Текст книги "Три года взаймы (СИ)"

Автор книги: Мария Акулова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 19 страниц)

Глава 43

Лена

– Андрей, нет!

Я требую, заранее зная, что слова ничего не дадут.

Муж давит мои губы своим ртом, раздвигает их и проникает внутрь языком. Затылок вжимается в стену. Пальцы Андрея с силой дергают вниз мои легинсы.

Я пытаюсь давить на его грудь настойчивее, но без толку. Бью – тоже безрезультатно.

Кое-как вывернувшись, требую:

– Андрей, не смей! – И ничего не меняю.

Муж впервые сейчас ощущается настолько большим, сильным и каким-то неотвратимым. Дыхание рвется. Я ловлю панику, потому что допустить нельзя. Мне больше нельзя с ним спать.

Когда Андрей сам отрывается от моих губ и спускается вниз, царапая кожу, втягивает на шее до болевых ощущений, я ловлю себя на том, что легкие разрывает от частоты выдохов. Я будто изгоняю из себя его воздух, а он снова и снова заползает внутрь.

Пытаюсь просунуть между его ртом и своей кожей ладонь – делаю хуже.

Он со мной не говорит. Разворачивает и, сжимая поперек талии, приближает к столу.

Стул со скрежетом уезжает в сторону. Дальше – с грохотом падает. Я упираюсь в длинную-длинную столешницу руками, эластичная ткань едет по ногам вниз.

– Андрей, нет! Нет! Я не хочу!!!

Губы прижимаются к шее сзади. Я дура, что собрала хвост. Теперь всё чувствую слишком ярко. Пальцы Андрея бесцеремонно ныряют между ног и слишком уверенно трогают. Он давит своим телом вниз. Ладонь смыкается на моей груди.

Во мне столько же бешенства, протеста, желания и адреналина, сколько было в его глазах, которые сейчас я не вижу.

Дергаюсь вперед, как будто от него можно сбежать, Андрей удерживает и снова разворачивает.

Поясницу и ягодицы жжет холод стекла. Кроссовки с грохотом летят на пол. Секс с ним сейчас кажется неизбежным и одновременно смертельно опасным. Я не хочу до боли.

До нее же хочу.

Наши лица снова близко. Пальцы сжимают уже мой затылок. Губы побеждают очередной бой. Я мычу и сопротивляюсь, он раскрывает мой рот и заполняет собой.

Пытаюсь оттолкнуть, но сейчас совсем не так, как в ванной. Андрей уже не спрашивает. Не прислушивается. Не верит.

Грубо трахает языком рот и с бряцаньем расстегивает ремень.

Спускает боксеры, давит к себе и я давит раскаленной головкой на вход. Он тоже чувствует, что там влажно. Прогибаюсь – припадает к шее и больно втягивает кожу. А снизу толкается и меня разрывает.

Не от боли. Ни черта. От запрещенного и такого долгожданного… Хотя бы секса.

– Блядь… – Это далеко не признание в любви, но меня волной накрывает обычный грязный мат. От переизбытка чувств всхлипываю. Не хочу.

Бью в плечо и извиваюсь. В вернувшийся к моим губам рот выдыхаю:

– Ты урод.

– Твой муж.

И мы снова не говорим. Он начинает двигаться во мне, а я царапаю смуглую пряную кожу сквозь ткань. С ума схожу от похоти и ненависти. Не знаю, к нему или к себе.

Происходящее – неправильно и нечестно. Но я стискиваю зубы и прогибаюсь, потому что таю от его близости. И сопротивляться не могу.

Наш секс сейчас ужасный. Он порочный и грязный.

Андрей сдвигает вверх тугой топ и припадает горячим ртом к груди, к которой я прикладываю сына. Плод нашей с ним огромной нелюбви.

Мне одновременно больно чувствовать там его губы и язык и приятно до судорог. Это абсолютно соответствует тому, что я чувствую в жизни с ним.

Я теряю себя и свой протест.

Я слабая. Я ненавижу, но сдаюсь.

Дергаю вверх его кофту. Андрей с треском ткани снимает через голову, и я вжимаюсь ногтями сначала в грудь, а потом в спину. Долгожданно и так нужно.

Он упирается руками в столешницу и нависает, продолжая вбиваться. Смотрит в лицо. Смотрит, как извиваюсь.

– Плохо тебя трахал? Надо было жестче?

