Текст книги "Я думала, я счастливая... (СИ)"

Автор книги: Марина Безрукова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 20 страниц)

Глава 24

Всё очарование и трепет волнительных отношений постепенно стала заслонять тень Тимура. Складывалось ощущение, что он повсюду, а не только в коробке, где лежали злосчастные фотографии. Николай злился, с отчаянием наблюдая, как между ним и Соней разрастается трещинка, грозящая переродиться в пропасть. В их доме поселился невидимый Тимур. Он с ними жил, он незримо присутствовал в любом разговоре, он с ними спал в одной кровати, потому что в глазах Сони явственно отражались мысли о нем. Если бы Николай не знал о существовании этого фотографа, он подумал бы, что Соня просто ушла в себя, как это делает любая беременная женщина. Но отрешенность Сони имела совершенно иной характер. Да она и не скрывала.

– Коленька, я сегодня к Тимуру. Он просил завезти ему книги, – смущенно опуская ресницы, отпрашивалась Соня.

Николай каменел лицом и начинал кусать изнутри губы. Кусал, пока не начинал чувствовать металлический привкус крови.

– Не злись. Пожалуйста, – и беспомощно смотрела ему в лицо, пытаясь поймать его взгляд.

Так было по началу. Потом она стала исчезать безмолвно и даже не удосуживалась его предупредить. Но он и так понимал: опять к нему. Однажды не выдержал и, схватив ее за тоненькое плечо, заорал:

– Сколько можно?! Сколько еще ты будешь бегать к своему бывшему любовнику?!

Соня побледнела, а потом заплакала. Николай испуганно убрал руку. «Боже, он сделал ей больно!» Нервы ни к черту. Он опустил голову, отвернулся и, сгорбившись, вышел из комнаты. Неслышно, невесомо, как облачко следом за ним в кухню вплыла Соня. Села перед ним на корточки. Сложила хрупкие запястья, как будто приготовилась танцевать балетную партию.

– Коленька. Коля. Он там совершенно один. Понимаешь? Ему нужна помощь. Пожалуйста, пойми меня… Я не могу его бросить. Он так много для меня сделал в свое время…

– А я не один? – вскинулся Николай. – Я не один??? Как я должен на это всё реагировать, по-твоему?

Соня в глаза не смотрела. Она с трудом поднялась и отошла к окну. Николай скользнул взглядом по стройной ее фигурке. Как куколка. Живота почти не заметно, хотя Соня говорит, что уже чувствует малыша. «Как будто бабочки летают» – восхищенно сказала она ему, в изумлении прижав руку к теплой коже. В тот момент он поверил, что все неприятности позади, и они с Соней снова будут счастливы вдвоем, как раньше.

Он молча ждал ее ответа. Сердце нервно колотилось о ребра. Упрямство Сони его и пугало, и раздражало. В вопросе с Тимуром она оказалась крепка, как монолитная бетонная плита. Не прошибешь, сколько ни старайся! Он видел, что Соня тоже нервничает и ругал себя за это. Но как еще вернуть всё на свои места, не представлял. Приходится выяснять отношения, скандалить, ругаться и ставить ультиматумы. Договориться они не могли. Соня, как завороженная твердила, что не может не помогать Тимуру, а Николай требовал прекратить общение.

– Соня, – снова не выдержал Николай. – Я всё понимаю. Но этот… Тимур…он взрослый человек. Поверь, он может позаботиться о себе. А ты должна заботиться о нашем ребенке.

Он старался говорить спокойно. В конце концов, должна же она его услышать?

– Но Коленька, он в таком состоянии… Ты просто не понимаешь, для творческого человека это… страшно. Он и так месяц от всех скрывался. Но так уж вышло, что только меня он слушает. Больше никого… Я помогу ему, и он уедет, а мы будем жить, как раньше.

Николай бессильно опустил руки и откинулся к стене.

– А в каком состоянии я, тебе безразлично…

– Зачем ты так? – не поворачиваясь, спросила Соня.

Николай понял, что переубедить ее невозможно. Его такая добрая, болеющая за всех сердцем, Соня, превращалась в черствый сухарь, как только заходила речь о Тимуре. Сжав до боли кулаки, Николай еле сдерживался, чтобы не садануть по столу. Полная беспомощность – что может быть хуже для мужчины?

Последней каплей стало посещение Соней врача. Без Николая. То, о чем он мечтал, то, что позволяло ему закрывать глаза на беготню в клинику к Тимуру, то, что он предвкушал и лелеял в мыслях, как драгоценность, Соня безжалостно откинула в сторону.

