Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 21 страниц)

Глава 38. Борис

Я пришёл без звонка, но с цветами и тортиком. Это не очередная попытка примирения с женой. Просто намёк на то, что я помню! Её любимые цветы, пепел розы. Её любимая выпечка – торт «Крем-брюле». Надеюсь, хоть чаем напоит? Не выгонит? Ведь я ничего не прошу.

Уже на пороге, решив появиться внезапно, я слышу знакомые нотки. И сердце сжимает в тиски. Это… Лида! Её голос, её интонации. Её смешливость и гордость не спутать ни с чем. Я оседаю на пуф, предназначенный для обувания.

– Ты – это главный человек в твоей жизни, – вещает она, – Не муж, и не дети, а ты. Запомнит, что любовь начинается с тебя.

Что это? Что? Она что, она здесь? У нас дома. И учит мою жену уму-разуму. Нет! Я не вынесу этого. Просто не вынесу, если Лида с Мариной подружатся. Если они будут против меня…

Ставлю туфли на полку, подальше от Маркизы. Она уже дважды нагадила в них! Раньше подобных привычек за ней не наблюдалось. Она вообще у нас – очень послушная кошка. С детства ходила в лоток. С ней и проблем-то особенных не было! А тут на тебе. Исполняет.

Задержав дыхание, оставив цветы и торт на комоде, я понимаю, что звук приглушённый. Он доносится из нашей спальни с Мариной. Сглотнув, представляю, как Лида сидит на тахте, нога на ногу. Одна рука небрежно лежит на колене. Другая жестикулирует. Тёмные волосы обрамляют лицо. Взгляд расслабленный, на губах играет мягкая улыбка.

А Марина? Она как узнала? Ведь я же… Ведь я не рассказывал ей ничего. Или рассказывал? Уже сам сомневаюсь.

По стеночке, тихо иду в направлении спальни. У двери замираю. И вижу, чуть выглянув внутрь…

Маринка сидит на постели с ногами. И пишет что-то усердно в альбом. Она… голая! Абсолютно. Даже без трусиков, кажется. Перед ней открыт ноутбук. Я пытаюсь увидеть пространство вокруг неё. Вроде бы там никого постороннего. Значит, звук из компьютера? Они с Лидой по видеосвязи общаются? Может, она знала Лиду до этого? Может, они всё подстроили, чтобы проверить меня?

Захожу, и решительным шагом иду к ней. Маринка пугается. Взгляд у неё не злорадный. Обычный такой. Вполне дружелюбный взгляд.

– Привет! – говорит, – Почему без звонка?

Я теперь уже верчу головой, пытаясь увидеть призрак Лиды. Её нет в комнате. Маринка одна.

– Ты одна? – уточняю.

– Да, – пожимает плечами и жмёт пальцем кнопочку, голос стихает внезапно и резко, – Видео слушала!

– Ммм, – говорю.

Подхожу ближе к ней. Замираю, увидев на экране свою любовь, свою любовницу, Лиду. Она сидит в той квартире, которую продал. На НАШЕЙ постели! На нашем постельном. В одежде, которую я ей купил.

Пытаюсь мыслить здраво и не сойти с ума в этот миг. Хорошо, успокойся! Ведь это всего лишь экран ноутбука. Это видео, кажется? Просто какая-то запись. Одна из тех, что Лидка делала, видимо, в целях продвижения своего блога. Я никогда не вникал в это дело. Какие-то курсы для женщин. Но ведь Маринка… Она не могла?

– Аааа… это… это что? – решаю спросить.

Но Маринка, закрыв крышку ноута, резко встаёт:

– Борь! Тебе оно надо?

Она выбирает из кучки одежды трусы, надевает. Затем надевает верх от пижамы. Затем брюки натягивает. Хорошо! Лучше так. У меня нет желания видеть её обнажённой.

Серёжки она надевает уже возле зеркала. Стягивает светлые волосы в хвост на затылке.

– Ну, просто, любопытно, – смеюсь, – Ты тут голая сидишь у компьютера. Это типа… курсы какие-то что ли?

– Ага! – подтверждает она, – Курсы по личностному росту для женщин.

– А зачем? – пожимаю плечами, – У тебя же всё в норме, насколько я знаю?

– Серьёзно? – она замирает, внимательно глядя в глаза, – Вообще-то от меня недавно муж ушёл к молодой и красивой любовнице. И сказал, что я старая, а ещё что холодная, а ещё не любила его.

