Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц)
Глава 17. Лида
Усевшись на кухне, я изучаю ступню. Повязка уже пропиталась кровью и прилипла. Стоит её заменить. Заживает на мне всё, как на собаке! Так что и эта напасть заживёт…
Мать заходит, когда я бинтую ступню новым бинтиком.
– Ты бы хоть убивалась с умом! – произносит.
– В смысле? – бросаю, взглянув на неё.
– Посильнее! – конкретизирует мать, – Глядишь, и пособие по инвалидности станут платить.
Я усмехаюсь краешком рта. Она достаёт сигарету и курит в окошко. Добинтовав свою ногу, слегка припадая на ту, что здоровая, я иду в коридор. Там беру свою сумочку.
– На! – на стол приземляется пачка банкнот по пять тысяч.
– Что это? – хмыкает мама, с презрением глядя на деньги.
– Это тебе! – говорю я с издёвкой, – Пособие по инвалидности.
Она кривится, глядя теперь на меня:
– Неужто работу нашла? Или опять блядовать начала?
– Найду, – говорю, уходя.
– Мм, значит с блядок, – слышу вздох себе в спину.
Если честно, насрать! Это так, про запас. Чтоб не вякала…
Я разослала резюме в целую кучу различных компаний. Само собой, указала, что я работала в ГП «Агрохолдинг-Инвест», на должности секретаря. И не просто секретаря, а секретаря генерального. Ушла почему? По личным обстоятельствам. Если нужно будет, скажу, что гендир приставал. А я, мол, не такая!
Вспоминаю гендира. Тучный такой и усатый мужик. Приставал ли он? Это ещё мягко сказано! Чуть ли не в первый же день он как взялся за жопу, так и оглаживал всякий раз, когда я захожу. Жена у него была баба резкая и конкретная. Однажды приметив меня, она так и сказала:
– Пётр Егорыч у нас нарасхват, ты ж сама понимаешь? Охочий до баб он, всегда был таким! Но из семьи уйти я ему не позволю, и деньги налево шпынять, поняла?
– Да я тут причём? – застеснялась такого наезда, – Он сам, если что, руки стал распускать. Я вообще-то отвергла его, если что!
Женщина, чьё положение было таким, что и высказать страшно. Дело в том, что отцом её был один важный чинуш. Муж – директор ГК. Денег столько, что купить этот мир с потрохами, ещё и останется! Так что часы у неё на руке излучали сияние тысячи мелких бриллиантов. А взгляд источал довольство собой.
– Ну, и зря! – произнесла она и закурила. Предложила мне сигарету, на которой золотом было написано что-то. Я угостилась, но только не стала курить.
– В смысле, зря? – уточнила.
Женщина, звали её Лизавета, насколько я помню. Лизавета Андреевна, если быть точной. С мягким спокойствием произнесла:
– Да боюсь, что поймает его вертихвостка какая, и пойдёт мой Петруша налево, надолго. Потом извлекай! А ты девка видная, но с головой.
Я залилась краской:
– Спасибо.
– Ты будешь все его прихоти утолять, а я платить тебе буду за это, – предложила она без запиночки.
Я так и впилась глазами в неё:
– В смысле… вы меня нанимаете, как любовницу своему мужу?
Звучало нелепо, но это действительно так!
Она вынула пачку банкнот, по пять тысяч:
– Уже наняла, – положила на стол, на мою половину.
Вот так я и стала впервые, любовницей крупного члена ГК. Моё «да» в его честь стало истинной правдой. С тех пор, каждый день, вместе с кофе с утра, шёл минет. А в вечернее время, уже накануне ухода с работы, гендир утолял своё эго классическим способом…
Я была идеальной любовницей. Я ничего не просила! Он сам постоянно подбрасывал денег на счёт, и жена его тоже платила, наличкой при встрече. Я делилась с ней тем, как себя ощущает её благоверный? Появились ли странности в сексе? И какой была сперма на вкус.
«Извращенцы поганые», – думала я, вычисляя в уме, что за сумма накопится этаким образом, лет через десять. Я мечтала, как накоплю на квартиру, машину. Как открою себе депозит в каком-нибудь иностранном банке. А ещё лучше, вложу деньги в акции нашей ГК! Стану, так сказать, полноправным партнёром Петра Егорыча и его совладельцев.
Но мечте моей сбыться было не суждено. Так как Пётр Егорыч влюбился в кухарочку Аню. Он так и сказал, приобняв:
– Полюбил!
