Текст книги "Я думала, я счастливая... (СИ)"

Автор книги: Марина Безрукова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 20 страниц)

Глава 28

Темно. Страшно. В ушах гул, через который пробивается противный, ни на что не понятный скрежет. Мелькнул свет. Яркий, ослепительный. Чей-то крик. Сирена. И снова темнота.

Удар пришелся в заднюю часть машины. Автомобиль резко швырнуло вперед, и он врезался в тех, кто тоже стоял, ожидая поворота. Столкновение было такой силы, что весь корпус за секунду превратился в невообразимое месиво, словно некий великан задумал сделать поделку из обычной жестяной банки. Николай и Соня были пристегнуты, но подушки безопасности не сработали и не смогли смягчить полученный удар. Как в замедленной съемке Николай смотрел на медленно приближающийся соседний автомобиль. На заднем стекле была смешная наклейка с изображением кипящего чайника. Бах! Стекло покрылось мелкой паутиной и взорвалось градом мельчайших осколков, которые резали и впивались в лицо, волосы, руки. Следом начала скручиваться передняя стойка, угрожая превратить салон в смертоносную ловушку. Николай даже не успел повернуть головы к Соне. Он не видел ее бледного лица с закрытыми глазами и безвольно сползшую с живота руку. После того, как брызнули осколки, он погрузился в черноту.

Кроме машины, где находились Николай и Соня, пострадали еще три автомобиля. Один из них выбросило на тротуар и пешеходы лишь чудом успели увернуться. Но сильнее всех досталось Николаю. Покалеченный корпус зажал его так, что пришлось дожидаться спасателей. За это время «скорая» уже погрузила Соню, которая была без сознания и увезла в одну из городских больниц. Видимых травм на ней не было, только кровоточили несколько длинных царапин на лице от прилетевших осколков. А вот вызволенного с трудом Николая, медики с сиренами и мигалками помчали в институт скорой помощи.

* * *

Тамара неожиданно для себя решила поехать прогуляться по центру. Так, небольшая прогулка вылилась в многочасовую круговерть среди магазинов, салонов, гудящих автомобилей и толпы людей, спешащих по своим делам. После тихого приморского поселка, она просто ошалела от звуков, запахов, рекламных баннеров, ярких вывесок, а главное, суматохи, без особого стеснения обрушившейся на нее всей мощью. Тамара с удовольствием погрузилась в водоворот бурлящего города и поняла, как она соскучилась по такой насыщенной жизни. Она вертела головой по сторонам, не хуже обычного туриста и ей казалось, что она совсем забыла знакомые с детства маршруты, мосты, часовни и дворцы и теперь открывает их для себя заново. А еще ей захотелось прогуляться по любимым местечкам вместе с Женей. Что ни говори, его не хватало. С улыбкой Тамара отбивалась от назойливых молодых людей, сующих ей в руки рекламные листовки, отрицательно качала головой на уговоры тетушек в теплой не продуваемой одежде, соблазняющих отправиться на экскурсию, резко переходила на другую сторону улицы, завидев огромную плюшевую зебру, которая мечтала со всеми сфотографироваться. Витрины горели огнями, зазывая в рестораны и кафе, махали руками воздушные человечки, как всегда скромно светился фасад книжного магазина – самое желанное для Тамары место в городе. Она забежала в несколько чайных студий, посмотрела ассортимент, взяла на заметку некоторые тонкости, которые мог бы применить Женька, и даже купила небольшую упаковку авторского чая. Потом пошла вдоль канала и незаметно для себя забиралась всё дальше и дальше, вдыхала сырой, чуть пахнущий тиной воздух, удивлялась смельчакам, которые не побоялись плыть на прогулочных катерах, когда от воды тянет холодом, и не спасают даже теплые пледы, выданные заботливым гидом. Она и сама замерзла страшно, но озноба не чувствовала, настолько соскучилась по родным местам. В глубине узкой улочки Тамара забежала в кофейню. Заведение пряталось в стороне от туристических троп, но славилась среди местных всегда отменным кофе и сладкими, ноздреватыми пышками. Есть их было неудобно, сахарная пудра обязательно просыпалась на одежду, пачкала руки и прилипала к щекам. Но еще со студенческих времен Тамара любила бывать именно здесь. А потом она приходила сюда с Николаем. А потом, когда подросла Лёлька, и с ней. Сегодня здесь был лишь один пожилой мужчина с аккуратно подстриженной бородкой. Облокотившись на круглый высокий столик, он пил кофе из щербатой, чуть пожелтевшей чашки, а его очки запотевали от пара. Он близоруко щурился и так и этак приноравливался, чтобы откусить кусочек лакомства, наверняка, знакомого ему с детства.

