Текст книги "Я думала, я счастливая... (СИ)"

Автор книги: Марина Безрукова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 20 страниц)

Глава 7

По потолку скользили широкие и узкие тени, они складывались в геометрические фигуры, меняли очертания, превращались в вытянутые прямоугольники и кривые ромбы. Николай внезапно проснулся и не сразу сообразил, где он находится. По привычке протянул правую руку, здесь на тумбочке обычно стоял стакан с водой, на тот случай, если ночью замучает жажда. Но рука натолкнулась на ребристую горячую батарею. Голова болела и была тяжелой, словно он перебрал лишнего. В комнате душно, а окна закрыты наглухо – Сонечка не терпит сквозняков, у нее сразу болит горло. Он слегка пошевелился. Рядом неслышно спала Соня. Ее дыхание было настолько невесомым, что приходилось прислушиваться. Она не шевелилась и не ворочалась ночью, просто сворачивалась клубочком и засыпала. И спала очень крепко, иногда даже не слыша будильника.

Николай осторожно привстал, надо всё-таки сходить за водой, во рту всё пересохло. Не зажигая света, он налил из чайника воды и медленными глотками отпил половину кружки. Вода была теплой и облегчения не принесла. Тогда он открыл форточку и с наслаждением подставил мутную голову свежему морозному воздуху. Скоро Новый год. Он встретит его здесь. А Тома? Что будет делать она? Мысли о жене не давали покоя. Воображение рисовало ее одинокую фигуру у елки, горку мандаринов в вазе и бокал шампанского на столе. Сердце снова сдавила жалость. Правильно ли он сделал, что ушел? Может быть, она хотела его проверить, а сама ждала, что он останется? Он вспомнил ее потерянное бледное лицо и поморщился, чувствовать себя негодяем не так-то просто.

Николай вздохнул и сел у темного прямоугольника окна, рассеянно потрогал упругие мясистые листья цветка в горшке. Несколько дней назад на его зелени вдруг рассыпались яркие красные огоньки. У Тамары комнатных цветов не было, она их не любила. А у Сони они повсюду. Вот рядом спит фиалка, беспомощно растопырив свои пушистые листья-ладошки. За окном на ветке дерева раскачивается кормушка, сделанная из картонного пакета. Каждое утро Соня насыпает туда семечки, а ее тугая коса падает наружу и подметает кончиками снег.

В раковину громко капнула вода – нужно починить кран. Он и так старался по мере возможностей облегчить Сонечкин быт. Она такая неприспособленная. Вот недавно открывало окно, чтобы покормить птиц и неправильно повернула ручку. Окно не закрылось, выпало сикось-накось и всё. Так она сутки жила в холоде, а на подоконнике появился небольшой сугроб, наметенный в большую щель ветром. Ночью легла спать в зимней одежде, а к обеду, когда он всё починил, уже смеялась: «Я как Зинаида Гиппиус, она, между прочим, чтобы сохранить молодость, зимой специально спала на балконе!» Из любопытства Николай даже взялся почитать стихи этой чудачки Гиппиус. Не понравились.

По двору проехала машина, свет ее фар скользнул по стенам, увешанными фотографиями. Их здесь десятки. И все черно-белые. Соня не любит снимать в цвете. Точнее, на заказ и для работы, конечно, снимает, куда денешься? Но для себя – никогда. Здесь много его портретов, сделанных случайно, исподтишка. Он не позирует, просто пьет кофе или задумчиво смотрит в окно. Снова звонко упала капля. В газовой колонке плясал сине-желтый огонек.