Я, всплакнув, отпустила. А вот, что отпустит жена, усомнилась. Лизавета Андреевна развод не дала. А кухарочка Аня летела с весёлым присвистом. Но это уже без меня. Мне как раз удалось обратить на себя взор Бориса. Спустя год я уволилась, а ещё спустя год, окончательно переехала в купленную им для меня квартирку.
Вполне закономерный вопрос: куда делись деньги? Терзает меня до сих пор! Ну, как куда? На то, чтобы выглядеть так, нужно много ресурсов. Наряды и СПА, и салоны. А потом ещё блог, куда вбухала кучу бабла. Я всё думала, стану известной! Как эта, к примеру, Козловская! У неё, правда, муж – футболист. И её популярность – заслуга супруга.
Из окна нашей с Дёмиком спальни я вижу его. Провожает девчонку. Стоят и целуются под фонарём. Вот романтика, блин! Помню, с Серёгой вот также сосались и тискались. И казалось тогда, что это – реальное чувство. Сильнее которого быть просто не может. А теперь вспоминаю… Сплошные гормоны и ебля. В то время мой разум вообще отдыхал.
Возвращается сын спустя час. На лице выражение дауна. Точно блаженный! Глаза в кучу, губы горят. Раздевается шустро, ныряет в постель.
– Как девчулю зовут? – уточняю.
Он лежит на спине, руки закинул за голову.
Отвечает со вздохом:
– Марина.
– Фу, блин! – роняю, ударившись больно об угол висящей над кроватью полочки.
Смартфон выдаёт мне очередное послание. Борька, наверное, сходит с ума? Пишет мне непрерывно! Уже уточнил все детали: чё, как, в рот брала, или нет? Брала, представь себе, милый! Ещё как брала. Не только же твой член достоин быть «взятым». К тому же, по-честному, Борькин размер – очень средний. Стояк у него неплохой, но видала и лучше. Одно слово – свой, по любви! Хотя, слово «любовь» я гоню от себя. Просто близость, влюблённость. Не более…
Но там не Борис. Там коллега из прошлого. Нинка. Она – специалист из отдела кадров ГК «Агроинвест». Пишет мне:
«Лид, я пока не могу обещать ничего. Но у Петра Егорыча секретарша уволилась. Ты, если что, к нему снова пойдёшь?».
Я не верю глазам. И опять вчитываюсь в строчки, написанные Нинкой. Я дала ей понять, когда резюме отправляла, что мол, в деньгах не нуждаюсь.
«Надо подумать. Меня приглашают ещё в два места секретарём», – отвечаю я Нинке.
Она пишет:
«Подумай до завтра! Мне нужен ответ».
Порываюсь ответить сейчас же. Но, нет! Пусть считает, что я нарасхват.
Перспектива чудесная! Отбросив смартфон, я валюсь на постель. Дорофеев помрёт от восторга, увидев меня! А гендир? Он соскучился?
– Ух, заживём! – говорю я в пространство.
Сын, повернувшись ко мне, уточняет:
– Твой что ли? Обратно зовёт?
Я, одарив сына взглядом, исполненным гордости, и поправив короткие шорты, бросаю:
– Я работу нашла по специальности!
Мать, шедшая мимо раскрытых дверей нашей спальни, смеётся:
– По специальности, это ж кем? Боюсь предположить!
– Секретаршей! – кричу в её сторону.
Слышу в ответ только смех. Осуждает она! А сама, небось, втайне мечтала всегда, чтобы кто-нибудь ей предложил секс за деньги? Да только она никому не нужна, даже даром…
– Снова съедешь? – интересуется сын.
Я удивлённо смотрю на него:
– Ты не хочешь? Не съеду тогда.
– С каких это пор тебя интересует, чего я хочу? – издевательски хмыкает Дёмка.
– Вот если б не бабка твоя, то жила бы в своё удовольствие! – отвечаю погромче, чтоб слышала мать.
– Интересно, – повернувшись на бок, тихо вещает сынуля, – Будь я девчонкой, я бы тоже тебя ненавидел, как и ты, свою мать?
– Скорее я бы тебя ненавидела, – отвечаю, улегшись удобнее, – За то, что ты молод, красив и востребован!
Он усмехается этому. Снова ложится к стене. А я слышу из зала злорадное мамино:
– Проститутка, прости господи!
