Текст книги "Другая другая Россия"

Автор книги: Марина Ахмедова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 32 страниц)

– Аневризма аорты, вы слыхали такое? – продолжает он. – Я не знаю, аневризма у меня или нет, но если я перестану каждый день принимать лекарство – лошад-диную доз-зу, то в первый же день, к вечеру, да еще если у меня будет сильный стрес-с… – он меняет ногу, занимая позу поудобнее и, видимо, собираясь так долго стоять надо мной. – Так вот… Если меня бросят в узилище, как я с горькой иронией называю подвалы ФСБ, где мной займутся кост-т-оломы Путина, – фамилию президента он произносит, как будто с удивлением, схватив из воздуха первый слог, на втором – распробовав всю мерзость схваченного и на третьем – плюясь от омерзения.

– Кому надо вас куда-то бросать? – спрашиваю я.

– Они еще не успеют заняться мною – кост-т-оломы Путина. Аналогию улавливаете? Помните подвалы Мюллера? Сейчас у нас гестапо – ФСБ. Там был фюрер бесноватый, здесь – Путин беспутный.

– Но вы-то им зачем нужны, вы не объяснили?

– Смерти я не боюсь, – продолжает Андрей, не обращая внимания на мои вопросы, – я уже ничего не хочу! И на земле не надеюсь ни на что хорошее! Земля не годится для того, чтобы на ней кто-то хорошо жил. Даже такие, как Прохоров, они не имеют ничего! Потому что они никогда не испытывают морального удовлетворения! Им всегда не хватает чего-то еще. Дай человеку миллиарды, ему захочется еще больше! Дай ему еще больше, ему захочется власти над всем миром! Дай ему власть над всем миром, и ему захочется физического бессмертия!

Он краснеет, и мне кажется, сейчас подавится своими словами, которые хлынут из его рта вместе с кровью. Я вдруг замечаю, что все это время слушаю его, брезгливо скривив рот. Поспешно меняю лицо.

– А вы когда-нибудь работали? – спрашиваю мягко.

– Я инвалид с детства. Я не работал ни одного дня. У меня нет профессии. Я не в состоянии работать. У меня эпилепсия и больное сердце вдобавок.

– А вы хотели когда-нибудь работать?

– Разве что в книжной сфере, – спокойней отвечает он. – Я очень много прочел. Я разбираюсь в душах людей, как бы громко это не звучало. Я понимаю, что людям нужно и что они из себя представляют. Все люди очень похожи, все они стремятся к одному и тому же.

– К чему же?

– У них два инстинкта, – на его лице появляется брезгливость и сальность, – размножаться и как можно вкуснее питаться. Вот две вещи, за которыми люди будут всегда гоняться – поесть и иметь красивых партнеров по сексу. Да! Пусть это вас шокирует, но это факт! Я много раз обращался к людям за помощью. Но они мне такую чушь начинают городить: «Я тоже хотел бы ездить на новом роллс-ройсе». Или: «Это мы уже слыхали». Я пытался у аптеки просить у людей на лекарство.

– Наверное, не у всех людей есть лишние деньги, – вставляю я.

– А я ни к кому попало обращался! – кричит он. – А к людям, которые явно не бедные: «Ну, купите мне сами лекарства, если вы мне не верите, вы же знаете, что лекарства обратно не принимают!». А они! Ни слова не говоря, уходят!

– А-хи-нея… Какая ахинея, – выдыхает его мать.

Я оборачиваюсь на нее. Ее разбухшая венозная рука лежит передо мной на столе. В водянистый палец впивается тонкое обручальное кольцо. Мне кажется, что эти ее слова обращены к сыну, что он, приходя домой с неудачной охоты у аптек, заставляет ее высиживать и выслушивать эти его представления. Она сжимает бескровные рыхлые губы. Щурится куда-то, шевелит губами, как будто что-то жует. Слышно, как внутри нее что-то перемалывается и булькает. Мне становится ее жаль.

– Конечно, ахинея! – подхватывает ее сын. – В том-то и дело, что ахинея! Вы знаете, Марина, если человек подъехал на джипе, который стоит баснословных денег, и по этому человеку видно, что он – явно не шофер, а хозяин этой машины, и с таким барским видом он вылезает из машины, то по нему видно, что у него денег – куры не клюют! А он протягивает мне монету в два рубля! То я такому человеку отвечаю… – Андрей багровеет, приближается ко мне и нависает сильней. – А я по-разному могу ответить… – злым шепотом говорит он. – Я могу за себя постоять… Избить меня не так-то просто.