– Мы же завтра собирались, – растерянно произнес Николай, глядя, как она устало разувается в прихожей. – Я с работу отпросился…

– Мне позвонили и предложили перенести на сегодня. Какая разница? – пробормотала Соня и принялась строчить кому-то сообщение.

– Но мы же договаривались! Мне это было важно! Я хотел увидеть своего сына первым!

Такого разочарования Николай не испытывал давно. В последний раз только в детстве, когда его обманула мама, накормив кроликом. В преддверии какого-то праздника маленький Коля пошел с матерью на рынок. Состоятельная клиентка отвалила за заказ внушительную сумму.

– Олечка Ивановна, вы чародейка! – радостно всплескивала руками дама, крутясь перед зеркалом. – Никто, никто, не смог пошить мне то, что я хотела!

Она еще долго не могла покинуть ателье и продолжала сыпать дифирамбы в адрес Ольги Ивановны. Коля смотрел на круглую, как колобок женщину, в строгом темно-лиловом платье и совершенно не понимал, чем именно она так восхищается. Помимо комплиментов, дама оставила конверт с деньгами. Украдкой подсунула его под обрезки ткани на столе. Вот Ольга Ивановна и решила посетить центральный рынок, который в обычное время был для них недоступен. Там-то и увидел маленький Коля жуткие мясные ряды, где висели огромные туши, горками лежало ярко-алое мясо и скорбно, из-под полуприкрытых век, наблюдали за посетителями бледно-желтые свиные головы с волосатыми ушами. Неподалеку лежали утки, гуси и куры, задрав в потолок восковые когтистые лапы. Коля впервые увидел курицу, которая не выглядела посиневшим заморышем, какие продавались в магазине за домом. А еще дальше, жалко вытянув безжизненные лапки, лежали тушки кроликов. И лапки эти были покрыты серым мехом, чтобы никто не смог усомниться, что это кролик всамделишный. Коля медленно стал белеть, а потом лицо его приобрело зеленоватый оттенок. Его затошнило, и мама, быстро схватив его за руку, поволокла к выходу, на свежий воздух. Там она его и оставила, а сама вернулась в крытое здание рынка.

Обратно они ехали на трамвае, и Коля испуганно косился на мамину тряпичную сумку, откуда, как ему казалось, сейчас выберется ободранный до мяса кролик и коснется его мягкими лапками. Но Ольга Ивановна заверила сына, что купила курицу. Коля успокоился. Курицу ему тоже было жалко, особенно за остекленевшие полупрозрачные глаза под тонкой пленкой, но к этим несчастным он уже привык. А вот кролики… Коля и представить себе не мог, что их кто-то безжалостно убивает, а потом ест.

На ужин была приглашена подруга матери – Майя. И вот именно она, нечаянно открыла страшную правду Коле. Он с удовольствием съел мягкое мясо, которое мама потушила в сметане и подала с его любимым картофельным пюре.

– Оля, кролик вышел отменным, – вдруг сказала Майя, поглаживая себя по животу. – Ты его обычно вымачиваешь? Запаха совсем нет…

Мама испуганно посмотрела на Колю. А он сжался в комок и прямо над тарелкой заплакал. Слезы капали на блестящую поверхность (Коля всю подливку собрал хлебом), оставляя крупные пятна.

Вечером мама, как обычно зашла в его комнату, чтобы поцеловать перед сном, но Коля натянул одеяло на голову и отвернулся к стене. Ольга Ивановна вздохнула и, не сказав ни слова вышла. Больше она кроликов не покупала никогда. А Коля запомнил на всю жизнь тягостное чувство разочарования от такого мелочного, ничего не стоящего обмана. А главное, обмана бессмысленного. Ведь можно было, и правда, купить курицу.

Второй раз в жизни Николай испытал это чувство. И второй раз от любимой женщины, которой доверял безоговорочно. Сначала мама, теперь Соня. Николай чуть не расплакался, как и много лет назад над съеденным кроликом.

– Соня, что ты творишь? – тихо произнес он.

– Но Коленька, я не думала, что это так важно. Ну, хочешь, завтра съездим еще в какой-нибудь медцентр и сделаем узи снова?

Николай устало покачал головой – нет. Теперь уже не надо.

– У меня всё в порядке. Малыш здоров. Всё соответствует сроку. Никаких отклонений. Ведь это самое главное, Коленька! Я и сама в экран не смотрела и ничего не видела, – затараторила Соня.

Она подошла ближе, обняла его за шею, посмотрела лучистыми счастливыми глазами. И он снова растаял: с сыном всё хорошо, остальное ерунда.

– Мальчик? – хрипло спросил он, целуя в макушку Соню.