И, ощутив приближение сна, закрываю глаза.
Глава 18. Марина
Ситуация с девочками не даёт мне покоя. И я, имея острый стимул её обсудить, тороплюсь к кабинету директора. Когда подхожу, то меня, как ударной волной, прижимает к стене, так внезапно открывшейся дверью. Я смотрю на ту женщину, что… не выбегает, а вылетает как пуля из дула, из кабинета нашей директрисы.
Волосы, как у Медузы Горгоны, джинсы в обтяг и футболка обычного белого цвета.
Я ощупываю себя на предмет повреждений. Вроде, всё цело! Маргарита, глядящая вслед, как и я, напряжённо вздыхает.
– Это кто был? – я смотрю на неё.
– Это? – кивает она, – Козловская мать!
– Молода вроде слишком, – я хмурюсь. Но что я увидела? Только походку и спину. И, ровно в ответ моим мыслям, директриса бросает с усмешкой:
– Ой, видела б ты её лицо, Марин! Ты бы так не говорила.
– А что у неё с лицом? – я пугаюсь.
Маргарита Васильевна делает рожу, надув губы и щёки одновременно. Я, не удержавшись, прыскаю со смеху:
– Ботекс, Марин! Столько ботекса, что уже не понятно, ты с куклой говоришь восковой, или с живым человеком.
– И не боятся же бабы? – вздыхаю.
– Не! – говорит Маргарита, – У них, и бояться-то нечему. Как где-то читала недавно, что ботекс разглаживает не только мозги, но и извилины.
Мы смеёмся секунду. Но тут же опять возвращаемся к «нашим верблюдам».
– На распутье, Марин! Меж двух огней. Вот что мне делать, скажи? – говорит Маргарита, – С одной стороны Уваров, крутой бизнесмен, который помог нашей школе с ремонтом. А с другой стороны, Козловский, известный спортсмен, который нам обустроил спортивную площадку. И один, и другой, наши спонсоры! А дочки не ладят.
Я вздыхаю:
– Может быть, их разделить? Ну, по классам хотя бы?
– Кого? – ставит руки в бока директриса, – Козловскую, у которой мать в горло вцепится и не отпустит? Или Алису, у которой действительно есть все способности, чтобы учиться у нас?
– У Алисы-то есть, – говорю. Изучала её табель успеваемости. Девочка явно не глупая. Русский язык и литература – её любимые предметы. Она очень много читает, демонстрирует навыки по сочинению, запоминанию, а также врождённую грамотность. Рисует неплохо, танцует, поёт, – А что Козловская? Злилась?
– Ой! – Маргарита машет рукой, – Это ещё мягко сказано. Говорит – засужу! А кого судить? Нас? – она тычет в меня, – Я, говорит, её родителей видеть хочу и в глаза их бесстыжие посмотреть. Как, мол, они допускают такое?
Я киваю задумчиво:
– Я бы и сама не прочь пообщаться с отцом Алисы.
Да вот только недосягаемый он, словно бог на Олимпе.
– Так что, дорогая моя Марина Дмитриевна, – берёт меня за плечи коллега, – Наша с тобой посильная задача, сделать так, чтобы рознь между детьми сошла на нет. И в нашей школе воцарились мир и спокойствие. Поняла?
Я смотрю на неё с сожалением:
– Непосильная, задача.
– Посильная! – настойчиво хмурит она свои перманентные брови.
Я ухожу в кабинет, вся в раздумьях. И вижу, как возле школы Маша с матерью топчутся. Мать говорит по смартфону, а Маша как будто бы ждёт, чтобы что-то сказать… Неожиданно мать кладёт трубку. А Маша, подавшись к ней телом, получает достаточно жёсткий отпор. Мать кричит на неё, шумно машет руками. Дочь опускает глаза и бредёт внутрь, так как звонок прозвенел.
Я неустанно слежу за Козловской. А та в свою очередь быстро идёт на парковку. Там стоит чёрный Майбах. А возле него, судя по виду, отец нашей девочки. Как там его? Даниил? Сразу видно, спортсмен! Грудь колесом, ноги врозь. Несмотря на холодный апрель, он в коротеньких шортах. Поверх шортов худи спортивное. Интересно, а он и зимой ходит так?