Я теряюсь от этих нападок внезапных. Даже голос пропал.

– Ну, не правда! Ведь я не ушёл. Вот он, я.

Взгляд Маринки скользит по мне, словно не веря:

– Да что ты?

– Да! – подтверждаю, – И я никогда не говорил такого! Что ты холодная, старая… Что там ещё?

– Не любила тебя! – добавляет она.

– Не любила? – обращаю её же слова в не предвзятый вопрос.

Но вместо ответа она пожимает плечами.

– Ты документы уже получил? – говорит.

Я иду за ней вслед:

– Какие документы?

Маринка не отвечает. Заметив цветы и коробочку с тортом, бросает:

– О, боже! Дорофеев, это ещё в честь чего?

– Ну…, – развожу я руками, – Просто так! Решил тебя порадовать.

– Ну, надо же! Мило с твоей стороны, – произносит Маринка. Берёт цветы в одну руку, торт – в другую и шествует гордо на кухню.

– Так какие документы, Марин? – возвращаюсь к вопросу.

Оказавшись на кухне, Маринка кладёт цветы и тортик на стол. Вынимает привычную вазу. Обычно всегда ставит букеты в неё.

– Чайник поставь, – говорит мне, – Чай будешь?

– Б-буду, – отвечаю рассеянно, вновь восклицаю, – Марин! Да какие документы-то, а? Договаривай!

Маринка, поставив цветы и расправив красивый бант, опоясывающий стебли, поворачивается ко мне, с непревзойдённым равнодушием. И говорит:

– На развод. Я решила всё официально оформить. Можно было онлайн, только я не умею, ты ж знаешь! Ты, если хочешь, то можешь зайти на этот сайт, как его… Госуслуги! Там, говорят, нужно какую-то форму заполнить. Ну, или дождись документов. Всего-то и надо, что их подписать.

Я стою, как в тумане смотрю на цветы. Я припёрся с букетом, с тортом. Чтобы что? Получить от ворот поворот?

– Какой развод, Марин? Да ты что? – непроизвольно роняю.

Маринка вздыхает:

– Такой, Борь! Такой. Ну, пожили, довольно. Детей вырастили, теперь нам с тобой в разные стороны. Тебе направо, а мне налево. Ой, нет! Наоборот, кажется? Тебе налево, а мне направо. Уж извини, – усмехается сказанным шуткам.

И опять… Ни слезинки, ни единого сбоя. Как робот, чес слово!

– Неужели я так безразличен тебе? – говорю, как обиженный школьник. И впрямь понимаю, что выгляжу именно так. Глупо, стыдно, смешно!

– Борис, – опирается Маринка спиной о наш кухонный ящик, – Ты мужчина всей моей жизни. Я никогда и никого не любила, ну, кроме тебя.

Это всё. Дальше она достаёт две большие чашки. На одной из них надпись «Мама», на другой «Папа». И забавные рожицы. Дети дарили нам с ней на какой-то из праздников.

– Ты какой будешь? Чёрный, зелёный? У меня и малиновый есть, – говорит.

У меня внутри закипает пожар. В противовес её хладнокровию! Неужели, даже сейчас она не может прикрикнуть, заплакать, или хотя бы топнуть ногой, наконец? Я пытаюсь взять себя в руки, но тщетно! Подхожу ближе к ней. Развернув к себе Маринку, хватаю её за плечи и смотрю ей в глаза.

– Ну, что? Это всё? Ты вот так… Ты… как… камень! – трясу я её.

Она делает вздох, мимолётно локтём подтолкнув одну чашку. Та падает на пол. И ровно по шву разбивается. И две половинки с пакетиком чая внутри остаются лежать на полу…

Сколько раз говорил, нужно было не плитку ложить на кухне, а ламинат. Ну, или хотя бы ковёр постелить! Да и вообще? Эти чашки, насколько я знаю, небьющиеся? Так какого же хрена?

Мои пальцы разжимаются. Маринка, присев, изучает урон. Это чашка – её. Надпись «мама» теперь разделилась на два равных слога: «ма» – «ма».

Взяв её в руки, Маринка вздыхает. Что у неё на лице, я не вижу. Но знаю, что там ничего… Пустота! Сейчас бросит чашку в мусорное ведро. Достанет другую. И станет, как делала до этого, наводить чай.