– Я тебя ненавижу, – подается вперед и заталкивает слова обратно мне в горло.

Движения внутри становятся быстрее и резче. По ощущениям – всё точно так же, как до родов. А ему?

Андрей мнет мою кожу. До синяков сжимает бедро, подталкивая навстречу и проникая как бы глубже.

Я вжимаюсь пятками в плотный джинс на твердых ягодицах и пытаюсь не кончить. Иначе стыдно. Иначе совсем плохо.

Иначе нет шанса, что разлюблю.

Увожу взгляд, он возвращает. Держит лицо пальцами, заставляет смотреть на себя. Низ живота налит свинцовой тяжестью. Нарастающее с каждым толчком желание будто бы выплескивается обжигающими языками по бедрам и животу. Андрей не прекращает двигаться. Я ощущаю на коже слишком знакомые мучительные покалывания, которые предшествуют оргазму. Душу острым лезвием вспарывает черный-черный взгляд и всё ещё дико злое:

– Что я не сделал, Лен? Что я, блядь, не сделал? Что ещё надо? Скажи, блядь! Ты мои берега проверяешь? Мы за ними.

– Кончать в меня не смей.

Мне на секунду кажется, ударит сейчас.

Дядя ударил бы.

Андрей закрывает глаза и снова затыкает. Между моих зубов со свистом проскальзывает ядовитое:

– Сука.

Мы занимаемся сексом и жестоко боремся. Я хочу до последнего, но Андрей априори победитель во всем. Он фиксирует мои руки над головой, слишком откровенно ведет языком по открытой коже и меня уносит.

Я кончаю со страдальческим стоном и невероятно долго. Впервые настолько. Теряю всё: чувство времени, пространства и собственное достоинство.

Не вижу ни потолка, ни люстры, ни черта. Растворяюсь в горячем дыхании на коже и влажных, из-за этого постыдно-громких, движениях члена во мне.

Размякаю до невозможности ни говорить, ни бороться.

Он должен выйти. Он знает, что должен. Мое тело расслабляется. Хват на запястьях ослабевает. Я закрываю глаза и чувствую, как Андрей каменеет на мне.

Считаю секунды. На третьей понимаю, что нужно оттолкнуть, но внутри… Уже горячо.

Мужской кулак врезается в стол. Внутри я вздрагиваю от испуга, снаружи мне всё равно. Я проиграла.

Стол стеклянный. Весит больше, чем мы с Андреем вдвоем. Он всё выдержал. А я…

Ещё как-то балансирую на грани, пока у Андрея быстро-быстро бьется сердце в мои ребра и кожу щекочут ускоренные вдохи. А потом между нами просачивается воздух и я рассыпаюсь на мелкие осколки вместе с первым всхлипом.

– Блядь, – Темиров ругается. Из меня выходит его член.

Я не могу справиться с эмоциями. Переворачиваюсь на бок, сжимаюсь, подтягивая колени к груди. Под закрытыми веками чувствую ненужную сейчас влагу. Слезы выходят с дрожью и всхлипами. Трогаю пальцами губы, как будто не верю, что источник звуков во мне.

Что мы сделали? Что мы снова наделали?

Звуки вокруг глухие. Я слышу их плохо и, возможно, даже с опозданием.

Андрей отворачивается и приседает на корточки. Это тоже меня пугает. Меня пугает сейчас всё.

Встает – громко всхлипываю и отползаю дальше.

Он, ожидаемо, ловит. Меня изнутри разрывает отчаянье. Дело не в страхе, а в окончательно осознанной неизбежности. Моя неизбежность – это он.

С ним бороться я не могу. Я всю жизнь буду из-за него страдать.

Смысл теряет всё: зашитая на подкорке мысль, что где-то там наш сын и громко плакать нельзя. Жизненно необходимая задача не подпускать. Сопротивляться. Спастись.

Андрей усаживает меня, кладет руки себе на плечи. Тянется к лицу.

Мне стыдно, что реву.

Мне больно, но и он уже совсем другой.

Трогает губами кожу, делая это иначе. Бережно и аккуратно. Мне с этим жить ещё сложнее. Рыдать хочется больше. Слезы и всхлипы никак не остановить.

– Лена, прости меня. Тебе больно было? Сука, прости. Где больно?

Мотаю головой. Нет. Мне было не больно. Мне больше сейчас.