– Но у вас же – сердце и возраст, – тихо напоминаю я.

– А вы думаете, что я не сильный? – серьезно спрашивает Андрей. – Ну, вот руку потрогайте.

Напрягшись, он выставляет вперед руку. Я не хочу ее трогать, но трогаю. Она – без преувеличения каменная. Я никогда раньше не прикасалась к таким твердым людям. Но каменность его ощущается под моими пальцами не как сила, а как смерть еще в зародыше, который не покинул тело матери и продолжил существовать в нем, покрываясь слоями отложений и окаменевая.

– А ноги у меня еще крепче, гораздо крепче, – злорадно говорит Андрей. – Ударить меня не так-то просто. Даже если человек в сто килограмм будет нестись на скорости, он меня с ног не сшибет. А то несколько раз попадались такие гаврики.

Я поднимаю голову на мать, она, улыбаясь, смотрит на сына. И тут я понимаю, что они – заодно. Что он – тихая мышь лишь за пределами этой клетки. Но возвращаясь домой, он становится добытчиком, альфа-самцом. И не важно, каким образом добыты деньги и продукты. Главное – что они пришли в клеть. Они оба – и мать, и сын – сверкают на меня голубыми глазками из-под очков. Они оба похожи на озверевших лабораторных мышей, покрытых опухолями бедности. «А вдруг это – семейка маньяков? – спрашиваю я себя. – А вдруг они меня сейчас расчленят, и никто не узнает, где меня искать».

– Вы очень отважный человек, – раздается надо мной голос Андрея. – Не каждый мужчина может такой отвагой похвастаться.

«Зачем он мне это говорит? – испуганно спрашиваю себя я. – Может, потому что я не побоялась прийти в этот дом маньяков? А еще где-то ходит их квадратный папаша…» – с ужасом напоминаю себе я. Начинаю озираться по сторонам в поиске ножей, которыми они могли бы меня расчленить. Но натыкаюсь только на гриб, стоящий на тумбе прямо у меня за спиной. Он бухнет в трехлитровой банке, обнимая ее склизкими краями. Вот чем все это время так воняло.

– Город… – произношу я. – Как вы представляете себе город, в котором живете?

– Как огромный разбойничий вертэп-п, – выпуливает он, – нагромождение бесформенных, безобразных серых зданий, в которых обитают либо негодяи, либо дегенераты.

– А Оля Фомина? Она ведь вам помогла…

– Я не договорил, за малым, малым исключением. Но такие люди, как она, попадались мне раз десять всего. А вот вы, кроме того, что вы отважны, про вас ничего хорошего сказать не могу. Как и плохого, впрочем, тоже. Боюсь, вам не понравится то, что я скажу о вас. Из окружающих людей такие, как вы, наверное, самые лучшие… Такую, как вы, не выгнали бы из рая. Хороший человек – это тот, кого не надо из рая выгонять. Но для меня вы – не хорошая, вы – репортер. И все, что вам от меня нужно, это сделать обо мне репортаж.

– А что в раю?

– Там живут Сергий Радонежский и Серафим Саровский. Я библию читал всего раз, но очень внимательно… Извините, я потерял нить… Так бывает, когда я волнуюсь. Нет-нет, простите. Сильное давление, и начинается плохое обеспечение сердца, плохое кровоснабжение мозга, и с памятью сразу плохо…

– Не волнуйтесь. Мы говорили о рае и о том, как вы его себе представляете.

– Не как кущи райские, где люди ходят с арфами и поют. Там все люди одинаково добрые, одинаково хорошие, и никто жизнь свою не представляет без дела… Горбачев, по-моему, достоин большего порицания, чем Иуда Искариотский. Но весь мир почему-то порицает Иуду, говоря – он за тридцать серебряников продал Бога. А что произошло с Иудой потом, когда он осознал? Когда с него спал морок?! Бог его заставил предать. Так что я думаю, Иуда не находится ни в каком аду, он – в раю, так как выполнил волю Бога. И не нужны ему были эти тридцать серебреников…

Андрей обмякает, и я смотрю сквозь него, сквозь старый тюль, сквозь двойное стекло кухонного окна и балкона – на город, превратившийся в снежный вертеп. Я собираюсь встать и попрощаться, но Андрей снова каменеет и нависает надо мной в новом порыве.

