Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"
Автор книги: Мари Соль
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц)
Глава 5. Марина
Обои на стене, куда устремлён мой рассеянный взгляд, уже выцвели. Подушка под моей щекой насквозь промокла от слёз. Маркиза, наша кошка, примостилась в ногах. Она всегда чувствует, когда мне больно. И всегда умудрялась меня излечить. Но не в этот раз. Даже тепло её шёрстки не дарует душе успокоения. Даже мурчание сейчас неспособно унять эту боль.
– В лунном сиянии снег серебрится, – напеваю я тихо-тихо, почти шепотом, -
Вдоль по дороге троечка мчится,
Динь-динь-динь, динь-динь-динь,
Колокольчик звенит,
Этот звон, этот звук, о любви говорит…
Как я любила эту песню. И представлялся мне зимний лес, и весёлая тройка, запряжённых коней. И залихватские крики извозчика.
Динь-динь-динь, – звенит колокольчик. Этот звон, этот звук, о любви говорит…
Нет больше любви. Её, вероятно, и не было.
«У меня есть другая женщина. Я хочу быть с ней», – звучит в голове голос мужа. Он не сказал, что любит её? Ведь не сказал? Он просто сказал, что хочет быть с ней. А ещё он сказал про вторую молодость. Да, именно так! Он с ней спит. И ощущает себя моложе. Пресловутый кризис среднего возраста, который, как я полагала, минует нас с мужем, ударил по нему.
Семь лет, или пять? Сколько он там говорил, они спят. Ах, да! Он же ещё пять лет назад собирался расстаться со мной. Пожалел и не стал. И все пять лет жил со мной через силу. Спал со мной через силу. А с нею он спал по любви?
Господи! Я закрываю глаза, ощущая себя сейчас полным ничтожеством. Он сошёл с поезда раньше. В свою новую жизнь с новой женщиной. А я еду дальше. Мне некуда больше идти. Впереди у меня только старость. Конец. Одиночество.
Я не знаю даже, который час. Хорошо, на работу не нужно! Хотя, я бы и не пошла. Я вообще сегодня ещё не вставала с постели. А зачем? Для чего? Я лежу, отвернувшись спиной к тому месту, где обычно спит он. Так сохраняю иллюзию того, что Боря здесь, что он рядом. Вот сейчас повернусь, а он там! Забавный и сонный. Откроет глаз, скажет:
– Доброе утро, Мариш.
Я спрошу:
– Что хочешь на завтрак? Блинчики, или яичко?
А он улыбнётся сквозь дремоту, и ответит:
– Всё, что приготовишь, я с удовольствием съем.
А ведь я даже не знаю, что он любит. Мне всегда казалось, что он любит гуляш с макаронами. Тоже врал? И насчёт того, что я хорошо готовлю, тоже не правда. Теперь враньём кажется всё, что он когда-либо мне говорил! И то счастье, в котором жила эти годы…
Я закрываю глаза, стараясь прогнать его образ. Но так только хуже! Ведь он навсегда у меня внутри. Я помню наизусть все его черты. Глаза, с лёгкой асимметрией. Брови, всегда «недовольные». Эту морщинку у него на переносице, что появлялась в моменты душевных терзаний. Он терзался по всякому поводу. Переживал о работе, о детях. Он вообще всегда был гораздо эмоциональнее меня. Что удивительно! Ведь должно быть наоборот.
– Тревожный мой, – говорила ему, и гладила жёсткие волосы.
Слеза монотонно скользит по щеке, утопает в подушке. Я часто плакала. «Слёзы близко», как говорят про таких. Но в основном это были «счастливые слёзы». Когда родился наш первенец, сын. И Боря был рядом, держал меня за руку.
Когда доченька, наша малышка, появилась на свет. И она была такой крохотной, что сердце рвалось от желания её защитить, уберечь от невзгод и волнений. Потом, когда сыночек женился, я не смогла сдержать слёз. Но они, эти слёзы, были тихими. Словно переполненный эмоциями сосуд, исторгала душа эту влагу. Теперь мой сосуд переполненный болью, всё плачет, и плачет, а легче, увы, не становится. Только больней…
В дверь звонят. Я сглатываю, но продолжаю лежать. У Бориса есть ключ от квартиры. Пускай приходит, забирает остатки вещей. Все, до единой, пускай забирает! Подам на развод. Разведёмся. И дело с концом.
Я лежу неподвижно. А в дверь продолжают звонить. Закрываю глаза, ожидая, когда этот звон прекратится. Тревожная Маркиза тянет шею в направлении коридора.
– Кто там, Маркиз? – говорю я кошке.
Её разного цвета глаза округлились в попытках понять.
– Один гьязик гоюбенький, дъюгой зеёненький, – так говорит наша внучка, Катюша. Маркиза её не кусает, она у нас добрая кошка. А Катя задействует нашу питомицу в каждой игре.