– Я не знаю, Коленька. Я не спрашивала. А мне не сказали. Но какая разница?

Она ушла на кухню, захлопала ящиками, загремела сковородкой. Потом раздался звук разрываемого пакета, а через минуту зашкворчало жареным.

– Иди сюда! – позвала Соня. – Ужинать будем.

Потом он жевал невкусные голубцы, купленные в отделе готового блюда, и смотрел, как Соня рассеянно гоняет по тарелке кусочки фарша. Мяса она ела совсем мало, и Николай переживал, что это плохо отразится на здоровье.

– Коленька, – Соня серьезно посмотрела, – Коля, мне нужны деньги.

Николай уже немного отошел от пережитой досады и теперь даже обрадовался: наконец-то, она решила купить всё необходимое для ребенка!

– Да, конечно! Ты уже присмотрела магазин? Желательно и кроватку, и коляску купит в одном месте. Ну, чтобы сразу доставили. А еще, я знаешь, какую штуку видел? Такое как бы креслице, оно качается в разных режимах. Плавно, плавно так…

– Шезлонг, – проронила Соня.

– Да, точно! Пишут, классная вещь. Положил крикуна, а он его укачивает, как нянька. И руки свободны. И спине не тяжело. А то вдруг родится бутуз, как я. Я ведь почти четыре с половиной килограмма весил, – гордо покраснел Николай.

На него напала эйфория. Он готов был подхватить Сонечку на руки и кружить по квартире, только места не хватит, да и она будет отбиваться. Впервые за последние недели, Соня не молчит, думая совсем не о ребенке, не ищет нужные книги и не бежит в клинику к Тимуру. Она говорит об их малыше! Наконец-то! Зря, он так отреагировал на ее поход к доктору в одиночестве. В следующий раз уж точно пойдут вместе. Там уже всё и рассмотреть можно будет, ведь прямо настоящий человечек получится!

– Так что? Завтра поедем? Не зря же я отпрашивался?

Соня продолжала смотреть на него строгими глазами, и Николай осекся. Она взяла в руку вилку, попробовала подцепить кусочек голубца, но тут же оставила еду в покое.

– Коляска потом… Мне для Тимура надо. А без твоего разрешения я брать не хочу. Стыдно.

Николаю показалось, что на него обрушилась лавина. Понеслась, сметая всё на своем пути, а потом рухнула и придавила непробиваемым слоем. Ни пошевелиться, ни докричаться.

Глава 25

Николай медленно встал из-за стола. Соня сидела, нервно сжимая хрупкие свои пальцы. Они как прикосновения невесомых крылышек сводили Николая с ума каждый раз, когда хотя бы мимолетно он касался ее рук. А уж когда они порхали по его телу, как по живому музыкальному инструменту, останавливался земной шар. Глаза Соня так и не подняла, и Николай горько усмехнувшись, протянул руку, чтобы коснуться ее подбородка. Но вдруг передумал. Рука так и застыла на полдороги. Постояв еще секунду, он вышел из кухни. Его охватило отчаяние – весь мир, который он выстроил, рушился прямо на глазах. Смириться невозможно. Да и как отказаться от своей, уже, казалось бы, заранее рассчитанной жизни?!

В голове был сумбур. Соня к нему так и не вышла. Он сел на диван, пытаясь привести мысли в порядок. Нужно разобраться в ситуации, откинув эмоции. Что он ведет себя, как кисейная барышня? Он мужчина. Он должен расставить всё по своим местам: четко, категорично, понятно. Для этого нужно ответить на несколько вопросов, а уж после принимать окончательное решение. Да, ситуация не простая. Но чего в ней больше, если уж говорить откровенно? Ревности. Ничего, кроме ревности нет, а значит, он может оказаться во власти эмоций. Рационализм, который был так ему свойственен, вдруг подчинился соперничеству. Банальному, как в царстве животных в борьбе за самку.

Есть, конечно, у Николая и одно оправдание: никогда он не знал такой бури страстей. Он даже не подозревал, что способен так ревновать, злиться, быть готовым сражаться с тем, кто пытается покуситься на его любовь. Это впервые. И вот почему он не может просто так отказаться от Сони и тех эмоций, что испытывает, находясь рядом с ней. Так он понимает, что живет. Душа кипит, возмущается, рвется на части, но зато потом тает и растворяется где-то в неземном мире. Вот такая она его поздняя любовь.

– Соня! – негромко позвал Николай. – Соня, иди сюда…

Соня возникла сразу же, как будто только и ждала его оклика. Она тихо подошла и встала перед ним, опустив длинные свои руки, время от времени беспомощно шевеля пальцами. Иной бы подумал – притворяется, взбесила бы показная святость, а у него сердце защемило от жалости и нежности к ней. Знал, нет в ней притворства.