Просто… Какой в этом был смысл? Что ты нам доказал? Что я тебя люблю? Да. И это, сука, больно!

Бессильные руки сползают по мужской груди. Андрей снова забрасывает их себе на шею. Вместо того, чтобы оттолкнуть, я крепко его обнимаю.

Вжимаюсь в шею. Оплетаю ногами бедра.

Дрожу. Рыдаю. Умираю.

И всё это в его объятьях. Сильных до хруста в моих ребрах. А вся самостоятельность и смелость валяются осколками под не разбитым нашим сексом столом.

На внутренней стороне бедра его сперма.

Сквозь слезы пробивается:

– В меня нельзя, Андрей! Я же сказала: в меня было нельзя! Я Даву кормлю! Мне нельзя таблетки пить!!!

С головой накрывает паникой. Топит в новой порции отчаянье. Ещё раз три года я так не выдержу. Ещё три года я так не хочу.

А сердце за его ребрами бьется ещё быстрее. Я чувствую.

Глава 44

Лена

Дышать мешает тугая, разрастающаяся и парализующая грудную клетку, боль. Я пытаюсь, но это требует от меня преодоления, на которое нет сил.

Держусь за Андрея, пока он трогает мои бедра внутри, ведет по половым губам и смотрит на пальцы. Проверяет, наверное, нет ли крови. Но мне всё равно.

Целует в висок. Просит:

– Держись, – и мы перемещаемся в пространстве. Андрей садится на диван. Я верхом.

Против любой логики не сползаю с колен, не бью по лицу, не молочу кулаками, а двигаюсь ещё ближе.

Он обнимает. Целует кожу. Много-много раз повторяет «прости». «Не плачь». «Ленка, прости меня».

– Я больно делать не хотел.

Я ему верю, просто ответить не могу. Как не могу и быстро успокоиться.

По моей спине раз за разом скатывается ладонь. В моменте кажется, что прорванную плотину чувств не восстановить. Потоп не избежать. Но если бы шли из меня только слезы…

– Ты просто не понимаешь, как это страшно… Одной всё это переживать страшно и сложно! Я не хочу ещё раз. Носить одна. Рожать одна. Бояться влюбиться. Дни считать. Думать, что будет дальше.

– Что я сделал не так, Лен? Ты мне по-человечески скажи, что?

Я мотаю головой, подразумевая, что он старался. Я знаю. Я верю. Просто нас свел случай. Разве он в этом виноват?

– Я пытаюсь ближе – ты меня отталкиваешь. Я пытаюсь быть отцом, я с ума по вам схожу. Ничего другого не вижу. Не хочу. А ты как будто сходишь из-за того, что я рядом. Мешаю.

Это очень жестоко и совсем не правда. Я всё еще рыдаю, но мотаю головой активнее. Потому что нет. Потому что ни черта.

– Как мне тебя заслужить, Лен? Что сделать? Я, сука, не Петр. Не стану им. Но у нас с тобой сын. Почему тебе со мной плохо? Как мне стать хорошим мужем?

Грубость мешается с лаской. Сквозь мои вроде бы не перебиваемые чувства пробиваются чужие.

Сквозь звон в ушах я начинаю слышать.

Андрей без остановки гладит. Трогает губами кожу на скуле, щеке. Даже не целует, а задевает словами.

– Ты другого хотела. Я понимаю. Тебе сложно. Я давить не хочу, но как мне тебя понять? Я тебе ничего не запрещаю, но неужели даже думать не хочешь о том, чтобы меня принять? Я обещал отпустить, но блядь, Ленка… Я не хочу отпускать. У нас с тобой сын. Разве у нас плохая семья? А какую ты хочешь? Ты же какую-то хочешь?

– Я не хочу на три года.

– А сколько у тебя попросить? Сколько ты мне дашь, Лен? Я всё возьму. Что ты хочешь взамен?

Моя логика ломается. А может быть обнажается её отсутствие. С губ срываются отчаянные всхлипы.

Тело дрожит.

Андрей тянется за детским пледиком, который каким-то чудом кто-то из нас тут забыл, накрывает меня, и теперь между нами невыносимо пахнет сладким Давой.

Я обнимаю Андрея крепко-крепко и вжимаюсь лицом в его шею. Стягиваю волосы, собирая пальцы в кулак на его затылке скорее всего до боли.