Но Маринка подносит к лицу, словно не верит тому, что чашка разбита.

– Ты что натворил? – произносит каким-то странным, совсем незнакомым мне голосом.

– Ч-что? – говорю я взволнованно.

– Ты-разбил-её, – словно сквозь сжатые зубы, бросает она.

– Я… Ну… Прости! Я ж не хотел, – я пытаюсь забрать два осколка из рук у жены. Но она не даёт. Словно зверь, зарычав и оскалившись.

– М-марин, ты чего? – отстраняюсь. Бес в неё вселился, что ли?

Взгляд безумный, рот перекошен, из груди вырываются вздохи, а зубы стучат…

– М-марин, – я прошу, – Успокойся! Мы новую купим, Марин?

Её кулачки, вонзившись в меня с такой силой, толкают. И я, опрокинувшись навзничь, лежу на полу. А Маринка, встав на ноги, взяв мою кружку, ещё уцелевшую, с надписью «папа» и рожицей спереди… Поднимает её над собой, изо всех сил бросает! И в этот раз та разбивается вдребезги. Не просто на две половинки. А вдребезги! Вся, целиком.

Мне приходится заслониться, чтобы осколки не угодили в лицо. Я пытаюсь её образумить:

– Марина! Марин!

Но Маринка совсем обезумела. Ваза, в которой цветы, перевёрнута с треском. Вода льётся на пол! Букет нежно-пепельных роз, крепко сжатый в руках, превращённый в дубинку. Она лупит меня им. И я, извернувшись, ползу прочь из кухни.

– Марин, прекрати! – продолжаю кричать. Но удары, один за другим, сыплются сзади. И лепестки осыпают меня, как в кино…

Наконец-то встав на ноги, я умудряюсь поймать то, что осталось теперь от букета.

– Аааай! – сделав это ору, так как на розах шипы, – Ты охренела совсем?! – я ору на неё.

– Убирайся, – сквозь зубы рычит.

Это не Маринка. Это какая-то ведьма. Это не моя жена, точно! Я не знаю эту женщину.

– Бешеная, – шепчу разъярённо, ища свою обувь.

На порог коридора выходит Маркиза. Садится и лижется, глядя с презрением. Или мне кажется, что её разного цвета глаза, излучают презрение? В этом доме уже всё не так. Всё чужое! Всего-то и стоило, раз уйти, чтобы правда всплыла. Я не нужен им всем. Нелюбим. Им плевать на меня! Всем плевать. Кроме Лиды…

Мне так охота сказать жене прямо сейчас, чей именно курс она слушала. Но я держусь из последнего! Не стоит. Не хочу, чтобы у Лидочки были проблемы.

– Дурная, – шиплю, разыскав свои туфли на полочке. Точнее, всего один туфель. Второй сброшен с полки и перевёрнут. Под ним… растекается лужа.

– Твою ж мать! – я бросаю туфлю с такой силой, что и вторая роняется следом за ней, – Какого хрена? – трясу я руками, – Вы… Я… Знаешь, что?

Маринка, поддев свою кошку за пузо, целует в висок:

– Молодец, моя девочка. Умница просто!

– Я, знаешь что…, – поднявшись, я роюсь по ящикам в поисках обуви. Не мог же я всю увезти? Нет, не мог! – Я…

Не найдя, оборачиваюсь к Маринке. Она стоит с таким видом загадочным. Точно! Она её спрятала просто. Намеренно спрятала. И кошку свою научила ссать в туфли мужские. Две суки! Две кошки поганые! Чтобы вас всех…

– А я не стану с тобой просто так разводиться! – парирую, – Ясно тебе? Это, – обвожу я пальцем прихожую, – И моя квартира тоже! Ты поняла? И я на неё ПРЕТЕНДУЮ!

Последнее слово я намеренно акцентирую, чтобы Маринка услышала. Не хочет она по-хорошему? Хочет развод? Так пускай и разводится! Только и я получу, всё, что мне полагается. Кстати, деньги на счёт поступили. Я продал квартиру. Теперь я отправлю их дочери. И этот факт тоже явлю всему миру. В суде! Там, где мы будем с ней расторгать наш брак.

– Ну, ты и тварь, Дорофеев! – кривится она, – И за что я любила тебя?