– Сонечка, – он нашел ее пальчики и потянул к себе. – Садись.

Соня невесомо села рядом, на щеках у нее рдели два ярких неровных пятна, а крошечные ушки горели алым.

– Соня, я дам тебе денег.

Соня вскинула на него серые потемневшие из-за расширенных зрачков, глазищи. Цвет напомнил холодное северное море в период осенних и зимних штормов. Ее всегда чуть влажные губы шевельнулись, а руки вскинулись к груди, но Николай жестом остановил ее.

– Я дам денег, но…только при одном условии.

Соня закивала покладисто, как бы говоря: «Хорошо, хорошо! Только помоги!»

– Расскажи мне, почему ты считаешь себя обязанной. Если ты его не любишь, то почему ты готова забыть о нас ради помощи ему? Расскажи спокойно, без утайки.

Он пристально, как следователь посмотрел на нее. Соня беспомощно опустила плечи и вздохнула. А потом начала говорить. Ничего ужасного в ее истории не было. Пожалуй, для людей из творческой среды вообще явление обычное. Да, Соня влюбилась в Тимура, сначала, как ученица, а потом и как женщина. Такое часто бывает. Мастер и его Муза. Тут Николай даже подумал, что и для него Соня является именно Музой, источником вдохновения, только не для того, чтобы писать картины, сочинять музыку или стихи, а для того, чтобы видеть смысл своей жизни.

Много старше и умудренный опытом Тимур, открыл в Соне возможность видеть свои произведения по-другому, не так как все. Изначально предполагать необычность подачи. Смотреть на искусство, как на возможность погрузить зрителя в свой внутренний мир. И мир этот может быть не только радостным и лучезарным. Отсюда пошло увлечение Сони тревожной и даже мрачноватой черно-белой фотографией. Для съемок она выбирала заброшенные парки, причем могла бродить там поздней осенью, в сумерках и совершенно одна. Часто лазила в кирпичные полуразрушенные постройки, искала готические мрачные часовни, арки, увитые плющом и каменные мосты, уцелевшие из прошлого. В ее работах тени смешивались с отблеском пламени свечи, черными балахонами, высвеченными элементами крестов.

– Нет! Никакой черной магии или секты, – спохватилась Соня, поймав встревоженный взгляд Николая. – Просто вот такой мрачный период…

А потом была выставка этих фотографий. И полный разгром критиков. Соня была ошеломлена, а Тимур не смог вовремя ей объяснить, что так тоже бывает. В какой-то момент она настолько плотно ушла в переживания того, другого мира, что выпала из реальности и многие события стала воспринимать чересчур болезненно, как будто жила с оголенной плотью. Потом Тимур долго ругал себя за то, что разрешил ей показать работы широкому кругу, убеждал Соню, что они просто не доросли до ее видения. Но всё было безуспешно. Соня впала в депрессию. Сначала она перестала спать, потом есть, потом научилась безмолвно плакать. Сидела целыми днями, натянув рукава длинной кофты до кончиков пальцев, куталась в капюшон, отворачивалась от людей. Вот тогда-то Тимур насильно увез ее в клинику неврозов. Он оплатил ей лечение, приезжал каждый день и выводил на прогулку. Она, ссутулившись как маленькая старушка, с безразличными глазами вышагивала по аллеям сада при больнице, механически передвигая ногами. Тимур разговаривал с ней, тихонько пел песни, показывал ей свои новые работы и убеждал, что совсем скоро Соня поправится и снова научится смеяться и радоваться жизни. Залегшие густо-синие тени под глазами девушки утверждали обратное. Казалось, что еще день-два и ей уже ничто не поможет.

Однажды, увидев отрешенное Сонино лицо, Тимур упал перед ней на колени, прямо в осеннюю жухлую листву. Грязь сочно под ним чавкнула и принялась жадно пропитывать брюки. Тимур сжал ледяные руки Сони и заговорил. Говорил долго, страстно, длинно – это был монолог отчаяния, в который он вложил всю силу своего сердца и души. Горячий большой жар заполыхал внутри и вдруг стал двигаться из живота к горлу, а его длинные раскаленные нити проникли в кончики пальцев, и казалось, передались Соне. Она вдруг моргнула, лицо ее исказилось, будто она пыталась что-то вспомнить, глаза еще оставались пустыми, но в них мелькнула искра живого. Соня изумленно посмотрела на Тимура, отняла у него руки и стала рассматривать ладони, а потом, прижав их к лицу, расплакалась. Расплакалась сильно и звонко, как ребенок, который, наконец, нашел потерянную драгоценную для него вещь. А может, дождался мамы, когда уже поверил, что остался навсегда один. С того дня Соня пошла на поправку. На щеках заиграл едва заметный румянец, глаза заблестели, а волосы начали переливаться, как спелая пшеница под солнцем.