До меня доходит, но доходит туго.

При чем тут Петр? Господи, да при чем же тут Петр?!

Запоздало признаюсь в самом легком, что есть в мире:

– Я с ним не встречалась. И не собиралась. Я просто рада, что он счастлив. Женился. Он хороший, но я выбрала тебя! Что ты о нем талдычишь постоянно?

В тело возвращаются силы. Вместе с ними – злость. Я снова сжимаю кулак и бью Андрея в грудь. Он накрывает мой кулак ладонью. Тянет к губам и целует. Раскрывает его, целует в ладонь.

Трепет из-за его действий усиливает дрожь и непонимание. Мне страшно думать о хорошем. Мне сложно думать о плохом.

Андрей трогает губами запястье там, где синим и фиолетовым переплетаются тонкие венки.

Это так похоже на минуты его нежности с нашим сыном. Безграничной и бескрайней. Той, к которой я дико ревновала.

– Я не хочу тебя никому отдавать, Лен.

Андрей поворачивает ко мне голову. Мы снова встречаемся взглядами. Воздух наполнен совсем другими эмоциями, чем ещё десять минут назад.

Мы не боремся. Скорее раны зализываем. Друг другу или он мне?

Кажется, весь дом затих. Может быть наверху слышали наш скандал. Может быть нет. Может быть мне будет невыносимо стыдно потом.

Сейчас как-то неважно.

– Чего ты хочешь? Правда. Честно. Почему мы не можем просто по-человечески жить?

– Сколько, Андрей? Три года.

– Сколько скажешь. Ты не слышишь?

Слышу. Но не понимаю.

Кусаю губы и упрямо мотаю головой, будто это может помочь протрезветь.

Я раньше боялась с ним начистоту. Казалось, будет так больно, что не вынесу. Сейчас кажется, больнее уже вряд ли, поэтому решаюсь на правду.

– Я хочу семью по любви. Знать, что меня выбрали. Без сроков. Без условий. Я хочу нормально. Я заслужила нормально.

– Почему нормально нельзя со мной?

Смотрю на Андрея и не понимаю, кто из нас двоих тупой. Глаза снова наполняются слезами. Смахиваю их и шепчу:

– А ты меня полюбишь? Ты же не так всё видел. Не так хотел…

– Блядь, Ленка. Ну и что? – Молчу. Не знаю. – Это крест на мне, что ли? Что я не так хотел? – Новую паузу я снова не заполняю ничем. – Мне с тобой хорошо. Дико хорошо. Хуево, когда я тебя не понимаю. А когда кажется, что понимаю – аж страшно, как хорошо. Мне так не было. И я не хочу тебя терять. Но я тебя не понимаю. У меня жена впервые рожает, веришь? Я в душе не ебу, нужен тебе или нет. Ты вся в малом. Меня морозишь. Месяц… Два… Три… Как я должен понять, нужен или нахуй иду? У тебя перегорело? Тебе перехотелось? Я тебе противен? Что происходит? Что я не сделал?

Сердце снова сжимается. Непонимание Андрей звучит слишком искренне. Грубость обрамляет уязвимость. Я быстро сгоняю слезы и подаюсь губами к лицу. Не могу сдержаться – покрываю быстрыми поцелуями щеки. Как будто там, разбиваясь, врезалась в его кожу миллион осколков, а теперь хочу облегчить боль, запечатать поцелуями порезы.

– Ты нужен. – Произношу слишком смелые слова. Они мне настолько нравятся, что не могу сдержаться. Повторяю. – Ты мне очень нужен. Я в тебя влюбилась сто лет назад. Ты Давидку любишь, а я хочу, чтобы ты нас двоих любил. И отдавать не хочу. Я тебе сына родила. Я, а не другая. Почему я должна тебя кому-то потом отдавать? Я ненавижу твои ебучие три года. – Кулак снова с силой врезается в мужскую грудь.

– Ленка… Блядь. Ты думаешь за год ничего не поменялось? Я по-твоему не человек? Я по-твоему сижу, блядь, дни считаю?

Ты нет. А я – да.

У господина депутата вдруг кончаются слова. Это совсем не смешно, но я себя не контролирую. Ощущая внезапную легкость, сквозь слезы смеюсь.