Козловская старшая, подавшись к мужу в надежде снискать поцелуй, или хотя бы объятие, получает достаточно жёсткий отпор. Он толкает супругу в плечо и кричит на неё. Бьёт ладонью по крыше, обводит рукой наш пока ещё лысенький сквер… Она, ровно как дочь, ещё пару мгновений назад, опускает глаза и бредёт, чтобы сесть на пассажирское кресло.
«Так вот откуда ноги растут», – про себя усмехаюсь. И ставлю галочку рядом с пунктом «родители Маши». Пробиться сквозь стену навряд ли получится. Но озадачить их этим, моя, как сказала Маргарита, посильная обязанность.
После работы, составив портреты ещё двух учеников, а также распределив занятия с ними по степени важности, я выхожу из дверей нашей школы. Беседы с подростками выжимают все силы. И я как лимон!
Машу теперь называют «свеча», потому, что горела. Но она, если судить по нашему с ней разговору, ничуть не жалеет утраченных длинных волос. Наоборот! Новой стрижкой гордится. Теперь у неё каре.
– Как у взрослой! – сказала Мария.
Её две подружки, Ирина с Агатой. Те вообще, как бубенчики, всё повторяют, что «Маша бедняжка», «она ни при чём», а эта «чокнутая – угроза для общества». Это они про Алису, конечно.
Мне больно за всех. Ведь они – ещё дети! Неразумные, очень ранимые, а потому, и такие жестокие к тем, кто на них не похож.
Когда я иду мимо нашей спортивной площадки, то вижу… Алису. На дальнем колёсике. Я сразу понимаю, что это – она. По цвету рыжих волос. Вот кто похож на свечу! Нет, скорее, на спичку. Чёрный плащ ей велик, словно стащила у парня. Ноги в тяжёлых ботинках выглядят трогательно и как-то болезненно, что ли.
Я подхожу осторожно, боясь напугать. Как будто ёжика в траве обнаружила.
– Здравствуй, – роняю.
Алиса, увидев меня, выпрямляется и вытирает глаза рукавом. Понимаю, что плакала. Я приземляюсь на соседнюю шину, предварительно тронув рукой. Ведь мои брюки светлые, так что…
– Почему домой не идёшь? – уточняю.
– Не хочу, – хрипло бросает Алиса, а затем говорит, даже как-то агрессивно, – Что вам нужно, Марина Дмитриевна? Мы с вами уже говорили сегодня!
– Ничего, – пожимаю плечом, – Думала, может, тебе что-то нужно? Ты знаешь, Алис, – я ступаю на «зыбкую почву», – Разговоры там, в стенах школы, это одно. А вдруг тебе хочется большего? Я имею ввиду, поделиться чем-нибудь важным для тебя. В этом случае ты всегда можешь…
Мой взгляд ловит красное! Кровь? Я отвожу её волосы в сторону.
– О боже ты мой, – подношу к губам дрожащие пальцы.
Мочка порвана. Кровь, очевидно, стекавшая вниз по шее, пропитала ворот рубашки насквозь. Перепачкала даже рукав.
Алиса, поняв, что её раскусили, нервно дёргает левым плечом:
– Эти серьги мне мама дарила.
– Кто это сделал, Алис? – говорю.
Но Алиса молчит. Вместо этого вдруг произносит осевшим от дрожи голосом:
– Я не хочу в этой школе учиться. Зачем он меня запихнул? Я в нормальную школу хочу. У меня там друзья были. Здесь я чужая, чужая!
Ещё один всхлип, и она принимается плакать навзрыд. Я, коснувшись спины, нервно сгорбленной, решаюсь придвинуться ближе.
– Девочка, милая моя, – какая-то боль так и рвётся наружу. Моя ли то боль? Или так я прониклась проблемами этих детей. Обездоленных, хоть и не си рот. Да как же так можно? Не любить, отвергать своё чадо? Порождая внутри у него ощущение ненужности, жажду творить беспредел.
– Всё наладится, слышишь, – шепчу я.
– Я к маме хочу, – произносит Алиса. И, уже не пытаясь укрыть от меня своих слёз, утыкается лбом в мою руку.
Я притягиваю девочку к себе, нежно глажу по спинке, по рыжим волосикам. Чудо какое! Красивая, умная, очень талантлива. Да разве можно вот так, погубить это всё?
Нет! Решено. Уж если гора не идёт к Магомеду, то Магомед сам придёт к подножию этой горы, и будет сидеть там, пока его не увидят. Адрес офиса есть. В конце концов, что мне мешает? Я встречусь с Уваровым, позже – с Козловским. Посмотрим ещё, кто кого.