– Негодяй! Гадина такая! Он продал свою родину за тысячу бумажек зеленых американских! И до сих пор живет, гадина! Книжонки крапает свои гнусные, поганые, отвратительные! А как он продавал родину со своей Райкой, этой стервой продажной, которая детям швыряла конфеты в грязь. Гадина! Тварь! Бог ее уже наказал.

– Вы слишком молоды, Марина, – говорит мне его мать, когда я хочу возразить. – Вы многого не слыхали.

– Может, вы не слыхали, что сделал Ельцин, когда пришел к власти?! Борис Николаевич! Я его сокращенно называю – ЕБН. Ничего не напоминает, а?!

– Ничего… – мрачно говорю я.

– Я не хочу произносить бранных слов…

– Но он их заслуживает, – подхватывает мать.

– Так вот когда этот гаденыш пришел к власти, он тут же на Красной Пресне расстрелял десять тысяч людей. Алкаш растреклятенный! А однажды так сушняк давил эту гниду, извините за выражение, проклятую, что он американскому послу на бутыль шапку Мономаха поменял!

Он снова стоит надо мной в позе, в какой простоял весь последний час – сложив руки на животе. Пальцами одной руки он мертвой хваткой вцепился в запястье другой, которая сжата в багровеющий кулак. Он не сводит с меня глаз – лоснящихся, маленьких, и я вижу, что он испытывает удовольствие от того, что говорит. Я вижу и то, что он испытывает презрение ко мне и страх передо мной одновременно.

Почуяв в нем этот страх, я резко поднимаюсь с табурета. Он отшатывается от меня. Я улыбаюсь ему, сощурив глаза.

– Ну что ж… – говорю, поправляя на запястье часы, – было очень приятно с вами познакомиться, но мне пора.

Моментально он обмякает. Я делаю шаг вперед, Андрей пятится назад. Я выхожу в коридор, спеша покинуть эту мышиную клетку. Андрей семенит за мной и рассыпается в благодарностях. Он снова стал таким, каким я встретила его у магазина.

4 февраля

16.00

Выхожу из подъезда. Делаю вдох, прогоняя из горла липучую сладковатость гриба. Город замело. День вокруг меня – страшный. День – в снежном дыму. Как будто за тот час, что я провела в квартире у Андрея, что-то поменялось. Как будто сук, на котором мы сидим, накренился под снегом, и скоро мы все упадем. И для тех, кто ждет этого с радостью, наверное, действительно лучше забиться в норку и лишь изредка, по необходимости выбегать из нее на добычу пропитания.

Еду в маршрутке до метро. Через стекло, залепленное снегом, город – именно такой, каким его описал Андрей. Но взгляд мой постоянно выхватывает знакомые ориентиры, в которых, я знаю, можно спрятаться от дождя, снега и плохого настроения. Это кофейни, маленькие рестораны. Это – город, который я люблю.

Захожу в «Шоколадницу». Заказываю сырники и капучино. Я еще не ела сегодня. Планировала попить чай с Андреем, но не смогла бы сделать в том доме из тех чашек ни глотка. Впрочем, мне чая и не предлагали. Набираю номер Оли Фоминой.

– Оля, – говорю в трубку, – я хочу тебе сказать, что ты реабилитировала в моих глазах всю фейсбучную интеллигенцию, которая меня раздражает суетой и истеричной готовностью бросаться кого-то спасать. Этот Андрей – он ужасно противный. А люди из фейсбука – они, может, и инфантильные, и истеричные, зато они не думают, что все люди вокруг них – негодяи и развратники. И они не будут радоваться тому, что сук… ну это… обломится.

– Какой сук? – спрашивает Оля, и я рассказываю ей о своем походе.

– И что ты обо всем этом думаешь? – спрашивает она.

– Я не думаю, что люди, которым ты собрался помочь, должны быть добренькими и святошами. Или казаться такими. Я думаю, что надо просто помогать тем, кто нуждается в помощи, независимо от того, противны они тебе или нет. Кстати, я думаю, что в современном городе бедняки, загнанные в свои клетки, скорее будут противными, чем приятными…

– Так и что мы будем делать дальше? Спасать-спасать?

– Марина Гетманская прислала мне контакты организации, которые помогают таким людям. Предварительно она с ними уже говорила. Но я возложу почетную миссию спасения Андрея и его мамаши на тебя, Фомина… А у меня нет времени…

– Конечно, конечно, – соглашается Оля, – я все сделаю.