Я, взбешённый отсутствием альтернативы, сую ногу в мокрый туфель. О, господи! Гадость какая… Теперь и туфли, и носки, придётся выбросить. И ехать так до самого дома. Благо, что на машине. А я к ней с душой! И с тортом. А она ко мне… Сука!

– А тебя…, – тычу пальцем в Маринку, прежде, чем выйти, – А тебя и вообще любить не за что!

Вот так. Пусть знает. Любила она… Идиотка.

Глава 39. Лида

Теперь я протоптала дорожку к Борюсику. В его халупу. Молчу о квартире. Скажу ему чуть позже. Мол, вот тебе! Мало того, что Егорыч присвоил меня, он ещё и квартиру присвоил. Для Борюсика будет удар. Так что нужно его подготовить.

Он сегодня не в духе. Смурной.

– Мне уйти? – говорю.

Он стоит, отвернувшись спиной на своей новой кухне. Тут, правда, неясно, где кухня, где зал. Просто огромная комната, отделённая ширмой зона готовки. Хотя, я уверена, Борька ест только готовую пищу. Максимум, может пельмени сварить.

Он с тяжким вздохом отводит взгляд от окна, где дождь размазал по стеклу птичий помёт.

– Как хочешь, – бросает.

Вот так, значит? Как хочешь…

– Прости, – говорю и иду в коридор. Там намеренно долго шуршу пакетом, достаю испеченный пирог. Сама ли я испекла его? Нет, конечно! Мне что, больше нечем заняться? Ну, так… Позаботилась. Заказала в «Домашней еде», с мясом, картошкой и луком.

Борька носом ведёт. Чует, гад! Я ставлю форму, накрытую фольгой, на стол.

– Ещё горячий, – шепчу драматично. А вот теперь можно и уходить.

Что я и делаю. Ссутулившись и поплотнее закутавшись в свой кардиган «аля-норка». Сегодня на мне макияж в стиле нюд. Серьги-протяжки и джинсы. Под кардиганом майка на голое тело. Чтобы, если решится меня отыметь, не возился с застёжкой. Борька застёжек не любит! Пыхтит и теряет настрой…

– Подожди! – слышу в спину. И замираю, не оборачиваясь к нему.

Слышу, как медленно он подходит. Как прижимается, чувствую. Как сжимает ладонями плечи. Потом шепчет в волосы:

– Запах… чужой…

Всхлипнув, я отвечаю:

– Прости. Не успела помыть голову после работы.

Да, уж! Привычка гендира держать мой затылок рукой, выйдет боком. А может напротив? Поможет внести разнообразие в нашу интимную жизнь.

Борька, насытившись запахом, тоже, подобно Егорычу, погружает ладонь в мои волосы, ведя ею снизу наверх. Сперва это нежно, и мне даже нравится! Но затем его пальцы в моих волосах начинают творить беззаконие. Жёстко вцепляются, с силой тянут назад, вынуждая прогнуться, и рвут на себя…

– Перестань! – прошу я, едва устояв на ногах.

– Что, не нравится? – рявкает, – Сссука!

И не дав мне опомниться, тянет за волосы вниз.

– На колени! – рычит. Он – не он…

Я встаю на колени, ведь выбора нет. И надеюсь, что хватка ослабнет. Куда там? Свободной рукой опускает штаны, дрочит член у меня перед носом, бьёт меня по щекам своим твёрдым уже, агрегатом…

– А его член побольше? – бросает сквозь зубы.

Упираюсь руками в его окаменевшие бёдра. Закрываю глаза:

– Перестань!

– Что, ссука, не нравится? – он склоняется ниже, – А ему сосать нравится, а?

И плюёт мне в лицо…

Поражённая, я исступлённо дышу, открываю глаза, вытираю слюну со щеки.

– Ты… с ума сошёл? Боря!

– Соси! – он как будто не слышит меня, и суёт свой член в рот через силу. Я пытаюсь расслабиться, взять… Только слёзы текут, от обиды и боли.

По мере того, как сосу, рука его расслабляется, и зажим в волосах ослабевает. Я с облегчением чувствую это, прекратив упираться руками и просто делая то, что могу и умею. Как будто ничего и не случилось! Как будто это – обычный наш секс.

