. – Но я не могу согласиться. Меня сердце не пускает.

– Я это понял.

Вот теперь выстреливает взглядом уже в лицо. Вроде в переносном, а по ощущениям – в прямом, потому что пробирает до костей. Не бывает таких тонких манипуляций, чтобы тебя на изнанку выворачивало от чувства вины. Невозможно так сыграть.

Моя просьба её сильно ломает. Даже сейчас, после отмены. Она в своей жизни уже ломалась не раз и не два. Её личность гнули, стирали и выбивали ремнем. Доламывать я не хочу.

Нам будет пиздец сложно, мы ещё сделаем друг другу пиздец больно, как бы ни пытались быть осторожными. Наш союз намного сложнее, чем когда двое – дурные, знакомые и перепутали выброс дофамина с вечным чувством, но блядь… А как иначе быть именно нам? Нас кто-то спрашивал, готовы мы или нет?

– Я буду пытаться, Лена. Обещаю.

Она знает, о чем говорю. И она знает, что я не обещаю переключиться по щелчку, потому что так не происходит.

Но может быть и это уже больше, чем она от меня ожидала. Точно так же зная обо мне почти ничего, как я не знаю о ней.

Кивает и всхлипывает. Вижу, что злится на себя же за чувствительность. А я нахожу в этом в разы больше искренности, чем во всём её принятии и отчужденности.

– Прости. Это беременность. Я постоянно рыдаю…

Пытается высвободить руки и обмахать лицо. Но я-то знаю, что дело в другом. Мы не желаем друг другу зла, но именно мы может сделать другу другу максимально больно. Я сделал не нарочно, хоть и осознанно.

Мне достаточно слегка потянуть на себя и Лена абсолютно точно понимает, что я делаю. Откликается.

Мы в эти месяцы табуировали любую близость, даже не проговаривая этого. Не потому, что не тянет, а потому, что так будет ещё сложнее. А нам уже. Достаточно.

Но стоит дать понять, что можно, и Лена виснет на моей шее, сжимая её крепко-крепко. Я веду ладонью по дрожащей спине. Её всхлипы вибрируют откатом в моей груди.