Последующие полчаса я давлюсь сырниками и пялюсь в широкое окно. Уже передали – снег сегодня не перестанет. За окном мимо проходят люди, спеша в метро. Их контуры размыты. Я думаю о том, что, наверное, Андрею и не нужны были эти наши десять тысяч рублей. Во всяком случае, они ему были нужны не больше, чем мне – репортаж. И он был прав, это подметив. В большом городе, где каждый учится ценить свое время, где побеждает сильнейший, а агрессия ценится больше, чем доброта, в городе, который уже накренился под снегом, наверное, нужны такие люди, как Андрей. Люди, как Иуда Искариотский, выполняющие чью-то добрую или злую волю. Люди, выпрашивающие у банков и аптек ненужные им сребреники только лишь для того, чтобы обнажить в нас самих наши истинные черты.

Пять ночей нелюбви

Как наш корреспондент работал психотерапевтом в стриптиз-клубе.

По договоренности с руководством одного из столичных ночных клубов нашей журналистке предоставили возможность на протяжении пяти рабочих ночей беседовать с танцовщиками, представляясь психотерапевтом, помогающим персоналу «в тяжелые кризисные времена». Поначалу все это выглядело увлекательной репортерской игрой, а оказалось психологическим триллером, историей не о тяжелых профессиональных буднях стриптизеров, а о человеческой судьбе как таковой.

Мужчина – в полете. Или бежит. Руки раскинуты. За спиной плащ. Он, голый под плащом, раскрывает рот в крике и отсвечивает золотом в мой левый глаз, когда я сижу боком на диване. Я предпочитаю смотреть вправо, на мужчину, обнимающего женщину с большой голой грудью. Они будут вечно так обниматься, а золотой всегда будет кричать – такими их изобразил скульптор.

– …Они бы получали от нас то, что им надо, – общение, игру в любовь, а мы бы брали с них за это деньги. Проблема в том, что они-то нас хотят, но хотят бесплатно: «Ты красивый, ты обалденный. Мы еще придем – просто денег с собой не взяли». И тогда у меня сразу жесткий аргумент: «А вы в какое заведение пришли? Здесь покупают, и здесь продаются», – описывал ситуацию мой первый «клиент», И.

Танцоры заходят по очереди, по нескольку за ночь, садятся напротив меня на диван с тигровой обивкой. Свет в кабинете интимно приглушенный. На стенах блестки. Кабинет отделен от сцены узким проходом, бархатными портьерами и дверью, но звуковая волна преодолевает их без труда. Кажется, что сидишь в коробке с елочными игрушками, которую постоянно трясут.

В клубе кризис. Такой же, финансовый, как и во всей стране. Начиная с Нового года клиенток стало меньше, по-прежнему хорошо зарабатывают только несколько танцоров, а остальные «ходят злые, как собаки». В начале «сеанса индивидуальной психотерапии» я объясняю всем, что руководство клуба направило сюда психолога – меня – для того, чтобы «разрядить кризисную атмосферу». Мне верят.

У танцоров «нет проблем», кроме финансовых, и посещение психолога для них – обязаловка.

Первая ночь

М. приходит с голым торсом. Садится на тигровый диван поближе ко мне. Долго разглядывает свои высокие ботинки на шнуровке – так, будто видит их первый раз в жизни. М. в клубе всего полтора месяца. По-моему, «как дома» он тут себя не чувствует.

– Мне двадцать семь. А сегодня сорок дней со смерти отца. Рак… Почку ему отрезали в позапрошлом году. Пришлось платить за химиотерапию, теперь за похороны. Когда верну долг, уйду отсюда. До этого работал в пожарке… Когда я выношу человека из огня, у меня на душе становится легче. Чувствую: делаю что-то правильное… Я не боюсь входить в огонь… Вынес человека, прижал к себе – и твое тепло постепенно выводит его из шока… Можно я к вам придвинусь? Никогда не забуду: мы разгребали аварию. В пассажирском салоне низ промяло, ноги сломаны и вперемешку с железом. А морозы крещенские! Аппаратура на морозе не работает. Я пальцы себе отморозил. Ломом. Ломом… А он хрипит, с нами разговаривает… Я знал, что не все от меня зависит! Я знал, что это уже жмурик. Мы часто заходим в огонь, хотя знаем, что там одни жмуры. Это дико! Это невозможно! Невозможно так сломаться, чтобы назвать труп жмурой! Ну нельзя так с людьми! Это же жестоко! В пожарке люди ломаются…