Давно уже стемнело и за большим окном подмигивали узкими желтыми глазами старые дома, словно интересовались: «Не забежишь к нам, на огонек?» Старик доел пышку, надел старомодную шляпу и, отвязав трясущуюся мелкой дрожью у входа, собачонку, отправился в темноту. Тамара не боялась здешней отгороженности от всего мира, знала каждый уголок и подворотню. Раньше, пройдя через дворы, можно было сразу оказаться у метро, а теперь придется сделать круг. Тамара разомлела в тепле, прислушиваясь к старым хитам, неизменно крутившимся здесь одним и тем же хозяином.

Домой она добралась быстро, уж очень хотелось принять горячую ванну и, поеживаясь, запрыгнуть в прохладную постель. Еще и сериал обнаружился интересный, никак не оторваться. Нагулялась так, что заболели ноги, но зато настроение – лучше некуда. Быстро посушив волосы феном, отметила блестящие глаза и полуулыбку, которая теперь целыми днями блуждает на лице. Интересно, что там впереди за жизнь? Уже были падение до самого донышка и боль, а вот теперь взлет волны и радость от каждого ежесекундного момента. А вдруг дальше снова пропасть? Хотя с чего бы? Ведь она понемногу меняется и благодарно принимает уроки судьбы. Научилась замечать мелочи, замирать перед привычным, ценить обыденные вещи и даже не ворчать, как ей мало солнца, цветов, тепла. Удивительно. Разве заметила бы она раньше банальную чашку кофе? А сегодня смаковала. Липкие от пудры пальцы всегда раздражали. Сегодня в сумочке лежала пачка влажных салфеток. В том году убивалась, что осталась одна? Но вот теплая пижама, свежее белье и ноутбук на коленях с уже открытой пятой серией. Наедине с собой.

Досмотреть ее она так и не смогла, слипались глаза. Но Тамара успела прошептать в бесконечность не благодарность, нет. Просто слова успокоения, что она дома и здорова, что Лёлька довольна своей жизнью, что Николай как-то устроился и не надоедает, не кичится, а как будто даже стесняется своего обретенного счастья. Вот они, эти мелочи, делающие наш мир осмысленным и понятным. Об этих мелочах и бормотала Тамара уже несколько недель перед сном. Как-то само собой пришло.

На душе было хорошо и спокойно, никаких больше падений в пропасть. Хватит с нее. Достаточно. Тамара уснула глубоко и крепко, как будто ее окунули в темноту. Ни одного сна. И только под утро завибрировал телефон, брошенный рядом с подушкой. Потом снова, и еще. Тамара спала так сладко, как могут спать только в далеком детстве набегавшиеся за день дети. Так она спала, когда приезжала к тете Клаше. Первую ночь маялась – мешал шум моря, зато потом – пушкой не разбудишь.

Проснулась, как от толчка. Поначалу даже не поняла, где это она, но с облегчением вспомнила – дома. В окна еле-еле сочился серый свет. Телефон снова загудел рассерженным шмелем, и Тамара улыбнулась: «Наверняка Женя. Опять будет говорить, что она всё проспала, пока все приличные люди с утра на работе». Но на экране, на фоне фотографии, где мужчина держит шампур с шашлыком, светилось «Коля».

– Господи, вчера же звонил… Надо же, с утра пораньше… – раздраженно пробурчала себе под нос Тамара.