Он надсадно хрипит, подаётся вперёд с каждым хрипом. И член его входит в мой рот с каждым новым толчком, всё мощнее, всё глубже. Когда ударяется сперма, я молча глотаю её, не мычу, не пытаюсь его отстранить. Я покорно стою на коленях, с закрытыми глазами и содрогаюсь вместе с ним.

Кончив, Борис вынимает свой член, вытирает ладонью остатки, суёт обратно в штаны. Я дышу через рот, вытираю рукой разомлевшие губы. Не такого секса сегодня я ждала, совсем не такого! Ещё и побрилась, подмылась, одела трусы с ярким бантом… Для кого это всё? Для чего?

Он подходит к столу, словно хочет отведать пирог. Но вместо этого просто упирается в столешницу обеими руками. Ссутилился так, что лопатки торчат. Голову вниз опустил, как орёл над добычей.

Я молча встаю, чуть качнувшись на месте. Замечаю, что капелька спермы испачкала кофту. Вот, гад!

Ухожу в коридор. Вот теперь я и впрямь ухожу. Не позволю вот так с собой… Я же не шлюха!

Но когда обуваюсь, то чувствую сзади… его. Он неслышно подкрался, прижался всем телом! Стоит и молчит. Руки обвились вокруг меня, точно щупальца. А я не пытаюсь ответить взаимностью. Ложечка для обувания падает на пол. Кроссовок, который я так и не успела обуть, остаётся на коврике, возле двери.

– Не уходи, пожалуйста, Лида, – слышу его сдавленный голос у самого уха, – Прости меня, Лида! Прости…

– Мне было так… больно, – давлю из себя. Хотя не физически, в общем-то. Разве что только морально?

Он обнимает сильнее. И, повернув меня лицом к себе. И обхватив руками моё лицо. Являет какой-то иной антипод мне знакомого Бори. Не тот, что сейчас нависал надо мной, принуждая сосать. А другой! Преисполненный боли, раскаяния. И я сама поддаюсь, верю в это! Принимаю его поцелуи на влажных щеках, как и слово «прости».

Он берёт меня на руки, нежно и бережно.

– Моя девочка, милая, сладкая. Солнце моё, – шепчет, неся на диван.

Мы ложимся, но в этот раз нет, ни желания секса, ни похоти. Просто какая-то странная близость, потребность быть с ним и ловить его взгляд. Боря гладит меня по щеке. Той, недавно им жёстко оплеванной! Он гладит волосы, словно пытаясь загладить вину.

– Прости меня, Лидочка, – шепчет, на влажных губах застывает отчаяние.

Я тянусь к нему, пальцами трогаю щёки. Побрился, неужто? Порезался даже. И глажу и нежу малюсенький бурый порез…

Что это со мной? Странно! И слёзы из глаз в этот раз настоящие. Будто не всё равно! Словно это взаправду.

– Я люблю тебя, Лида, – произносит он шепотом.

И я, в этот раз абсолютно правдиво, без тени сомнения, тихо ему отвечаю:

– И я тебя тоже, люблю.

Глава 40. Марина

Уж не знаю, что сделал Уваров, и что именно он говорил? Но Козловская Маша в один из апрельских деньков отдала серьгу мне. Не Алисе! Я бы хотела, чтоб девочки помирились. Но знаю прекрасно, подругами они не станут. Не враждуют, уже хорошо.

– Ну, и зачем ты сделала это? – интересуюсь, держа в руках маленькую золотую серёжку с зелёным камушком. Судя по цвету, это – натуральный изумруд. Алисе должно быть к лицу, ведь она рыжая.

Козловская изучает свой маникюр. Это тот случай, когда у девочки-подростка ногти выглядят круче, чем у женщины-психолога. У Маши всё дорого! И маникюр, и косметика, и наряды. Всё со стилем, на вкусе. Вроде и просто, но дорого.

Я не завидую, нет! Наоборот, понимаю, что таится за ярким фасадом. Когда родители откупаются от неё дорогими подарками, взамен обычной любви.

– Вы что, не в курсе? Это она подожгла мои волосы! – кривится Маша. И кукольное личико её вмиг теряет свою красоту.

Я киваю:

– Я в курсе. И ты отомстила.

Козловская хмыкает.

– Я надеюсь, что это последняя ваша стычка с Алисой? – кладу я серьгу в верхний ящик стола.

Закатив глаза, Маша бросает:

– Если она не полезет, то я тоже не стану лезть.