Как я чувствую себя на этой работе? Чувствую себя проституткой… Здесь все неправильно. Но послушай! Я же тебе сказал, мне были очень нужны деньги. Понимаешь? Мне нужны деньги на памятник отцу… Деньги, деньги, деньги… Да и, ты знаешь, мой образ жизни всегда был далек от правильного, я всегда знакомился с девчонками. А тут, мне сказали, за то же самое деньги платят…

Да сними ты свои перчатки! Дай руку… Не бойся, я хотел посмотреть, есть ли мозоли от домашней работы, не обветрены ли… А мои, смотри, все порезанные, на пожарах побитые… Сначала, когда пришел, здесь чисто одно унижение, а теперь танцую, расслабляюсь, знакомлюсь. И меня бесит отношение ребят к девушкам: «Опять эти дуры пришли!» Они – девушки, и, какими бы ни были, их надо уважать. А потом, у них деньги и все такое. Их просто надо выслушать, за это нам платят, не за секс. Ни одна девушка никогда не скажет, что просто пришла сюда потрахаться. Только совсем отмороженная. Они приходят, а на душе у них всегда муть какая-то. Их просто надо обнять и согреть – они в жизни шок испытали…

Я хочу быть с тобой на «ты». Я хочу разрушить барьеры: ты же мой психолог. А ты сидишь и сама их создаешь. Ты – замкнутый человек, никого близко к себе не подпускаешь. Ты провоцируешь мужчин на то, чтобы у тебя с ними не было общения. А тебе всего лишь нужно тепло. Держишь руку на предплечье – сама пытаешься себя согреть. У тебя есть муж? Ты поняла мой вопрос?! Я тебя спросил: у тебя есть муж?! Да убери ты руку! Ты не замерзла, и ты не на пожаре!

– М., вы скучаете по своей прежней работе?

– Да, скучаю.

– Теперь вам уже не становится легче на душе?

– В чем? В чем легче? В том, что я отцу не смог помочь? Я всегда старался для людей. Я никогда ничего не брал с пожаров. Это противно, противно, противно! А отцу я помочь не смог.

– Может, хватит уже? Рак – это такая болезнь. Вы ничем не могли помочь!

– Не кричи на меня… Тихо… Тихо… Я сам все знаю. Знал, еще когда деньги давал на лечение.

– У вас комплекс вины.

– Возможно. Но, согласись, он мне помогает. Знаешь в чем? Как тебе объяснить? Он вызывает чувство ответственности перед людьми.

– А чувство ответственности перед собой?

– Я не хочу никому причинять боль, лучше – себе…

– И как далеко вы можете в этом зайти?

– Однажды мне приснился сон: мне предлагали в обмен на мою жизнь выпустить заложников. Я покончил с собой, не задумываясь. И я понял, что смогу это сделать.

– М., вы себя любите?

– Скажу честно: я – самовлюбленный человек. Но больше я себя ненавижу. За отца, за Катю, которую бросил, за мать – я ей боль причинил, за бабушку – ей надо было помочь, а я струсил. Меня пытались в церковь тащить, а я бегу оттуда. Да, знаю, ты хочешь возразить, но не перебивай меня, пожалуйста.

– Давайте, вспомните еще какого-нибудь таракана, которого задавили. Вы же кругом такой виноватый!

– Да… Утка. Я ее подстрелил на охоте, увидел ее глаза, и у меня все внутри упало. Мне говорили: «Придурок!» – а я выходил ее и выпустил.

– Вам нужна нормальная работа и другая жизнь.

– Не переживай за меня, я снял барьеры, и теперь мне спокойно.

– Хорошо. Представьте, что я – это вы. И теперь объясните мне, за что вы меня ненавидите?

– У меня очень много претензий к тебе. Из-за девушек, которых ты бросал.

– Девушки меня тоже бросали.

– Но ты не обязан был поступать так же, как поступали с тобой! Ты не должен повторять за другими! Ты должен – слышишь: должен! – всегда поступать правильно!

– Кому я должен?! Я не хотел причинять боль, но больно будет все равно. Я сделал все что мог.

– Неправда! Ты должен был сразу сказать себе: «Стоп! Стоп! Стоп! Стоп!» А ты! Ты этого не сделал! Ты – подонок!