Почти такие же горели в матовых подсвечниках в кафе, куда однажды вечером буквально на полчаса заскочили Николай с Соней. Осенний злой ветер не позволял гулять по улице, загоняя всех по теплым убежищам. Встречались они урывками и были счастливы даже мгновениям, когда просто могли быть рядом, смотреть друг на друга и дышать одним воздухом. Они заняли столик у входа, других и не было, заказали по стаканчику кофе. Николай забрал в ладони маленькие озябшие пальчики Сони, отогревал, умирая от нежности. А она улыбалась и прятала покрасневший кончик носа в шарф. Так и застукала их Ольга. Она тоже забежала в кафе погреться и замерла от увиденной картины. Николай опешил, растерялся и даже не пытался ничего объяснить. Оля, не спрашивая разрешения, села за их столик и скрестила руки на груди, как бы показывая, что она ждет оправданий. При этом бесцеремонно разглядывала отца и его спутницу, а Соня испуганно переводила глаза с нее на Николая. Мгновенно поняв, кто эта девушка, Соня жалобно посмотрела по сторонам, как будто искала поддержки от окружающих. Николай ободряюще сжал ее пальцы.

– И как это называется? – прищурившись, спросила Оля.

Она поджала губы и нервно качала ногой в грубом черном ботинке. Николай опустил глаза, повертел в руках картонный стаканчик.

– Любовь, дочка. Не осуждай.

– А мама?

Николай молчал. Ольга смерила их обоих презрительным взглядом и, вскочив, выбежала наружу. На следующий день Николай позвонил ей. Он не боялся, что она все расскажет Тамаре, просто хотел объяснить, насколько серьезно для него это чувство. Не блажь и не игра, не похоть и желание развлечься. Он хотел, чтобы дочь его поняла. Потом они еще раз встречались, и Соня опять была рядом. Она не старалась понравиться Ольге, не навязывала свою дружбу и уж тем более не пыталась подлизываться. Всё вышло само собой. Они начали общаться, и Оля была за отца счастлива. Она видела, как он смотрел на Соню, этот взгляд подделать невозможно, а еще замечала, что с этой девушкой отец становится совсем другим – более свободным, что ли… И несомненно счастливым. А мама… Много думала над этим.

– Не лезь. Взрослые люди, сами разберутся, – советовал Глеб.

– Лёлька, я же так и люблю тебя, как раньше. Ничего не поменялось, – мягко убеждал отец.

Старалась представить себе Соню, как хищную пиранью, вцепившуюся в ее отца, задумавшую развалить семью. Не получалось. Никакой пираньи из Сони не выходило. Думала даже к психологу записаться: пусть профессионал посоветует, как ей ко всему этому относится. В конце концов, решила: она любит маму, любит отца и ей нравится Соня – значит, будет общаться со всеми.

Николай обвел кухню взглядом. Какое здесь всё маленькое! И кухонька, и прихожая, и комната с эркером. Эта квартира досталась Соне от бабушки и давно нуждалась в ремонте. Но Соня не хотела ничего менять. Она росла здесь с десяти лет. Бабушка умерла два года назад. А родители до сих пор живы, но отношения с ними не сложились. Соня о них почти не говорит. Лишь скупо обронила, что оба художники и так и не смогли найти место в этой жизни. Ни в семье, ни в творчестве. Они даже не в разводе, но давно живут, как соседи, мало интересуясь друг другом и дочерью. Соня закончила заочно институт культуры, а зарабатывала на жизнь в основном фотографией. Передался талант родителей – увидеть прекрасное в моменте. Дело, правда, такое – то густо, то пусто. Но Соня не унывала и совершенно спокойно переносила периоды безденежья. Николай снова усмехнулся: еще одно отличие от жены. Тамара всегда должна была точно знать, что в семье хватает денег. Она и уволилась только после нескольких месяцев наблюдений за семейным бюджетом. И лишь, когда убедилась, что в их финансовом положении глобально ничего не изменится, решилась написать заявление. Да и то почти сразу нашла себе занятие не только по душе, но и с небольшой оплатой. «Так и буду сравнивать?» – с раздражением подумал Николай и залпом допил теплую воду.