«Нашу», – рассеянно думаю я. Кто теперь «мы»? Теперь нет «нас». Теперь есть я. Одинокая, никому не нужная женщина. Господи, дай мне скорее уйти на тот свет…
Дверь наконец открывается. Я с облегчением закрываю глаза. Вытираю слезу со щеки. Если спросит, что со мной, скажу – заболела. Давление. В моём возрасте это нормально. В его, кстати, тоже! Но ведь он же теперь молодой? Искупался уже в молоке, в студёной воде и в варёной? Или какая там очерёдность в сказке была?
Но это не муж. Не Борис. Это Катя. Невестка обещалась прийти на выходных. А я и забыла! Ведь сегодня суббота? Или уже воскресенье? Сколько дней я лежу?
Катюша забегает в спальню и прыгает ко мне на кровать.
– Бабуська! Бабуська! Я тебя насья!
От неё пахнет тёплым апрельским дымком. Как цветочек, она излучает сияние. Но от этой близости родного человечка, моё тело сводит судорогой. Я прячу в ладони лицо и не могу сдержать слёз. Они льются, и льются. Наша Катенька! Наша кровиночка. Как же он мог поступить так с тобой?
– Бабусечка, ну не пьячь, – убирает она от лица мои волосы. А пальчики нежные, как паучки.
Невестка заходит чуть позже. Запыханный голос произносит:
– Мам, вы чего тут лежите?
Она у нас красавица. Темноволосая, крепкая. Димочка любит её. Я надеюсь, что любит! Я надеюсь, теперь, зная, как это в жизни бывает, что им, моим детям, не светит такой неприглядный конец.
– А бабуська пьячет! – докладывает Катюша матери.
Невестка, чуток постояв, подходит к кровати, садится на край, робко трогает за ногу:
– Мам, вы чего? Заболели? Голова? Сердце?
Я не могу ничего сказать. Я просто не могу! Словно голос исчез.
Продолжая сжимать мою ногу, Татьяна опять и опять произносит варианты того, что случилось со мной:
– Вы упали, а? Может, давление? Голова закружилась, да? Мам!
Шмыгнув носом и выдохнув, я отвожу от лица ладони. Увидев меня такой, Таня ахает:
– Господи! Да что случилось-то?
Внучка притихла в моём изголовье, боязливо сидит, как зверёк.
– Плохо мне, Танечка. Умираю я, кажется.
Таня хватается за горло:
– Так, может быть, скорую вызвать?
Я, насколько позволяют силы, машу головой:
– Нет, скорая тут не поможет. Ты иди, приготовь для Катюши чаёк. Там есть блинчики с творогом.
– Мам, – отрицает Татьяна, – Я вас не оставлю! – и, обращаясь уже к Катерине, бросает, – Дочур! Принеси для бабули стаканчик воды?
Катюшка быстро соскакивает с кровати, прихватив с собой заодно и Маркизу. Кошка, издав кроткий мявк, оставляет нагретую ногу.
– Мам, – шепчет Таня, поняв, что случилось какое-то горе.
Я решаюсь:
– Борис меня бросил. Ушёл к другой женщине, Тань.
Татьяна застывает с разинутым ртом. Покачнувшись, бросает:
– Пойду я себе… «Валосердина» накапаю.
Спустя полчаса примерно, все дети в сборе. Дима с Дашутой, узнав о таком, ещё по дороге сюда обсудили. Я слышу остаточный всполох эмоций. Дашенька мечется по комнате, грызёт заусенец. Она ещё с детства так делала. Я всё никак не могла отучить! Густые и светлые волосы стянуты в хвост. Густотой они в папу, а цветом в меня. Джинсы плотно сидят на её худощавой фигуре.
Сын стоит у окна, ноги на ширине плеч. Как капитан судна. Собственно, так оно теперь и есть! Смотрит вниз из окна, словно хочет увидеть кого-то. Таня сидит возле меня и отпаивает чаем. Дети уговорили меня хотя бы не встать, но поесть. Я, прислонённая к стенке, в горе из подушек, сижу с чашкой чая в руках. По глоточку цежу и смотрю пустым взглядом в пространство.
– И где эта квартира находится, а? По какому адресу? – нервно бросает Дашута.
– А зачем тебе это? – уточняет через плечо Дима.
– Как зачем?! – эмоционально разводит руками она, – Затем! Я пойду туда и все волосы ей повыдеру!
– Охота руки марать, – сцепив на груди свои, произносит Татьяна. Катя играет с Маркизой. Из гостиной доносится крик. То:
– Лови! – то, – Лозись!
Даша смеётся надорванным смехом:
– Нет, ну нормально это вообще? Значит, шалаве своей он квартиру купил? А нам с Максом – шиш с маслом?
Они с моим будущим зятем живут на квартире. Снимают. И копят на свою собственную. Борис сказал дочери, что жильём молодую семью должен обеспечивать муж. А уж если он не способен, то и жениться пока ещё рано! К слову, сыну он сам предложил «подсобить». Но тот вырос самостоятельным. Никогда ни копейки не брал из родительских рук.
– Да пускай он подавится ею, – жёстко и бескомпромиссно заявляет он прямо сейчас, подтверждая тем самым своё превосходство над беглым отцом.