– Я понимаю, что не всегда был прав… Но такова жизнь: отношения себя исчерпывают, они заканчиваются… И я… да, я причинил боль Кате, но я спасал людей на пожарах. Я не подонок…

– Тихо… Что это было? Ты почувствовала? Сейчас пошло тепло… Ты чувствуешь? Нам всем так нужно успокоение. Все беды мира происходят сгоряча. Я хочу, чтобы мир стал лучше…

– Вы не сделаете его лучше, находясь здесь.

– Но и хуже тоже не сделаю… Ты посиди, а я тебя нарисую. Мне нравится рисовать глаза. Дай блокнот. И я тебе расскажу, почему мне нравятся волки… Ты знаешь, что они – благородные?

Когда М. уходит, в «дневнике психолога» остается мой портрет, нарисованный синей ручкой. И опять это чувство, что М. здесь не дома. Не только в клубе, а вообще в этом мире.

Вторая ночь

Б. – африканец. Не единственный в этом клубе. Он работает здесь уже четыре года. Войдя в кабинет, Б. старается плотнее закрыть дверь, но музыка гремит так же, до упора крутит выключатель, но светлее не становится.

– Я уже пятнадцать лет в России. У меня высшее образование, мама, сестра и два брата. Папы нету. Папы вообще нету, мама одна нас воспитала. Все мама, мама, мама… Мамы тоже нету, она болела не год и не два, а пять. Она умерла… Нет, она не знала, что я работаю в клубе. Она бы не поняла, потому что, когда мне было трудно, ее здесь не было… Я работал механиком в автомобильном бизнесе. Там говорили: «Пусть этот черный мою машину не трогает». У меня есть лучший друг – Серега. Если я позову, он завтра прилетит из Минска. Но когда дело доходит до шуток, Серега тоже называет меня «негрой». Ты не понимаешь! Потому что у тебя кожа белая. Если я тебя сейчас стукну, ты почувствуешь боль, а если я стукну себя и расскажу тебе, как мне больно, ты ничего не почувствуешь… Потому что ты – не негра. За пятнадцать лет я понял, что в России есть добрые люди, которые не хотят меня оскорблять. Но это – один из ста. Один из ста! Я не могу расслабиться, потому что, извините, не знаю, что будет завтра. И все повторяют: кризис, кризис, кризис! И моя злость укрепляется. Я взял эту злость от мамы, она умерла бы, но не взяла лекарство от своего врага… Что я делаю в клубе, если такой гордый? Ха! Вымещаю свою злобу. Если она расистка – не пригласит негра к себе за стол, но я об этом не узнаю. Понимаете, это разные вещи: когда тебе говорят в лицо и когда за спиной… Клуб – это как дорога, а у дороги есть конец. Она придет и заплатит один раз, два раза, три. А потом все закончится – у дороги есть конец.

Как я отношусь к женщинам, которые сюда приходят? Никак. Смог бы я создать семью с одной из них? Вы что, шутите? Вам самой это не смешно? Женщины, которые здесь отдыхают, сами не относятся к танцорам как к мужчинам. Для них все танцоры – как игрушки… И я им за это могу грубить… «Б., почему у тебя тут руки черные, а тут розовые?» – это разве не глупый вопрос?

– Б., я сейчас назову слова, а вы составите из них историю: калитка, ключ, медведь, речка, цветок, сад…

– Как-как? Зад?

– Сад… И калитка… Такая дверь в заборе…

– Дверь и зад – вы этого от меня хотите?

– Нет, калитка и сад… А еще садовник – человек, который ухаживает за садом… И речка… То есть река. Цветок…

– Цветок и зад – это почти одно и то же… Потому что в заду есть цветок.

– Ну… Еще там есть деревья, не только цветы…

– Это я понимаю… Я должен придумать что-то, да? Так вот я вам сразу скажу: мне это неинтересно. Что это за история? Что где-то там у вас в заду есть цветок… Или скажем так: где-то есть зад. Да? И есть человек – задовник. Или как его там? И в этом заду есть зверь, огромный очень, про которого вы говорили…

– Медведь.

– Да, медвед… И что там еще? Ключ?.. Ключ – это понятно. Дверь в зад закрывают на ключ. Задовник ухаживает за задом и, конечно, кормит этого зверя – медведа. И ему обязательно нужно море…

– Речка?