«Надо идти спать, завтра рано на работу», – устало потер он лоб. В прихожей угрюмой тенью примостился чемодан. Когда Николай заявился к Соне с вещами, ее большие серые глаза стали просто огромными. И сразу потемнели, была у нее такая черта, особенно, когда волновалась. Она молча смотрела, как Николай пытается пристроить ярко-красный чемодан, больше подходящий для веселых путешествий, а не ухода из дома, в ее маленькой прихожей. Ничего не спрашивала, только поднесла прозрачные пальчики к губам, а потом, тонко пискнув, повисла на шее. Весь вечер подходила к нему и то прикасалась рукой, то просто обнимала, как будто не могла поверить, что он теперь здесь и никуда не исчезнет. Она никогда и не требовала от него, чтобы он ушел от жены. А он надеялся, что всё само как-то решится. Вот и решилось… волею случая. Он вернулся в комнату и в надежде заснуть, тихо лег на диван.

* * *

Тамара тоже не спала. Измученное тело молило об отдыхе, но воспаленный мозг отказывал в этой милости. К предательству мужа присоединилось и предательство дочери. Оля тоже осталась на другой половине планеты, вместе с отцом.

– Мам, ну так просто бывает, – говорила Ольга, пожимая плечами. – Понимаешь? Тут никто не виноват: ни ты, ни папа, ни… ни Соня. Ну, что ты делаешь трагедию?

Теперь Тамара сидела, поджав ноги, в полумраке спальни, и силилась понять логику дочери. С Николаем всё и так ясно, седина в бороду и всё такое, но Оля! Как она могла спокойно общаться с той, которая так бесцеремонно влезла в их семью?! Тамара могла бы представить, что Ольга, случайно узнав о романе отца, решилась сохранить тайну из благих побуждений. Но она с самой осени прекрасно общается с его любовницей, смеется, заказывает у нее фото… Невероятно! Тамара снова и снова потрясенно качала головой, как будто наблюдала за далекой мелодрамой на экране телевизора. Оля показывала ей эти фото совсем недавно. Черно-белые, строгие, даже тревожные. Тамаре они не понравились, слишком мрачные, но дочь лишь пренебрежительно фыркнула в ответ.

Обида сочилась кровавой раной, и Тамара ничего не могла с этим поделать. Никакие оправдания не срабатывали. Оказывается, она давно абсолютно одна. Оля еще ей что-то говорила, убеждала и успокаивала, а Тамара уже взяла телефон и уверенно нажала на кнопку «купить билет». Никаких сомнений не осталось. Теперь только надо найти силы собрать вещи. Чемодан терпеливо ждал рядом с кроватью.

Такси должно подъехать через несколько минут. Тамара еще раз напоследок огляделась вокруг. За те три дня, что прошли с момента злосчастного звонка, казалось, пронеслось полжизни. Взяла с полочки ключи, прислушалась к тишине. Квартира обиженно молчала – она не заслужила, чтобы вот так, в одночасье ее оставляли пустой и холодной, без человеческого тепла и смеха. О том, что уехала, Тамара решила сообщить лишь дочери, да и то напишет уже, когда окажется на месте. И больше она ни с кем, ни о чем говорить не будет. Пусть живут, как хотят.

Она взглянула на себя в зеркало, поправила челку, улыбнулась через силу и, подхватив чемодан, шагнула на площадку. Дверь бесшумно захлопнулась, оставляя за собой прежнюю спокойную и счастливую жизнь.

Глава 8

Длинная серая змея поезда тянулась вдоль второго пути. По случаю приближающихся праздников все вагоны были украшены большими синими снежинками. «На таком только в резиденцию Деда Мороза путешествовать», – подумала Тамара, подходя к своему вагону. Улыбчивая проводница в синей униформе с красным шейным платком протянула руку за документами.

– Приятного пути, – пожелала она Тамаре, возвращая паспорт и билет.

Тамара вежливо улыбнулась ей в ответ и уже хотела поднять чемодан, чтобы занести его внутрь, как вдруг услышала мужской голос:

– Позвольте я вам помогу!