– Хорошо, – соглашаюсь, – Ловлю на слове.

– Вы это ей скажите лучше! – бросает Козловская.

– Я и ей непременно скажу, – говорю, достаю чистый лист, – А сейчас, Маш, у меня для тебя есть задание.

– Чего ещё? – хмурится Маша.

Протянув ей листок, объясняю:

– Нарисуй для меня дом мечты.

Она усмехается:

– Да откуда я знаю, о чём вы мечтаете?

Теперь уже я усмехаюсь:

– Нет, Маш, ты не поняла! Свой дом мечты. Тот, о котором мечтаешь сама. А плюс к нему, дерево и человека. Любые, на твой вкус и цвет.

– Ааа, – в глазах появляется искра. И я, пододвинув фломастеры к Маше, даю ей свободу, – Вперёд!

А, чтобы она не стеснялась, разворачиваю своё кресло в обратную сторону и любуюсь картиной на светлой стене. Моя мать рисовала! Есть такой вид досуга – «картины по номерам». Что-то, вроде раскраски, но только большой, и деталей там много и они очень мелкие. Я удивляюсь всегда, как у неё хватает терпения? И по итогу выходят шедевры. Хоть прямиком в Третьяковку!

На этой, к примеру, раскинулось поле. На фоне зелёной травы – полевые цветы. И, глядя на эту картину, я даже чувствую запах и шум ветерка, что колышет мои волосы. Подушечки пальцев касаются спелых колосьев. И так хорошо на душе...

– Я всё! – слышу сзади.

Маша, даже слегка зарумянилась, так сильно старалась. Листок лежит вниз «лицом». Я не спешу его перевернуть.

– И что это значит? Вы скажете? – требует юная художница.

– Да, конечно! Ведь это рисуночный тест. Который расскажет мне о твоих скрытых страхах, возможностях и потенциале.

Она улыбается чуть смущённо. Хорошая девочка! Стоит сказать Уварову. Уж если он близок с Козловским? Пускай объяснит, что деньгами не купишь любовь. Как ни пытайся. Хотя, о чём это я? Уваров и сам – далеко не пример.

Когда Маша уходит, так как звонок прозвенел. Я рискую взглянуть на рисунок. Всё, как я и думала. Это не дом, это – вилла! С бассейном, машиной и пальмами. Значит, не здесь? А на морском побережье. Этакий домик для Барби. Странно, что Кэна здесь нет.

Человек нарисован. И это – Козловская Маша. Так как ниже написано: «Я».

Я конечно затем проведу полноценный анализ. Но беглым взглядом могу оценить обстановку рисунка Козловской. Она одинока! И это факт. Огромный дом с одним панорамным окном – яркое тому подтверждение. Опять же, ни мамы, ни папы, ни даже подруг. Только сама Маша. В этом огромном доме, с бассейном, машиной, пристройкой? Судя по виду – гараж. Повествуют о её не спокойствии.

И равнодушие, с которым она выражается об инциденте, лишь показное. Увы! О том говорит максимально пушистая пальма, под которой стоит сама Маша. Ей неловко, обидно. Ей больно! И она ощущает себя виноватой. Правда, никак не желает признать.

Я решаю оставить рисунок, провести с ней беседу. Спросить, почему она изобразила себя именно так, во всех деталях? И что она ощущала при этом? Рисунки важнее слов. Особенно в этом нежном возрасте. Когда в слова не оформить то, что ты чувствуешь. Сама была такой, знаю!

После уроков я прошу Алису зайти ко мне. Она как всегда, холодна, но учтива. Нет, в ней агрессии нет. Как нет и превосходства, что свойственно Маше! Она словно камень. Холодный ручей. Монотонный, свободный, текучий.

– А у меня для тебя есть кое-что, – я достаю серьгу и кладу перед ней.

Наблюдаю, как лицо Алисы меняется. Как дрожат её ресницы, как ноздри трепещут. Она долго смотрит на украшение, а затем быстро хватает его, словно я могу передумать и снова забрать, и суёт в свой карман.

– Спасибо, – бросает.

– Пожалуйста, – отвечаю спокойно.

Вторая серёжка до сих пор у неё в ухе. Порватая мочка уже зажила. Но шрам останется, и прокалывать снова придётся. Я вздыхаю:

– Алис, порисуем?

Она хмурит брови:

– Зачем?