Сначала тихо, потом громко и без остановки. До новой порции слез, которые впитывает солоноватая кожа. Это всё признаки истерики, я понимаю. Произошедшее на столе всё ещё кажется ужасной ошибкой, но я чувствую себя свободней.

– Я просто к девочке записалась на спорт. И на английский. И на греческий. Мне надо было чем-то голову занять, чтобы не думать о тебе постоянно. Не ждать, пока ты себе кого-то найдешь. Думала, лучше тебя сейчас оттолкнуть. Потом будет хуже. Я сама себя поймала в ловушку. Придумала, что секса с тобой мне будет достаточно. А мне мало с тобой секса. Я хочу жить в тебе и мучить, как ты мучаешь меня. Тебе легко – устал, детокс. Голову проветрил и снова дышишь. А я уже не могу дышать. Я твоего сына родила, но ты во мне остался. Сейчас только хуже. Мне другие не нужны. Мне бы тебя пережить. И чего хочу я давно уже не знаю. Самое ужасное, что я тогда даже не дядю оплакивала, а нас с тобой. Я не хочу быть женой до выборов, которая просто не мешает. Я не хочу валяться в бардачке дурацким оберегом. Я хочу, чтобы ты ко мне рвался.

– А я не рвусь? – Андрей спрашивает, ведя ладонью по моим волосам. Смотрит в глаза. Ждет ответа. Брякнуть "нет" не поворачивается язык. Темиров вздыхает. – Мне тебя тоже сложно понимать. Мы разные, но я никогда не считал тебя обузой. Ты нужная, важная. Я в Давиде вижу тебя.

– Он на тебя похож.

– Да похуй. С ним можно то, что с тобой нельзя. Ты не разрешаешь себя любить.

– Я защищаюсь.

– А я откуда могу это знать?

Не знаю. И что будет дальше – тоже.

– Мне кажется, я тебя принудила. Ты жалеешь, что взял тогда? – Я уверена, что когда узнал про Давида – жалел. И жизнь свою ещё год назад видел не так. Но я не слышала, какой он видит ее сейчас. Какого будущего хочет. Мы ничего этого не обсуждали.

– О чем мне жалеть, Лен? У меня есть сын. Есть ты. Есть дом. Мне тогда казалось семья – это не мое. Не создан. Не выходит. Меня, блядь, тогда предали. Думал, работы будет с головой хватать. Сейчас, если мне когда-то чего-то не хватает, только вас. Я далеко не лучший, понимаю. Сделал больно недоверием. Может ещё чем-то, я же не знаю. Но я брал всё, что ты давала. И дальше буду брать. Ты мне нужна. Не в договоре дело. Не в выборах. И не в Даве. В нас. Ты мне нужна. Я бы тебя всё равно у всех забрал, певичка. Ты бы с первого раза точно не доучилась, прости. Ты мне нужнее, чем всем им. Я поделюсь, но может быть когда-то потом. Ты мне нужнее, слышишь? И рядом что-то твое постоянно должно быть. Мне так спокойней. Не только Дава хочет с тобой засыпать. Я тоже был бы совсем не против. Детоксы не работают, я же сразу тебе сказал.

Глава 45

Лена

В спальне тихо и так же уютно, как было до отъезда Талии Леонидовны.

Но дело не в том, что мама вернулась.

Сейчас здесь мы с Андреем и Давой втроем. И этого достаточно для гармонии.

Я покормила сына, отдала отцу. Теперь Андрей «танцует» с ним по комнате, делая медленный идеальные покачивания вверх-вниз.

Мне было сложно смотреть в глаза Марине, разговаривая с ней после случившегося. Что именно она слышала и как восприняла – не знаю, но прощалась с нами легко. Сделала вид, что и не собиралась сидеть с малышом четыре обещанных мне часа. Ничего не спрашивала.

Уехала.

А мы с Андреем и нашим сыном остались наедине.

В моих ушах ещё доигрывают Давины фантомные сладкие почмокивания. Я не выгоняла Андрея, не запрещала смотреть, как кормлю его и мурлычу. Из-за этого в груди теперь смущенно-сладко ворочается.

Андрей мурчит что-то тихо, и не знаю как у Давы, а у меня слипаются глаза.

Опускаю ухо на вытянутую руку и прикрываю веки.

Они до сих пор немного опухшие, но слезы давно не идут. Наоборот во мне одновременно по-легкому пусто и в то же время тепло. Я потеряла бесконечную тяжесть, которую за собой волочила.