Она подняла глаза и увидела молодого мужчину в синем коротком пальто нараспашку. На улице сегодня подморозило, а этот модник был даже без головного убора. Темно-русые волосы слегка растрепались и теперь спадали на лоб волнистыми прядями. Тамара посмотрела на его черные, чуть подвернутые брюки и беззащитно торчащие голые щиколотки. Мужчина был одет явно не по погоде и смешно передергивал плечами, когда ему за ворот задувал северный колючий ветер. Не дожидаясь разрешения, он подхватил чемодан и поволок его перед собой по узкому коридору. На плече у него болтался большой кожаный рюкзак. Больше вещей не было.

– Какое у вас место? – спросил он, чуть обернувшись.

Тамара отметила серые глаза и широкие темные брови. Незнакомец, увидев, что она медлит с ответом, широко улыбнулся едва заметной щербинкой. «Поздравляю, Тамара Александровна, ты как твой муж уже заглядываешься на молодых», – с раздражением подумала она.

– Седьмое.

Мужчина остановился у нужного купе и дернул дверь. Он вкатил чемодан внутрь, снова улыбнулся и отправился дальше по коридору, вглядываясь в таблички.

– Спасибо, – сказала ему в спину Тамара, но мужчина только поднял руку в кожаной перчатке и скрылся за дверями в конце вагона. «Нахал. Молодой нахал», – расстроенно подумала Тома и почувствовала себя пенсионеркой, которой помог сердобольный юноша. В воздухе еще носился запах его приятного парфюма.

В купе никого не было. Тамара оглядела мягкие полки, обитые темно-синей велюровой тканью, белые занавески на окнах, удивилась чистоте. Давненько всё же она не ездила в поездах. Это вам не в плацкарте трястись, ерзая от безделья на коричневых, местами драных, дерматиновых лавках и вдыхать не самые приятные запахи. Улыбнулась. В сумочке нет ни вареных яиц, ни курицы с белесой пупырчатой кожей, которую приходилось обдирать двумя пальцами, морщась от отвращения. Даже огурцов ей с собой мама никогда не клала. В конце мая еще дорого.

– Там, на югах наешься, – коротко говорила она дочери.

А так хотелось молоденького, пахнувшего ароматной свежестью огурчика, который привозили в соседний ларек носатые черноглазые торговцы. К концу лета она и, правда, уже не могла смотреть ни на огурцы, ни на помидоры. Даже сочные приторные персики равнодушно отталкивала руками и везла всё это богатство витаминов домой. Уже через месяц начинала жалеть, что отмахивалась от упругих сладких груш, с ленцой проходила мимо лоснящегося чернотой винограда, небрежно раздавив его босой ногой в сандалиях. Так начинало хотеться вкуснятины, сил нет! Но приходилось ждать следующего года.

Тамара вынула нужные вещи, остальное убрала под полку и приготовилась к появлению соседей. Оставалось только надеяться, что это окажутся тихие спокойные люди без детей и навязчивого желания поговорить по душам. Прошло несколько минут, за дверью слышались шаги, возня, шум от сумок и чемоданов, а она продолжала оставаться в одиночестве. «Странно, неужели так повезло?» – с опаской думала Тамара, прислушиваясь к жизни в коридоре. Сквозь стекло она видела бегущих к поезду пассажиров и провожающих. Они обнимали своих родных и не хотели выпускать из рук их руки. Многие похлопывали друг друга по спине и улыбались, но улыбки были грустными и растерянными, и все это понимали. Тому, кто остается всегда хуже.