Ей хотелось ответить на утреннее сообщение Жени, а не вести беседы с почти уже бывшим мужем. Бывшим – это если он еще сдержит своё обещание и сам подаст заявление. Она зачем-то показала язык изображению на телефоне, и только потом нажала иконку с зеленой трубкой.

Дежавю. Тамара сидит на краю кровати, звонок от Николая, только в трубке не его, а незнакомый голос, снова вмиг вспотевшие ладони, а в зеркале шкафа-купе испуганные и растерянные глаза.

* * *

Николай мягко плыл в невесомости. Ощущения были приятные. «Интересно, как это возможно? – лениво скользили мысли, – я что, попал в космос? Ха-ха…» Потом его закружила свистящая воронка, и ему стало страшно. Над головой раздавался ужасный грохот. Казалось, он никогда не закончится. Хотелось закрыть уши руками и закричать: «Прекратите!» Вдруг лязг и грохот исчезли. Вместо них раздался противный писк, как будто над ним кружила стая летучих мышей. «Поэтому и темно, – успокоился Николай, – летучие мыши живут в темноте». Откуда-то издалека доносились громкие, и едва слышные голоса, они сплетались воедино, потом распадались на отдельные звуки, и всё это ужасно раздражало. Хотелось уже заснуть, но его постоянно отвлекали. «А ведь мне с утра на работу», – обиженно думал Николай.

Он лежал на высокой кровати в окружении приборов, словно и правда, летел в космическом корабле. Многочисленные трубочки, провода, датчики, прыгающие на черных экранах цифры, напоминали научную лабораторию, если бы не особенный, специфический запах больницы. В какой-то момент он очнулся и попытался коснуться головы, но неуклюжие пальцы нащупали на глазах плотную повязку. Остальное тело он не ощущал и не мог даже представить себе, насколько серьезны его травмы.

Об аварии и состоянии Николая Тамаре рассказал неравнодушный доктор. Он сухо произнес перечень медицинских терминов, из которых она ничего не поняла. Слова звучали знакомо, но расшифровать их не представлялось возможным, тем более что для доктора они были привычны, а на непонимание родственников он давно не обращал внимания. Главное, озвучить, а уж потом расшифрует, чем именно грозит каждое из перечисленного. Одно Тамара запомнила точно – осколки стекол задели глаза, но насколько пострадало зрение будут говорить много позже, когда пациент пойдет на поправку. По мнению врача, больших проблем быть не должно, но гарантировать он ничего пока не может.

Разговор длился от силы три минуты, но Тамаре показалось, что прошло несколько часов. «А Лёля? Лёля знает?!» – обожгла ее торопливая мысль. Она принялась набирать дочь, но та сначала была вне зоны, потом в трубке грохотало метро, и только через некоторое время она перезвонила. Узнав об отце, всполошилась, зарыдала, кричала что-то несвязное, и Тамара жестко ее осадила, понимая: не время биться в истерике. Все переживания потом, а сейчас нужно собраться и ждать новостей о состоянии Коли. Ей и в голову не приходило, что в больнице уже давно может дежурить та, к которой он ушел. Она вообще о ней забыла. Помнила только об Ольге Ивановне – надо как-то ей сообщить. А у свекрови слабое сердце. Тамара взглянула на себя в зеркало сухими тревожными глазами и поняла, что находиться просто так дома, в ожидании, она не может. Да и не стоит по телефону пугать Ольгу Ивановну. Лучше сообщить плохие новости, глядя ей в глаза. Если что, сможет хотя бы помочь. Тамара быстро оделась и выскочила из дома. Всю дорогу она крепко сжимала в руке телефон, опасаясь, что пропустит важный звонок. «Вот и пропасть», – билось в голове.

Глава 29

Сорваться в бездну ей не дали. Это не были заботливые руки невидимой помощи, что в одночасье оказались за ее спиной и бережно поддержали, не давая упасть. Не появился волшебник, который быстро, грамотно, а главное, без последствий, исправил всё, что накренилось и начало рушиться. Не случилось чудо, когда звонок оказался ошибкой или жестоким розыгрышем. Просто сначала Тамаре на грудь бросилась Ольга Ивановна, а потом приехала растрепанная, с абсолютно детскими, беспомощными глазами, Лёлька. И зарыдала прямо на пороге. Глеб уже неделю находился в командировке и не мог бросить всё и вернуться прямо сейчас.