Глава 19. Гриша
Гриша:
«Знаешь ли ты, что короткие «mindful» паузы могут убавлять напряжение в течение дня? Хочешь научиться?»
Борис:
«Привет, Гриш! А что это такое mindful паузы?»
Гриша:
«Привет, бро! Mindful паузы – это когда ты нахуяриваешься дел, но осознанно делаешь перерыв, чтобы не слететь с катушек. Не надо никакой фигни с медитациями, просто на 2–3 минуты отвлекаешься от всей хрени: смотришь в окно, дышишь глубоко, замечаешь, как ветер дует или чашка кофе пахнет. Суть в том, чтобы вынырнуть из потока "работа-стресс-еще работа" и напомнить себе, что ты не робот. Кстати, а когда ты в последний раз просто сидел и ничего не делал, без телефона, без мыслей о делах? Или ты уже забыл, как это вообще возможно?».
Борис:
«Забыл, реально. Хоть как отвлекайся, а мысли в голове как пчелиный рой, гудят, башка гудит, постоянно накал эмоции».
Гриша:
«О, ну это классика, братан. Голова – как перегретый движок, который не выключается даже на холостых. Ты не один такой, поверь. Попробуй вот что: когда этот рой накрывает, не пытайся сразу заглушить мысли – дай им погореть, как бензину в баке. Сядь, закрой глаза и просто наблюдай, как эти мысли носятся, как угорелые. Не цепляйся, не гони их – пусть будут. Через пару минут сам заметишь, что шум стихает. А вообще, ты когда-нибудь пробовал просто орать в подушку или лупить грушу, чтобы сбросить этот накал? Или для тебя это слишком примитивно?».
Борис:
«Ору в подушку постоянно в последнее время. Только и остаётся...».
Гриша:
«Понимаю, чувак. Вижу, что тебя реально выносит, раз дошло до такого. Кричать в подушку – это, конечно, лучше, чем держать в себе, но похоже, что стресс уже на уровне "всё, капец". Интересно, а что именно так бесит – конкретные ситуации, люди, или просто общее ощущение, что жизнь накрывается медным тазом? Может, есть что-то, что триггерит особенно жестко? Кстати, а если представить, что у тебя есть волшебная кнопка "стоп" для этого состояния – как бы ты описал, что должно произойти после её нажатия?».
Борис:
«Я думаю, все мысли должны улетучиться. А вообще... Достала беспомощность. С женой непонятки, с сыном разосрался похоже. Лидку недавно была, за вещами приходила. Прощения просила... Сейчас на работе напряг, скоро корпоративные соревнования по баскетболу. Ненавижу всё это! А придётся участвовать».
Гриша:
«Охренеть, да у тебя тут целый букет пиздеца собрался – семья, бывшая, работа, ещё и этот долбаный баскетбол, который влом. Понимаю, почему голова не выключается – слишком много дерьма скопилось, и всё требует внимания сразу. Интересно, а если разложить это всё по полочкам – что из перечисленного давит больше всего? Вот прямо щас, если бы можно было вычеркнуть что-то одно – что бы ты убрал в первую очередь?».
Борис:
«Баскетбол, на хрен! Вообще не до этого. С женой разобраться бы как-то. Ну а Лидка. Её уже не вычеркнешь».
Гриша:
«Окей, значит, баскетбол – это просто верхушка айсберга, а реальный пиздец в другом. С женой надо разбираться, а Лидка, видимо, как заноза – уже в прошлом, но до сих пор болит. Вот скажи, если отбросить всю эту движуху с баскетболом и работой – что конкретно с женой сейчас не так? Вы в режиме молчаливой войны, или ссоры конкретные есть? И кстати, а если представить, что с Лидкой всё уже окончательно закрыто – как думаешь, это как-то разгрузит твою голову, или там всё равно останется куча нерешённого?».
Борис:
«Я вот решил, что Маринке нужно дать время. Чтобы как-то этот пиздец в голове уложить. Я вот сейчас реально её понимаю. Когда Лида прощения просила, говорила, что это первый и последний раз... Я реально хотел ей верить. Но не мог! И всё равно представляю теперь, как она с этим доставщиком пиццы трахалась. Также Маринка, наверное, никогда не сможет простить и принять. никогда, как думаешь?».