Хотя вот и ей нерадостно. Спонтанность, с которой она уезжает, нет, убегает от всех, пугала ее и нервировала. Никогда в жизни она не срывалась вот так с места. И есть ли в этом смысл? От себя-то не убежишь… Правда, никогда раньше она и не узнавала о том, что у мужа есть любовница, которая еще и стала лучшей подружкой дочери. Тамара горько усмехнулась: как легко они ее вычеркнули из жизни… В глазах защипало и она усилием воли постаралась больше не думать на эту тему. Судить объективно сейчас не получится, только расковыряет глубже обиду. Она открыла телефон и полезла в заметки. Привычка планировать взяла своё. Для начала нужно понять, как решить бытовые вопросы с домом, что там насчет отопления и кто ей может помочь в сугубо мужской работе. За домом приглядывает сосед дядя Юра, и они даже разрешали ему на сезон подселять отдыхающих – всё прибавка к пенсии. Но Юрий не усердствовал, если и сдавал кому, то по знакомству, и денег брал немного. Иногда стоял намертво и сколько его ни уговаривали, никого не селил. «Мест нет» – гласила табличка на заборе. В поселке поговаривали, что когда-то Юрий был влюблен в тетю Клашу, вот и бережет теперь ее домик. Сам он так и остался бобылем, но был еще крепок и справлялся с хозяйством. Летом приторговывал домашним вином и самогоном, а зимой, стесняясь всех, рисовал незамысловатые картины и украшал их морскими ракушками. Особенно полюбившимся гостям вручал на память. Часто на его «холстах» мелькала тонкая женская фигурка в красной косынке. Такой же платок всегда носила и тетя Клаша. Тамара всегда по нему ее узнавала, когда утром нетерпеливо ждала ее с рынка.

Она скрупулезно выписывала адреса разных служб, проверяла, где находятся ближайшие магазины, узнавала расписание автобусов, с вокзала еще предстояло добраться до поселка. Эти нехитрые действия позволили ненадолго отвлечься от тяжелых мыслей о муже и дочери. Не заметила, как поезд тронулся и мягко набрал ход. И только успела подумать, что так и поедет, как королевишна, одна, как дверь распахнулась и в купе ввалилась распаренная краснолицая женщина.

– Ох, здрасьте! Думала уж, опоздаю… фу-у-у, еле успела, пришлось из десятого вагона идти.

Женщина затащила увесистую сумку и начала стаскивать куртку. Бросив ее на полку, тут же рухнула рядом. Ее черная кофта с люрексом сияла серебристыми вставками, а полные бедра туго обтягивала шерстяная черная юбка. На голове то ли неудачная, отросшая «химия», то ли просто волосы от природы были вьющимися, но плохо ухоженными. Тамара вежливо кивнула, но в беседу не вступила. В душе она была разочарована, намечтала себе уже путешествие в одиночестве. А ее попутчица явно любит поговорить и теперь вряд ли даст возможность подумать о своем. А может, и к лучшему?

Соседка тем временем сняла ботинки и достала из шуршащего пакета тапочки. С трудом наклонившись, обулась. Потом немного отдышалась и принялась вынимать из сумки пакеты и свертки. В воздухе заманчиво запахло выпечкой.

– Вы на праздники к родным едете? – вдруг спросила она, рассортировывая съестные припасы.

Тамара улыбнулась и едва заметно покачала головой. Она чувствовала себя неловко, не умея поддержать разговор.

– Надо чаю попить, – сообщила женщина и решительно вышла в коридор.

Вернулась очень быстро.

– Сейчас принесут. Меня Лидия зовут. Лида. А вас?

– Тамара.

Лида развернула один из свертков, обнажив румяные бока домашних пирожков. Тамара сглотнула слюну и засмущалась, не услышала ли соседка голодных звуков.

– Вот эти с картошкой, а эти – с капустой. Утром жарила. Свежие еще. Угощайтесь!

Тамара не удержалась и потянула один из пирожков. Она завернула его в салфетку и откусила.

– Очень вкусно! Спасибо!

Лидия молча кивнула и зажевала с аппетитом. Проводница принесла два стакана чая. На отдельном блюдце лежали полукружья лимона. За окном, скрытые тонким флером снежной пудры, мелькали голые тощие стволы деревьев, маленькие станции и позабытые всеми деревеньки. В купе было тепло, и Тамара, разомлев от чая и вкусных пирожков, еле удерживалась, чтобы не задремать. Сказывалось напряжение прошлых дней и бессонные ночи. Монотонный стук колес оказался лучшим успокоительным. Движение вперед породило хрупкую надежду, что жизнь не закончится крушением, а еще долго будет виться узкой лентой, как железнодорожное полотно.