Бабье царство. И единственным человеком, который не потерял рассудок в этом царстве, оказалась Тамара. Хотя она бы с большим удовольствием улеглась на кровать и со страдальческим лицом принимала всех, кто хлопотал, поднося таблетки или чай, поглаживал ее по волосам и шептал бесконечное: всё будет хорошо. Увы, но таких рядом не нашлось.

Тамара усадила свекровь в кресло, растерла ей ледяные, чуть узловатые пальцы, закутала в плед. Подробностей не рассказывала, да и сама-то толком еще ничего не понимала. Ольга Ивановна цеплялась за руки Тамары, не отпуская от себя.

– Томочка… ох…Тома! Разбился? Совсем убился? Ох!

По щекам текли слезы, бледные губы подрагивали, и она всё время переводила растерянные, как у ребенка глаза, то на Тамару, то на Лёльку.

– Ольга Ивановна! – бодро отвечала Тамара, – ну, кто вам сказал, что Коля убился? Небольшая авария. Я же вам объясняю, Коля жив, в больнице, но жив и травмы у него не критические.

– Ох, – причитала свекровь, – ох, я знала, добром это не кончится! Грех ведь, Томочка, грех-то какой на нем! Разве так можно было? Вот и поплатился… Говорила я ему… Давай ему позвоним, а? Почему он мне до сих пор сам не позвонил?

– Не может пока. Там же больница. И телефон мог сесть. Я позже всё узнаю. Мы туда съездим. Потом. Когда разрешат. Главное, он жив. Успокойтесь, пожалуйста, Ольга Ивановна!

Рядом на высокой безмолвной ноте плакала Лёля. Тамара разозлилась: почему ей-то всех нужно успокаивать?! Она, что, железная?! Так уже было, когда она выхаживала Ольгу Ивановну после инфаркта. Все вокруг только советы раздавали, а как доходило до дела, даже у Николая появлялись неотложные вопросы. «У тебя это получится лучше, – неизменно слышала Тамара, – ты умеешь всё планировать». Свекровь она любила, и бросить ее, конечно, не смогла. Как и сегодня. А вот Лёлька ее раздражала – что толку слезы лить? Ведет себя, как будто ей пять лет.

– Лёля! – резко сказала Тамара, чуть повернув голову в сторону дочери. – Если ты не в состоянии взять себя в руки, пожалуйста, езжай домой и жди новостей там. Телефон справочной можно найти на сайте. Я не могу утешать сразу всех!

Снова пиликнул телефон. Женя. Удивлен, почему не отвечает. Позже. Ответит ему позже. Она внимательно вглядывалась в лицо Ольги Ивановны, и та, испугавшись Тамариного тона, испуганно притихла: если Томочка уйдет, и она останется здесь одна, то умрет от ужаса точно.

– Ты, мам, всегда, как терминатор! – обозлилась Лёлька. – Ничем тебя не проймешь! Конечно, какое тебе дело до…

Тут Тамара не выдержала и, подскочив, как ужаленная, потащила Лёльку прочь из комнаты.

– Ты соображаешь, что ты несешь? При бабушке?! Ты видишь, что с ней? Сердце у тебя есть? А? Лёлька…

Ольга дернула плечом, вытерла слезы и, шмыгнув распухшим носом, просипела:

– А что, не так что ли? Скажи еще, что боишься за него…

И отвернулась к стене. Тамара вновь подивилась ее черствости. Ни помощи не предлагает, ни поддержки, только злится и требует к себе внимания. Боится ли за Николая? Да. Потому что всё еще родной человек, а это обязывает. Она поморщилась и прикусила губу, в груди закололо. Захотелось всё бросить и снова уехать к морю.