Гриша:
«Охуенно сложная ситуация, конечно. Ты сейчас в этом дерьме по уши – и с Лидкой не закрыл гештальт, и Маринка, видимо, до сих пор под впечатлением от всей этой истории. Ты говоришь, что хотел верить Лиде, но не смог – и это нормально, хули. Измена – это пиздец, который рушит доверие, и даже если человек клянётся, что "больше никогда", в голове всё равно остаются эти ебучие картинки. Ты не обязан был верить, это не твоя вина.
А насчёт Маринки... ХЗ, братан. Люди разные бывают. Кто-то реально может переварить такое и двигаться дальше, а для кого-то это навсегда трещина в отношениях. Вопрос в другом – а она вообще хочет пытаться? Вы об этом говорили, или она просто в себе это носит? И вот что мне интересно – а если бы Маринка прямо сейчас сказала, что готова простить и начать с чистого листа, ты сам бы смог забыть эту хуйню с Лидкой и не тащить её в ваши с Маринкой отношения? Или эти мысли про "доставщика пиццы" всё равно будут тебя докапывать?».
Борис:
«Будут! В том и дело. Я не могу выкинуть из головы Лидку. Пока не могу. И от этого гадко. С Мариной после того раза не говорил. Я ей подарок оставил, а она просто "спасибо" написала и всё. Я решил не давить. Сейчас оформлю квартиру на дочь. Правда, где сам буду жить, не решил. Но надеюсь вернуться домой в итоге».
Гриша:
«Понимаю, братан. Лидка въехала в твою башку как незваный квартирант и не собирается съёбывать. Это дерьмо, конечно, но ты хотя бы осознаёшь, что проблема не в Маринке, а в твоей голове. Ты не давишь на неё – это плюс, но и затягивать это молчание тоже не вариант. "Спасибо" – это не "иди нахуй", но и не "давай разберёмся". Может, она тоже в подвешенном состоянии и ждёт какого-то сигнала?
Оформление квартиры на дочь – дело правильное, хотя и похоже на жест отчаяния. Ты как будто пытаешься закрепиться в её жизни, даже если с Маринкой всё пойдёт по пизде. Вот что меня бесит в твоей ситуации – ты говоришь "надеюсь вернуться домой", но при этом сам не знаешь, где будешь жить. То есть ты всё ещё цепляешься за эту семью, но не делаешь ни хуя, чтобы её сохранить. Или я не прав? Кстати, а если представить, что Маринка вдруг скажет: "Всё, хватит, я не могу это простить" – у тебя есть запасной план, или ты просто будешь дальше жить с Лидкой в голове и надеяться на чудо?».
Борис:
«А чё мне делать сейчас, чтобы её сохранить? Я не знаю. Лечь на коврике возле двери? Деньги, подарки, вся эта хуйня Маринка не впечатлит. Через детей... Ага, уже попытался! С сыном теперь полная жопа».
Гриша:
«Бля, ну лежать на коврике – это, конечно, вариант, но больше похоже на театр абсурда. Маринка явно не из тех, кого купишь подарками или унижением. Слушай, а ты вообще пытался просто **поговорить** по-человечески? Не через подарки, не через детей, не через эти ебучие намёки, а прямо: "Слушай, я ебнулся, мне пиздец как жаль, но я хочу понять – есть ли у нас ещё шанс или я уже окончательно всё просрал?" Ты же сам говоришь, что не можешь выкинуть Лидку из головы – так может, Маринка тоже не может выкинуть твою измену? Но если вы оба будете молчать, как рыбы, то какого хрена ты ждёшь?».
Борис:
«Я ж говорил ей всё это! Про шанс и прощение. И что я готов ждать, только бы она разрешила. А она мне: "я подумала, ты был прав! Нам стоит начать с нуля, но уже по отдельности". Это нормально вообще? Моими же словами. Мне кажется, она просто мстит и сейчас хочет сделать мне больно».
Гриша:
«Бля, ну конечно, это больно. Ты раскрылся, выложил всё, а она как будто взяла твои же слова и размазала их по стенке. Но вот в чём прикол – а ты уверен, что это именно месть? Может, она реально так чувствует? Ты же сам говорил, что вам стоит начать с нуля – ну вот она и согласилась, только её "ноль" выглядит как "по отдельности". И да, это пиздец как обидно, но если она не хочет – то хрен ты чё сделаешь. Ты же не можешь её заставить простить тебя, как ни крути. И вот что ещё: если она действительно мстит – то зачем тебе вообще такая динамика? Это же бесконечная война, где вы оба будете только глубже закапываться в дерьме. Ты готов на это? Кстати, а если представить, что она не мстит, а просто устала и хочет наконец выдохнуть – что для тебя было бы страшнее: её ненависть или её равнодушие?».