– Нет, обязательно море, понимаете? Потому что он берет оттуда воду и поливает в заду. Если бы я был задовник, я бы собирал урожай и так далее… И у меня там был бы маленький клетка, в котором бы я держал медведа.

– В клетке? Почему вы посадили медведя в клетку?

– Потому что он мне сломает зад.

– Но это же добрый медведь.

– Хищник не бывает добрый.

– А бывают ручные медведи.

– Они все равно могут покушать что-нибудь, которое ядовитое, потом будет плохо.

– Вы бы его на речку выпустили, он бы там рыбу ловил. Цветок бы ему подарили.

– Кого-кого бы я ему подарил?!

– Цветок…

– Да ладно! Вы что? Мы же не на Западе. Это даже не цирк, это Россия! Поэтому я сажал медведа в клетку, я с ним гулял, кормил его растениями, пускал его в море, смотрел, как он там играет в воде… Ему там, в клетке, плохо, это понятно… Но он уже привык.

– Нельзя привыкнуть к несвободе.

– А по-другому не бывает.

– А вам самому понравилось бы сидеть в клетке?

– Я – человек, я не хищник. Разница есть. Куда? Куда его выпустить? А зачем я тогда вообще имею медведа? Зачем я его поймал? Если тебе не надо что-то – нельзя взять…

– Но он сам пришел в сад.

– Сам пришел?!! А почему вы мне это только сейчас говорите?! А почему вы раньше не сказали, что он сам пришел ко мне в зад?! А раньше я думал, что у меня маленький зад, и в него я поймал медведа, и даю ему туда рыбу!!! А в заду у меня что, вы думаете?! Растения очень дорогие! За которыми я ухаживаю!!! Вот что у меня в заду! И этот зад я всегда запираю на ключ! И все!!! А когда я стану старый и не смогу ухаживать за медведом, я его выпущу из зада на свободу! Поэтому я и говорю: лучше не брать, если у тебя в заду нет места! Старая африканская загадка!

Третья ночь

Л. очень красив. Пожалуй, самый красивый танцовщик в клубе. Он вежлив, скользок, улыбчив и игрив. Хочет казаться человеком, свободным от комплексов и проблем. Но его глаза остаются холодными. Я уже знаю: он не расскажет мне о себе ничего. Будет предупредительно, но односложно отвечать на мои вопросы. На этот раз придется обойтись без «монолога в дневнике».

– Здесь мы просто сидим и общаемся с клиентками, – предупреждает меня Л. – Есть некоторый процент гостей, который приходит сюда не за сексом и не за бухлом, а просто чтобы поговорить и слить накопившуюся энергию. Ни одна женщина не поговорит с мужчиной из своего мира о том, о чем она может поговорить с мужчиной здесь. На определенные темы, разумеется…

– Л., я не ваша клиентка – может, вы перестанете мне так сиять?

– Прошу прощения, но я вам не сияю. Внешность производит такое впечатление, но оно обманчиво. Давай на «ты».

– Мы перейдем с вами на «ты», когда вы начнете вести себя естественней… Вы считаете себя красивым?

– Я считаю себя чуть лучше других.

– Внешне или внутренне?

– Внутренне больше, чем внешне. На двадцать процентов лучше, чем среднестатистический человек.

– А что такого ценного у вас внутри?

– Когда женщина заказывает танцора в увольнение, он может просто сказать ей «нет». Но причины отказа нужно изложить так, чтобы не задеть ее самолюбие. Этим я горжусь.

– Вы отказываете в романтических вечерах из-за этих своих двадцати процентов?

– Каждый человек достоин другого, бомж достоин олигарха, и не факт, что наоборот. О внутреннем нужно судить по поступкам. Но лучше сначала принять человека за хорошего, а остальное само приложится. Хотя я достаточно в людях разочаровывался.

– А в себе вы не разочаровывались? Расскажите…

– Хорошо… Когда я только начал учиться, я устроился на хорошую работу. Но я был далек от совершенства и не справился с обязанностями, которые на меня возложили. Не осилил. Меня не увольняли, но, видя, что я торможу работу компании, я сам ушел…

– Но вы никому не причинили вреда.

– Себе самому.

– А еще?

– Я пью, курю, вру… Ну, хорошо. Два года назад я расстался с девушкой. У нее были недостатки, которые перестали меня устраивать. Я надеялся их принять, но не смог.

– Вы все приводите такие примеры, которые легко кроются благими намерениями. Вы так себя любите, что боитесь отойти от образа идеального себя?