* * *

Соня очнулась на полпути к больнице. Она ни на что не жаловалась, только смотрела вокруг расширившимися от страха глазами, не понимая, что с ней. Момента аварии она тоже не запомнила. Мелькнуло что-то красное справа, а потом удар и темнота. Болела голова, ныла кисть руки, которой она успела упереться перед собой, но самые ужасные ощущения были в животе. Ей казалось, она больше не чувствует движений малыша, легких, как трепет ветерка на листьях. Рядом переговаривались врачи, их лица были спокойны и сосредоточенны. Замерев без движения, Соня пыталась поймать их взгляд для того, чтобы убедиться: с ней и ребенком всё в порядке. И тут же, как вспышка: «Коленька! Что с ним?!»

Соня беспокойно заметалась на каталке, и худой мужчина в синей форме, тут же успокаивающе сжал ее руку. Он уговаривал ее не двигаться, задавал какие-то вопросы, но Соня плохо слышала и не понимала, о чем ее пытаются расспросить. Ей рисовались жуткие картины покалеченного и даже мертвого Николая, умершего в ее животе ребенка и полной безнадежности и никчемности дальнейшей жизни. Она крепко зажмурила глаза и попыталась уговорить себя не паниковать, но мрачные картины случившейся катастрофы расцветали всё ярче и ярче. В конце концов, у нее началась истерика, и доктор быстро кивнул фельдшеру вколоть успокоительное.

Дальше ее, как неодушевленный предмет куда-то катили, снова расспрашивали, светились белые лампы, зеленела форма персонала, что-то жужжало, что-то пикало и звенело. Она ощущала холодный гель на животе, чувствовала датчик, скользивший по ее коже, смутно различала лицо молодой девушки в форменной рубашке и штанах. Запомнилась забавная шапочка, на которой были нарисованы мишки, динозавры и коалы. Коалы навеяли мысль об Австралии. Дальше перекинулись на Тимура. Снова вернулись к ее счастливой жизни с Колей и так по кругу, пока от усталости и переживаний она не заснула в палате.

Наутро недовольная санитарка принесла ей пакет с сумочкой и телефоном, и Соня принялась звонить. Сначала Коле, а потом, не дозвонившись, маме. Инесса Леонардовна долго охала и ахала, но на этом и ограничилась. Узнав, что с дочерью ничего страшного не произошло, она порадовалась и заявила, что вечером идет в театр, а потому посещение больницы невозможно. Обещала попросить отца.

– С тобой ведь всё в порядке? А с ребеночком? Ну и славно, мой котик, – услышала Соня торопливый голос. – Целую, дорогая.

Как ни пыталась Соня разузнать хоть какую-нибудь информацию о Коле, ничего не удавалось. Она даже не знала, в какой он больнице, да и вообще, жив ли? Ведь если бы он не пострадал, давно бы уже был здесь, с ней. Неуклюже сжимая телефон, она ломала голову, как еще можно выяснить, где он. Поврежденная рука еще побаливала, но перелома нет и с малышом тоже всё в порядке – получается, она легко отделалась, наверное, весь удар принял на себя Коленька. Спас их. А вдруг сам умер? Непроизвольно полились слезы. Соня снова почувствовала себя одинокой и брошенной. И очень, очень беззащитной. Как будто осиротела.

* * *

Всю неделю Тамара провела в бесконечной беготне между Ольгой Ивановной, домом и больницей. Лёлька, убедившись, что мать, как всегда знает, что и как правильно сделать, тихо самоустранилась. Она только звонила по вечерам, уточняя состояние отца, и нехотя что-то бормотала про помощь деньгами, если потребуется. Ее слезы и страдания прекратились так же быстро, как и возникли вначале. Собственно, Тамара этому и не удивилась. Но размышлять о провалах в воспитании ей было некогда. С Женей общалась урывками, кратко рассказав ему, что произошло.

– Тома, я тебе не советчик, но…

– Не надо, Жень! Я и так знаю, что ты скажешь. Но пока вот так.