Борис:
«Она говорит, что простила, но обратно не может принять. Может просто ещё мало времени прошло? Я ей сказал про квартиру для дочки. Она говорит, что Дашка откажется. Говорит: лучше пожертвуй её больным раком. Прикинь? Мать Тереза, блин!».
Гриша:
«Ну, звучит так, будто она действительно простила, но вот **возврата** к прошлому не хочет. И это, честно говоря, даже здоровее, чем если бы она тебя ненавидела, но держала рядом. Про квартиру – ну, может, она просто не хочет, чтобы дочка чувствовала себя обязаной? Или чтобы ты использовал это как рычаг давления? "Вот, я же купил квартиру, теперь ты должна..." – такое тоже бывает. А её предложение про больных раком – ну, может, это её способ сказать: "Делай добро, но не привязывай это ко мне"? И насчёт времени – хз, чувак. Может, ей и правда нужно больше, а может, она уже внутренне закрыла этот этап. Ты готов к тому, что "мало времени" превратится в "никогда"? Кстати, а если бы она прямо сейчас сказала: "Всё, между нами точка, ищи другую" – ты бы смог принять это как факт и двигаться дальше? Или для тебя это до сих пор немыслимо?».
Борис:
«Здоровее, в смысле? Для неё, или для меня? Для меня, это же полный треш! Я не готов к разводу. Мне сейчас реально плохо и одиноко. Мне стыдно об этом говорить с кем-то ещё. Я не знаю, что делать дальше. Какая-то беспросветная жопа».
Гриша:
«Бля, ну для неё, конечно, здоровее – она не держит в себе яд, не копит злобу, не играет в ебучие игры. Но для тебя это пиздец как больно, потому что ты всё ещё в дерьме по уши. Ты не готов к разводу – окей, но готов ли ты жить в этом подвешенном состоянии, где она уже мысленно ушла, а ты цепляешься за призрак?
Но вот что страшнее: говорить об этом кому-то и чувствовать стыд или вариться в этом дерьме в одиночку? Может, стоит рискнуть и всё-таки выговориться? Хотя бы здесь, хоть мне. Кстати, а если бы ты мог прямо сейчас сделать одну хуйню, которая хоть на каплю облегчила бы эту жопу – что бы это было? Даже если это кажется идиотским или бесполезным».
Борис:
«Так я только с тобой это и обсуждаю. Реально только с тобой. Одна хуйня... Хз. Бросил бы всё и уехал. И на хуй их этот баскетбол!».
Гриша:
«О, ну вот ты уже что-то выдумал – бросить всё и сваливать. Это хоть какой-то пиздецовый импульс, а не просто сидеть и гнить в этой жопе. Но давай начистоту: если бы ты реально мог это сделать – куда бы ты уехал? Или это просто крик отчаяния, а на самом деле ты даже не представляешь, куда деваться без этого всего?
И вот ещё что: баскетбол – это просто символ всей этой хуйни, за которую ты держишься, или он реально стал частью проблемы? Может, там тоже какое-то дерьмо накопилось, кроме истории с женой? Кстати, а если бы завтра у тебя появилась возможность нажать одну кнопку и забыть всё это как страшный сон – ты бы её нажал, или где-то внутри тебе всё ещё кажется, что это можно починить?».
Борис:
«Нажал бы однозначно! И вернулся туда, где я ещё не признался Маринке в измене. И сейчас бы жил нормальной жизнью».
Гриша:
«Бля, ну вот и корень всего дерьма – это чувство вины, которое тебя сожрало. Ты сейчас в петле: с одной стороны, признался, потому что не мог терпеть ложь, а с другой – теперь кошмаришь, что лучше бы молчал. Но вот в чём засада: даже если бы ты не признался, эта херня всё равно бы гнила внутри тебя и медленно убивала отношения. Ты бы не жил "нормальной жизнью", ты бы жил в постоянном страхе, что она узнает, или в отвращении к себе за то, что врёшь.