– Знаешь, я отслужил в армии, это мой уголок в душе, и я в него никого не пущу. Я знаю, что такое разочарование… Что такое боль…

– Физическая?

– И душевная тоже.

– Наемник.

– Йййй-а н-не на-ем-ник!

– Ну, хорошо… Контрактник… Какая разница?

– Четыре месяца в Югославии. Шесть – в Крыму. Я ценю людей и уважаю их доверие!

– Даже тех, которых вы убивали?

– Не! Важно! Что! Я! Делал!.. Мы защищали, мы выводили население. Когда был Крым, мы эвакуировали людей – стариков, женщин, детей, семьи. А у нас – ребята… А за что?

– Жаль, что вы сейчас не можете посмотреть на себя в зеркало. Теперь вы такой естественный!

У Л. пылает лоб. А у корней волос полоска кожи остается белой. Кажется, что ее нарисовали.

– Что вы сделали с Л.? – в кабинет заглядывает менеджер. – Он вышел отсюда – на нем лица нет…

В клубе Л. тоже сливает свои эмоции.

Четвертая ночь

Приехав в клуб, я вначале приглашаю Л. Он заходит ко мне довольный, у него в руках большое яблоко. Наверняка он думает, что произвел на меня впечатление.

– Нам не мешать! – смеясь говорит он в темный коридор и плотно закрывает за собой дверь.

– Кто-нибудь в клубе знает о вашем военном прошлом?

– Н-н-нет…

– И наверняка вы пожалели, что мне рассказали…

– Да, я говорил с вами откровенно. С нами работали психологи, но они работали по шаблону, а вы применили другую схему. Но это же между нами. Вы никому не расскажете.

– Расскажу. Я не психолог. Я журналист.

– И… И вы об этом напишете?

– Я напишу даже о том, о чем мы с вами сейчас говорим.

– Да… Я понимаю… Но я… Там… Ведь что-то все равно останется между нами? Просто там… надо что-то изменить, и все… – Л. с трудом выпускает слова изо рта. Отвечает только потому, что надо что-то сказать.

– Но вы можете со мной поквитаться. Вы можете прямо сейчас пойти и рассказать всем, что я не психолог. Так будет честнее: у меня ваша тайна, у вас – моя. Только я вашу тайну раскрою. Вы тоже можете. Наверное, меня побьют?

– Бить не будут… Я… Я никому не скажу…

– Что вы опять сделали с Л.? – заглядывает в кабинет менеджер, когда Л. уходит. – У него опять лицо опрокинутое.

В ту ночь у меня было еще три «клиента». Они не знали, что я – журналист. Я не хотела быть честной с Л., просто было интересно, как он поступит. Психологический эксперимент.

Пятая ночь

У Н. на голове колпак. Он сидит напротив меня и шлет эсэмэски. Он сразу дает мне понять, что ему некогда и беседа со мной отрывает его от гостей. Я знаю, что Н. входит в число самых продаваемых стриптизеров.

– Не люблю о себе рассказывать. Не привык – редко приходится. Друг познается в беде. А вы мне не друг. Мне двадцать три. Вам хорошо? А у меня все плохо. Все плохо, понимаете? Младшего брата забрали, сидит сейчас в какой-то каталажке, а я тут и ничем не могу ему помочь… Я боюсь того, что может с ним произойти, и того, что сейчас происходит. Это брат мой! Младший! Больше никого у меня нет… Моя кровь родная… И у меня начинается истерика! Меня колбасит!.. Однажды его побили – несколько человек. А я пришел не вовремя. А так пустил бы в ход все, что под руку попалось… Я! Умею! Контролировать! Свои! Эмоции! И вы мне ничем не можете помочь… Я сойду с ума. Он спокойный, мой брат. Живет один, с питбулем. Я ему подарил. Хотел, чтобы у него был и друг, и защитник. Потому что я уехал в Москву. Он остался один. Где родители? Они – алкоголики, лишенные родительских прав. Отец уже умер, замерз где-то… Нет, он не часто становился агрессивным. Иногда… Я плакал… Мне неприятно сейчас об этом говорить. Я был слабым, но меня закалила жизнь. Знаете, я был такой добрый. И я всегда обижался, что меня не воспринимают всерьез, – такой я был веселый. Но я не хотел, чтобы в школе видели, как у меня плохо внутри. А приходил домой и становился другим. Можно я присяду к вам?