– Ты меня расколдовал, Тимурчик, – шептала она, прижимаясь к своему спасителю.

– Еще день, и я бы умерла. Я это чувствовала, – серьезно проговорила она, глядя на Николая.

Он сидел, пораженный хрупкостью души Сони. Неслучайно она его приворожила, таких женщин просто больше нет на белом свете. Он был даже благодарен Тимуру за спасение той, кто делает его теперь счастливым. Несчастным от мысли, что она может исчезнуть и одновременно счастливым от осознания ее близости. Чудо, что Соня выстояла и выбралась из плена потустороннего мира, который уже почти полностью захватил ее в свои цепкие лапы. Ему почему-то даже не пришло в голову, что душевная болезнь Сони, пусть и перенесенная давно, открывает дорогу для страхов и сомнений. А вдруг это повторится? Не повторится. Потому что он не допустит, и Сонечка будет окружена такой заботой и любовью, что больше никогда не окажется в стенах клиники. Переживания за Соню придали решимости помочь и Тимуру. В знак признательности. Нельзя бросить человека в беде, Соня себе этого никогда не простит.

Он крепко обнял Соню за плечи и поцеловал в склоненную на его плечо голову. Волосы свежо пахли травами и немного ладаном.

– Я забегала в церковь сегодня. Молилась, – прошептала Соня еле слышно.

– За него?

– Нет. За тебя. Чтобы ты меня понял. И помог. Случилось. Спасибо, Коленька.

Луна долго и пристально, не смущаясь, разглядывала сквозь окно две фигуры – мужскую и женскую. Струились по спине длинные волосы, выгибалась шея, белела потяжелевшая грудь. Бережно скользили по телу сильные руки, едва уловимо срывались с губ стоны, пролетали касаниями невесомых бабочек поцелуи и бесстыдно открывались сокровенные тайны. Николай задыхался от страсти и нежности. Ему казалось, что его любовь разгорелась в нем таким же шаром, который когда-то спас Соню. И сегодня он снова спасает ее от одиночества и ощущения потерянности.

* * *

А в это время Тамара, сидя в купе, смотрела бессонными глазами в темноту и предвкушала, как она окажется дома. Это было спонтанное решение. Захотелось домой и всё тут.

– Но, Тома, зачем? – недоуменно спрашивал Женя, стоя на перроне.

– Но ты же сам меня учил менять свои привычки. Действовать иногда не по шаблону. Вот. Гордись. У тебя получилось, – улыбалась Тамара, проводя рукой по его щеке.

– Я не это имел в виду, – ворчал Женя.

Он до сих пор злился, что ей пришла в голову эта безумная идея. А еще боялся, что она не вернется, хотя и не хотел себе в этом признаваться. Вдобавок примешивалось и чувство, будто его обманули и использовали. Растерянность смешалась с раздражением и грозила вылиться в череду не очень приятных обвинений в адрес Тамары.

– Женька, не злись, – снова смеялась Тамара. – Вряд ли я там задержусь. Там еще холодно и нет… нет моря.

Не хотелось Тамаре говорить, что ей будет не хватать не моря, а его, Жени и еще Тимофея.

– Ну, правда, Жень. Мне надо, – уже серьезно, без улыбки проговорила она. – Не могу же я вечно жить в этом домишке, как Элли.

– Живи у меня. Кто тебе не дает? Давно говорил…

Тома наклонила голову так, что черные гладкие волосы упали на бок. Недавно она постриглась по-новому и вся строгость, которую придавала прежняя прическа, улетучилась. Морской воздух и солнце тоже пошли на пользу. Тамара посвежела, а в глазах появились искорки интереса не только к пробежкам и тихим посиделкам на веранде, но и к суматохе большого города с его постоянной изменчивостью. А еще Тамара соскучилась. По своей квартире, уютной кухне, по апельсиновому кексу и запеченной до румяной корочке курицы. Женя прав, всё это можно устроить и у него. Но хотелось домой. И особенно хотелось повидаться с Лёлькой.

Она приподнялась на цыпочки и поцеловала Женю. Он сгреб ее в охапку и прижал к себе. Мимо пробегали опаздывающие пассажиры, иногда неаккуратно задевая их локтями, быстро бормотали извинения и бежали дальше. Мало ли людей так обнимаются на перроне? На то он и вокзал. Одни уезжают – другие остаются.