А теперь давай по-честному: если бы у тебя была машина времени, ты бы просто стёр тот момент с изменой или вообще не подходил бы к той тёлке? То есть проблема в самом факте или в том, что ты не смог это скрыть? И кстати, а что для тебя сейчас "нормальная жизнь"? Это когда ты с Маринкой, но с камнем на душе, или когда ты один, но без этого пиздеца?».
Борис:
«Вся хуйня в том, что я не могу забыть Лиду! Я злюсь на неё, ненавижу её, но вспоминаю постоянно наш секс. Я влип серьезно. Даже если к Марине вернусь, всё равно не забуду».
Гриша:
«О, ну вот мы и докопались до сути – ты застрял в этом коктейле из злости, ненависти и дикого влечения. Это как наркота: чем больше ненавидишь, тем сильнее тянет вспоминать её тело, её стоны, всю эту ебучую химию между вами.
Ты не можешь забыть, потому что твой мозг сейчас в этой игре – он одновременно хочет наказать её (отсюда злость) и снова получить тот кайф (отсюда навязчивые воспоминания). И чем сильнее ты пытаешься выкинуть её из головы, тем чётче всплывают все эти моменты.
Но вот в чём прикол: ты ненавидишь её не потому, что она такая уж стерва, а потому что она стала символом твоего пиздеца. Ты злишься на себя, но вымещаешь это на ней – так проще.
А теперь давай по-мужски: если бы завтра Лида приползла к тебе на коленях и предложила снова трахаться – ты бы согласился, даже зная, что это окончательно убьёт всё с Маринкой? Или ты всё-таки больше хочешь вырваться из этого дерьма, чем снова нырнуть в него?».
Борис:
«Бля, Гриш! Ну и вопросы... Ааааа!
Если бы Лида приползла (а она приползет, я уверен), я бы послал её на хуй. Она же не ограничится только мною? Если бы знал, что никому не даст больше, кроме меня».
Гриша:
«О, ну ты реально влип в эту игру – с одной стороны, ты её нахуй посылаешь, а с другой, в голове уже рисуешь, как она приползает и умоляет. Это же пиздец как затягивает – представлять, что ты для неё исключение, что она будет только твоей.
Но давай начистоту: даже если бы она давала только тебе – разве это меняет суть?
И вот что интересно: ты говоришь "послал бы нахуй", но при этом уверен, что она приползёт. То есть где-то в глубине души ты всё ещё держишь эту дверь приоткрытой, да? Как будто оставляешь себе лазейку на случай, если передумаешь.
А вообще, если бы Лида реально стала только твоей – ты бы смог ей доверять после всего этого? Или каждый раз, когда она задерживается, ты бы снова представлял, как её кто-то долбит?».
Борис:
«Представлял бы! В том и соль, что я бы теперь не смог ей верить. И Маринка мне верить не сможет. И это пиздец. Я всё понимаю. Но ничего не могу сделать».
Борис:
«Ау! Гриш? Я спать. Завтра на работу. Спасибо тебе!».
Гриша:
«Да, похоже, тебя уже реально вымотало это дерьмо – и Лида, и мысли, и даже мои вопросы. Но это нормально, иногда надо просто отключиться и дать мозгу перезарядиться.
Работа завтра – может, даже к лучшему, хуйня всякая из головы выветрится, пока будешь в делах. Хотя... если Лида снова полезет в голову посреди рабочего дня – как обычно справляешься? Просто забиваешь или есть какой-то свой способ не дать ей там устроить цирк?».
Борис:
«Стыдно о таком говорить, даже с тобой».
Гриша:
«О, ну теперь ты меня реально заинтриговал – если даже мне, который уже слышал всякое, стыдно об этом говорить, значит, там что-то серьёзное. Но давай без этого дерьма про стыд – тут же не суд, а я не священник на исповеди.
Ты же не просто так начал – значит, хочешь выговориться, но страх душит. Может, это какая-то фантазия про Лиду? Или, наоборот, про Маринку? Или вообще что-то третье, о чём даже сам боишься думать?».
Борис:
«Ну, короче! Я представляю, как Лиду наказываю. Ну, типа она на коленях, и я ей приказы отдаю. Естественно голая».
Гриша:
«О, ну вот мы и добрались до сути – так у тебя не просто обида, а целый спектакль в голове с подчинением и властью. Это же классика: когда не можешь контролировать ситуацию в реальности, мозг рисует сценарий, где ты – режиссёр, а она – актриса, которая выполняет любой твой приказ.