Из света в спальне горит только один из торшеров. Приятно журчит увлажнитель воздуха и тихий-тихий бархатисто-низкий голос Андрея.

Я борюсь со сном, дергая веки вверх, но знаю, что рано или поздно проиграю.

Давидка начинает хныкать. Андрей просит:

– Ш-ш-ш-ш, давай спать, хорошо? – Когда открываю глаза, вижу, как целует в макушку.

Его нежность наполняет любовью мое сердце. Я и подумать не могла, что в его отношении к сыну нужно искать отношение к себе.

Мне дико не хватало примера родителей. Я столько мимо пропустила из-за обычного человеческого непонимания.

Собрав все силы в кулак, отталкиваюсь от покрывала и приподнимаюсь на локте.

– Ему комфортно, когда головка лежит на плече, щекой прижми. Так он быстрее заснет. – Когда учу Андрея, голос звучит хрипло. Наши взгляды пересекаются. Я объясняю не чтобы задеть, а чтобы облегчить. Он кивает.

С неповторимым наслаждением слежу, как корректирует позу. Дава довольно быстро перестает хныкать.

Андрей улыбается.

Я в ответ.

– А ты умеешь это всё, – шутит ласково. Я улыбаюсь теплее. На колеблющихся чашах весов между сном и наблюдением за ним я выбираю второе.

Запрещала себе всё это время долго и пристально следить за Андреем и Давой. Думала, это меня травит, но в реальности лечит.

Я знаю, что сама теперь – бомба замедленного действия. Взорвется ли – непонятно. Но убеждаю себя, что не паникую.

Посмотрим. Не хочу тратить время на тревогу.

Ещё несколько минут прогулок по комнате и Дава спит. Андрей без подсказок укладывает его и включает белый шум.

Щелкает торшером.

Я чувствую, как под шелест одежды и покрывала пружинит матрас.

Муж ложится рядом и тянет на себя. Я обнимаю его за шею. Подставляю губам губы.

Нежные для сына и сильные руки скользят по моим бокам и оглаживают ягодицы. Забрасываю бедро на его бедро и двигаюсь ещё ближе.

Мы просто целуемся, но это так запретно-приятно, что хочется плакать.

Я подставляю губам шею. Дрожу, когда кончик языка скользит по яремной ямке.

Ртом ловлю:

– Спасибо за подсказку.

– У тебя отлично с ним получается. Ты до Давида никогда не хотел детей?

Глажу Андрея от висков к затылку, а болезненно-чувствительные темы перестают так пугать.

– Хотел. Мне тридцать три. Я давно готов к детям, но не сказать, чтобы вопрос стоял остро. С завистью в коляски не заглядывал, но был бы рад. И сейчас я рад.

– И я рада, хотя до Давы детей не хотела. Вообще хотела. Так рано не хотела.

Улыбаюсь. Андрей тоже. Я почти на сто процентов уверена, что он понимает меня правильно. А я понимаю его. И чем заполнять паузы в разговоре теперь мы тоже знаем.

Андрей подается вперед и очень медленно раздвигает мои губы своими. У меня дыхание успевает сбиться от нетерпения. Я сама нахожу кончик его языка и утягиваю.

Тело одновременно очень расслабленное и словно набухшее. Пульсация внизу живота усиливается. Желание тоже.

В голове перебираю варианты, куда мы можем уйти, но Андрей быстрее. Он всегда быстрее. Думает и решает.

Встав с кровати, берет в одну руку радионяню, другую протягивает мне. Дергает и я даже не встаю с постели, а слетаю с нее.

Врезаюсь в твердое тело, хватаюсь за шею и ныряю с головой в новый поцелуй. Глубокий и вязкий.

Позволяю развернуть себя и за бедра вывести из спальни.

Андрей покрывает мою шею и плечи поцелуями ещё по дороге к двери, мимо которой я несколько месяцев пролетала, как прокаженная. Я сто лет не была в его спальне. Зайти боялась. А теперь сама же дергаю вниз ручку.

Радионяня летит на кровать. Андрей бьет по включателю света, я скручиваю его, чтобы не светил так ярко, ловко расстегиваю ремень и тяну вниз ширинку, опускаюсь на пол и обхватываю член сначала пальцами, а сделав несколько движений кулаком по упругому налитому стволу, губами.