– Предлагаю рисуночный тест. Нарисуй мне дом, дерево и человека. Тех, которые ты представляешь. Которые нравятся тебе! Это может быть, что угодно. Рисуй то, что чувствуешь в данный момент.

Подвигаю листок и фломастеры. Алиса нехотя смотрит на них. Она неплохо рисует, я знаю! В нашей школе развивают творчество в детях. Уроки живописи после восьмого уходят в факультатив. И Алиса его посещает.

Я отворачиваюсь, как было и с Машей. И снова смотрю. Но уже не на картину. А в окно. За которым весна. Скоро зелень появится, птицы станут петь громче, птенцов заведут. А у нас с Дорофеевым полный абзац! И зачем я накинулась? Всё шло так хорошо и гладко. Ну, подписал бы он развод, а потом уже бей! Так нет же, приспичило. Словно чашка эта разбитая стала последней каплей. И чаша моего терпения переполнилась. Он как будто меня уронил! Уронил и разбил. Так сильно, что, как ни старайся, не склеить...

– Марина Дмитриевна, – обращается ко мне Алиса.

Обернувшись, я вижу рисунок. Она не стала его прятать. Это уже хорошо! Я смотрю на него, улыбаюсь. На нём виден дом с двумя окнами. Одноэтажный, такой, деревенский, простой. Рядом большая зелёная ёлка.

«Колючее дерево – признак человека, к которому трудно найти подход», – вспоминаю я интерпретацию. Людей двое, что странно! Ведь речь шла всего об одном.

– А кто это? – рискую спросить.

Алиса какое-то время молчит, а затем произносит:

– Я с мамой.

И я замечаю. И, правда! Один человечек поменьше, другой – покрупнее. И обе девочки. С волосами, но, правда, без лиц. А это – свидетельство сильной закрытости и нежелания контактировать с окружающим миром. Оно и понятно!

Ещё одна странность – наличие тени внизу. Абстрактное мышление у Алисы сильно развито. Чего нельзя сказать о Маше. Но в этой ситуации тени символизируют травмы. А их у Алисы в достатке. Особенно яркая тень у её матери.

Я застаю и ещё одного неожиданного участника нарисованной сценки. Собаку! У неё задран хвост, и язык висит на бок.

– У вас с мамой собака была? – вопрошаю как можно спокойнее.

Она отрицательно машет:

– Нет, не было. Но я бы хотела иметь.

– Понятно, – киваю, – А вот у меня в детстве был пёс. Его звали Дружок. Он как-то раз потерялся. Отец нашёл и привёл. Оказалось, что это вовсе не Дружок, а Подружка! В итоге Дружок наш вернулся, и они вместе с новой подружкой нарожали щенков.

Говоря это, я вспоминаю о папе. Интересно, что он сказал бы сейчас мне? Наверняка, нашёл бы какие-то слова, чтобы меня ободрить...

– Ничего себе, – вижу улыбку Алисы. Пожалуй, впервые за то время, что знаю её.

И меня посещает внезапная мысль. Я спешу донести её до Уварова, как только Алиса уходит домой. Я звоню ему.

– Да! – произносит он сам. Неужели? Он дал мне другой телефон. Не рабочий, как я понимаю. А личный. И я впервые звоню по нему.

– Руслан Рашидович? – уточняю.

– Да! – повторяет он хмуро.

– Это..., – спешу сообщить.

– Я знаю, кто это, – прерывает меня.

Откашлявшись, я говорю:

– Что ж! У меня появилась идея. Идея того, как ускорить процесс вашего сближения с дочерью.

– Я слушаю! – цедит он в трубку.

«Этот человек вообще когда-нибудь бывает добр?», – думаю я раздражённо.

– Купите дочери пса.

– Что? – уточняет.

– Собаку, – формулирую я, – Кажется, ей очень хочется. Этим вы снизите градус напряжённости между вами, а также поможете...

– Нет, это исключено! – произносит Уваров, – Никаких животных в моём доме.

– Вы не любите животных? – теряю настрой.

– Люблю! – говорит, – В зоопарке.

Я тяжко вздыхаю, попав ручкой в стакан у себя на столе:

– Очень зря. Рекомендую вам хорошенько подумать.

– Это всё? – интересуется он.

– Н-да, – отвечаю я коротко.

– Что ж, до свидания! – говорит он и отключает звонок.