Женя общение не прекратил, но как-то отдалился, и Тамара это чувствовала по возникшим холодноватым ноткам в голосе, по сухим ответам. Николаю требовалась консультация хорошего травматолога и офтальмолога, и Тамара, кинула все силы на их поиски. Сбиваясь и смущаясь, попросила Женю узнать у его мамы, к кому лучше обратиться. Лишним не будет.

Что ею двигало? Тамара никому бы не призналась. Страх. Банальный человеческий страх. Тамара боялась, что Николай превратится в обузу, и эта обуза ляжет на ее плечи. А на чьи же еще? Вряд ли его беременная подружка или Ольга Ивановна найдут в себе силы ухаживать за ним. О Лёльке и говорить нечего.

Вечерами и бессонными ночами Тамара себя ругала. И особенно после разговоров с Женей. Он не давил, не уговаривал, но время от времени мог бросить фразочку, которая и задевала Тому, и соблазняла оставить эту жизнь и вновь вернуться в прекрасное время, когда она занималась только собой. Тамара злилась. Решимость уехать, оставив разбираться с этим кого угодно, росла. Но утром она сдувалась, как старый воздушный шар, уставший болтаться под потолком после праздника. Перестали блестеть глаза, под ними выступили синяки, а воспоминания о море поблекли.

Тамара медленно размешивала ложкой прозрачный желтый мед в чашке с травяным чаем и, чуть морщась, делала осторожный глоток, с тоской размышляя, как придется выйти из дома и поехать через весь город в больницу, чтобы повидаться с докторами. И снова хотелось всё бросить и убежать. Сделать вид, что она здесь ни при чем. Только вот добрые глаза Ольги Ивановны найдут ее за три моря, будут видеться повсюду и будоражить совесть.

Сосредоточенно рассматривая попавшие в чашку травинки, Тамара усмехнулась: «А со стороны, наверное, все думают: какая благородная и самоотверженная женщина! Несмотря ни на что, так переживает за мужа». С раздражением отставила чашку: глупости! Нет тут никакого великодушия и святости. Банальное нежелание стать сиделкой. А кто бы хотел такого?

Она встретилась с врачом и невнимательно выслушала диагнозы, уяснив одно – угрозы для жизни нет. «Значит, не обманула я Ольгу Ивановну», – стучала единственная мысль, не давая вникнуть в смысл слов доктора.

– В рубашке ваш супруг родился, – подытожил эскулап, заметив, что женщина слушает его рассеянно и отстраненно. – Может второй день рождения отмечать.

– А глаза? – вынырнула вдруг из омута свои размышлений Тамара. – Как его зрение? Он не ослеп? – и сама ужаснулась этому вопросу.

Так и представилась ей, как Николай, нелепо ощупывая стены и натыкаясь на углы, бродит растерянно по квартире. Кошмар. Она даже передернула плечами.

– Насчет зрения вам нужно с офтальмологом поговорить, это не ко мне, – серьезно ответил доктор. И помолчав, добавил:

– Если хотите, вы можете навестить мужа. Только ненадолго.

Тамара испугалась. Ей совсем не хотелось видеть Николая в беспомощном состоянии, да еще и полуслепым. Но пожилой врач смотрел так сурово, будто проверяя ее добродетель, что Тамара стушевалась и закивала головой.

В палате Николай был в одиночестве. Понемногу он вспоминал все события того дня. Поездка к Тимуру, потом трамвай, а вот дальше… Что было дальше? О Соне никто ему ничего сообщить не мог, а телефон, хоть и с разбитым экраном, но уцелевший, лежал бесполезным грузом на тумбочке. Он давно разрядился. Больше всего беспокоили глаза, повязку ему так и не сняли. Он приставал ко всем с расспросами, испуганно вглядывался в черноту и постоянно ощупывал бинты пальцами. Вдруг ему послышался женский голос. Со слухом у него тоже беда, постоянно звенит в одном ухе, но свое имя он различить сумел.

– Соня! Сонечка! Это ты? – просиял он, вытягивая вперед руки.

Тамара словно натолкнулась на стену. Никаких сил подойти к мужу не осталось. Она тихо развернулась и вышла в мерцающий лампами коридор.