Обвожу кончиком языка головку, щекочу уздечку, втягиваю и впускаю в себя, пока не упрется в стенку горла.

Андрей не протестует. Да и с чего ему протестовать? А у меня во рту собирается слюна. Я вскидываю взгляд и без стыда смотрю в глаза. Они по краешки наполнены пьяным желанием.

Расслабляю горло и позволяю брать, как хочется.

Очень надеюсь, что дарю ему сильное-сильное удовольствие, не жадничая, но довести мужа до оргазма не успеваю, пусть и готова. Андрей поднимает меня и вынуждает пятиться до кровати. Я падаю. Он стягивает по ногам домашние штаны вместе с бельем. Отползти не дает. До тянущего-болезненного чувства в растянутых мышцах широко разводит мои бедра и прижимается губами к нижним набухшим губам. Мне становится горячо и невероятно хорошо. Я стону сквозь сбитое дыхание и вытягиваю носочки от сладкого напряжения. Он обводит кажущимся острым кончиком языка клитор и бьет по нему. Рисует восьмерки и водит вверх-вниз, доводя до желания бесконечно благодарить и подаваться навстречу.

Меня никто не спрашивает, как именно хочу кончить я, поэтому кончаю вот так – с его головой между ног и согнутыми пальцами внутри.

И отдышаться тоже некогда.

Андрей ложится сверху. Я благодарна ему до невозможности. Обнимаю руками, ногами, целую в губы.

– Тебе кто-то что-то сказал, Лен? Давай честно.

Андрей просит совсем не вовремя, а может быть именно для этого и заставил размякнуть. И да. Кто-то сказал мне в лицо. Кто-то, наверное, подразумевал, что мы плохая пара. Но дело же не в них, а в нас. Мы шли по прекрасному, правильному пути. Сбились из-за неуверенности. Я просто хочу больше так не ошибиться.

Сжав щеки Андрея, в глаза признаюсь ещё раз:

– Я тебя люблю. Люблю готовить тебе кофе.

– И петь? – Андрей спрашивает, его губы немного подрагивают. Сейчас не отвечу – он ещё спросит. Но да. И петь я тоже хочу, просто не сейчас.

– И петь.

– Ты красиво поешь.

Улыбаюсь смущенно.

– Лучше, чем кофе готовлю?

– Когда не приходится со стола слизывать, то вкусно.

– Ты не слизывал! Зачем врешь?

– Ты очень мило возмущаешься.

Его правда трогает и напрочь убивает желание возмущаться. С улыбкой целую его лицо. Очень соскучилась и люблю эту нашу бессмысленную острую болтовню.

– Что ещё любишь, Лена? Или Кассиопея, как правильно? – Но Андрею, видимо, понравилось слушать. А у меня сердце замирает от того, что он всё помнит обо мне. До мелочей.

– Секс. – Чтобы не растрогаться, признаюсь в очевидном.

– Минет делать?

– Это да. – Смеемся. Андрей трогает кончиком носа кончик моего и момент становится памятно-нежным.

– И детей рожать? – Мои глаза расширяются от удивления и испуга. Андрей улыбается ярче.

Целует, моментально сбивая остроту вопроса.

– Я презерватив надену, не бойся.

Киваю. Только, мне кажется, вот сейчас не боюсь.

Мы целуемся, Андрей достает презерватив из тумбочки и шуршит фольгой. Вкладывает мне в пальцы, чтобы убедилась: не врет. Раскатываю и направляю.

Чувствую себя счастливой и наполненной.

Подстраиваясь под внушительный размер, который я, видимо, до конца не ощутила в первый раз после родов на адреналине, раскрываюсь сильнее и удобнее прогибаюсь.

Повторяю Андрею:

– Мне было не больно.

Он кивает. Целует шею. Мы только сейчас раздеваемся окончательно. Стягиваем мою кофточку и его футболку. Чтобы кожа терлась о кожу.

– Останешься?

Киваю, не раздумывая. Конечно, я останусь.

Может быть всего на час. Может быть на парочку. Вряд ли на всю ночь: Дава не даст. Но я тоже хочу с ним уснуть.

Почувствовать на теле тяжесть расслабленной руки. Послушать ровное дыхание. Просто знать, что на соседней подушке спит мой муж.

Не вынужденный обстоятельствами. Не срочный. Не одолженный у более достойных. А мой.