– Я на похороны еду, – неожиданно сообщила Лида. – Мачеха умерла.

Она сидела, устало сложив перед собой руки, и на Тамару даже не смотрела. Провожала глазами проносящиеся мимо снежные окрестности и равнодушно скользила взглядом дальше. «Интересно, Лёлька Соню считает мачехой?» – невпопад подумала Тамара. Она собралась высказать вслух неловкое соболезнование, хотя, кто ей эта Лида, и зачем она так откровенничает, но не успела.

– Мне двенадцать лет было, когда мама умерла, – продолжила Лида, совершенно не обращая внимания на Тамару.

Казалось, ей было всё равно, слушает ли она ее, главное, выговориться.

– А отец через полгода уже привел женщину и сказал, что она будет жить у нас. Как я ее возненавидела! До трясучки, до белой пелены перед глазами. И отца ненавидела. Плакала над фотографией мамы. А Зоя, звали ее так, – уточнила Лида, – а Зоя всё смотрела на меня, как побитая собака. Жалостливо так. Не лезла ко мне, только стирала, мыла, убирала. Отца еще уговаривала не наказывать меня за то, что я ее платье любимое ножницами порезала. Много, много я ей гадостей натворила. И в школе рассказывала, как она меня бьет и на горох на коленки ставит, и небылицы сочиняла, что она ведьма и отцу моему по ночам отраву варит, да и меня заодно извести хочет. Отец хотел меня в интернат отправить. Зоя не дала. Сказала, уйдет от него. Так и измывалась я над ней, а она всё терпела. Ни разу не крикнула, не ударила. Жалела. Ночью неслышно по волосам гладила, думала, я сплю. А мне и стыдно, вроде, и как маму вспомню, сразу кажется, что из-за мачехи она умерла. Не знаю, как там у них с отцом было, может и при маме еще началось. Он не рассказывал никогда. Я всё ждала, ребенка они себе родят, но никого и не родили. А я била ее по больному: обзывала бесплодной. В семнадцать лет уехала из дома, школу закончила и уехала. Далеко. Она через отца адрес узнала, писала мне, но я отвечать и не думала. Замуж вышла, сына родила. Развелась. Поздравляла отца с днем рождения раз в год, а ей так и не писала. А потом Петька мой заболел. Страшно, смертельно. Я чуть с ума не сошла. Надо было его заграницу везти, в Германию, а у меня и денег нет. Металась, собирала по копейке, белугой выла, во все двери стучалась. И вдруг перевод мне, а сумма там такая, что и на лечение, и на билет, на всё хватает. И тут я поняла, кто это. Зоя от отца узнала о Петечке, молчком продала свой дом по наследству доставшийся, накопленное добавила, да и послала мне с сыном. «Внука лечить надо», – сказала отцу. Он мне потом и передал ее слова. Я как узнала, чьи деньги, чуть не провалилась под землю, так стыдно мне стало. Всё наладилось. Петя поправился. А я приехала в дом к отцу и Зое и на колени перед ней рухнула. И знаешь, что она? – Лида, наконец, повернула голову и посмотрела Тамаре в лицо.

– Что? – завороженно спросила Тома.

– Ничего. Улыбнулась только и опять так жалостливо посмотрела. Пойдем, говорит, чай пить. Недолго после этого пожила. Но хоть Петечку повидала, да я чем могла, помогала, всё вину свою загладить хотела. Вот, теперь еду хоронить… – вздохнула Лида и снова отвернулась к окну.

– Не мачеха она мне давно. Матерью стала, – вдруг добавила она и заплакала.

Поезд протяжно загудел и прибавил скорости. Колеса заторопились, застучали быстрее. Свертки на столе покачнулись и рассыпались, чуть задев стаканы с позвякивающими чайными ложками.

«Боже, как сложно в этом мире, – мысленно вздохнула Тамара. – Кто прав, кто виноват? Зачем так всё перепутано, и как разобраться?»