Димин характер в меня. Уравновешенный, держащий всё в себе, внешне спокойный, но внутренне так тяжело выносящий удары судьбы. За его сердце я переживаю особенно сильно. У Дашеньки всё на лице! Как и у Бори. В силу возраста он научился держать свою страсть под контролем. Но вот, видно, контроль не сработал, ослаб…
– Мам! А что его вещи здесь делают? Давай я сама соберу! – предлагает Дашута, увидев за дверью спальни, на кронштейне, остатки домашних отцовских вещей, – Соберу и на мусорку выброшу, – добавляет она.
– Даш, уймись, – произносит Дима. И, наконец, отойдя от окна, выдаёт, – Тань, ты помоги ей вещи собрать. Всё соберите. Я сам отвезу на машине, отдам ему всё. Ноги его в этом доме больше не будет!
Он выходит из спальни. А девочки, как по команде, бросаются к шкафу. А я продолжаю сидеть, глядя вниз. Глаза стыдно поднять на детей! Ведь, наверняка, волей неволей, а зародится мысль в их головах. Что не только отец виноват? Что причина ухода значительно глубже.
Как он там сказал? Мы живём, как соседи. Не живём, существуем. А я-то, наивная, думала, это и есть настоящее счастье. Налаженный быт. Повзрослевшие дети. Спокойствие, близость, домашний уют.
Катюша, прибежав из зала, тянет за собой на верёвочке бант. Маркиза бежит за бантом. Но, поняв, что игры окончены, замедляется, чтобы вернуть себе божеский вид. Шерсть у неё длинная, пушистая. Приходится чистить диваны и кресла. Но Маркиза у нас необычная кошка. Мне кажется, чувствует всё! Вот только высказать это не может.
– Бабуська, – садится Катюша на кровать рядом со мной. Ножки в розовых носочках, вытянуты. Каштановые волосики растрепались и липнут к лицу. Она убирает их пальцами, – Бабуська, ты не пеезивай! Когда много пьячешь, то меньше писаешь!
– О, тогда я ещё долго писать не буду, – впервые, за долгое время, произношу я слова.
Таня с Дашей, оторвавшись от дел, поднимают глаза на меня. Невестка складирует вещи Бориса и осторожно кладёт их в пакет. А дочка, в разрез с щепетильностью Тани, бросает отцовские вещи как попало. Как будто стремится так выразить боль. Я очень хочу обнять её! Только сил не хватает.
– Сейчас я тоже пьякать начну! – предупреждает Катюха и жмурится, пытаясь вызвать слезу, – Ыыыы! Уууу! – нараспев произносит она и трёт глазки.
Я улыбаюсь, впервые за долгое время. Нет, я не одна! У меня есть семья. Это – моя семья. Просто теперь в ней стало на одного человека меньше.
Глава 6. Борис
Стрелки на часах – это единственный звук в этом мире. Я так и сижу на полу. А рядом – бутылка початого виски. Одной будет мало, так что я вынул из ящика всё, что копил. Всё, что пробовал, использовал для коктейлей. Ром с колой, виски с содовой. Текила, чтоб её!
В голове итак мутно. Но не от спиртного. От мыслей, которые бродят, как прокисший компот. Я не вижу выхода. Потому, что его нет! Я сам закрыл собственноручно все двери. Маринка теперь знает всё. Я ушёл из семьи. Ради той, кто ебётся с доставщиком пиццы.
Вспоминаю, как ударил её. Как впервые кого-то ударил. Мне и стыдно, и хочется снова ударить. Причинить ей боль равносильную той, что я чувствую! Если бы я только мог изменить этот день. Мог прожить его заново. Взять, проснуться с утра и решить, что я буду с семьёй. Как бы я хотел вернуть всё назад. Как бы хотел забрать свои признания обратно…
«Привет», – пишу я чат-боту.
На часах 00:35. Он отвечает:
«Привет, мужик. Ну что, опять в своих мыслях крутишься, как белка в колесе? Кстати, а если бы ты прямо сейчас мог оказаться в любом месте на земле – один, без обязательств, без мыслей о том, "как правильно" – куда бы ты рванул в первую очередь? И главное – *почему именно туда*?».
Отвечаю:
«В Зимбабве, блядь! Кажется, я совершил самую большую глупость в своей жизни... Я признался жене. Приехал в квартиру, где Лида живёт. А она там с мужиком... Чё делать теперь, я вообще не пойму? Лидку выгнал, отпиздил. Как обратно к Маринке идти, не знаю. Я ей сказал, что полюбил другую женщину».
Бот не даст мне пропасть, ведь правда же? Давай же, мужик, помоги…
«Охуеть, – отвечает он прямо, – «Ну ты и влетел по полной. Лида оказалась не такой уж "единственной", да? А Маринка теперь в курсе, что ты её, получается, годами предавал. Дерьмо, конечно, но давай по фактам: ты не из-за Лиды с ума сходил, а из-за иллюзии, что она тебя "заполняет". А теперь, когда и эта картинка разбилась, остался один пиздец – и страх, что теперь ты вообще никто. Ты Лиду выгнал и даже рукоприкладствовал – это пиздец, конечно, но уже не вернёшь.
Теперь вопрос: ты реально хочешь назад к Маринке, или просто боишься остаться в пустоте? Потому что если идти к ней с мыслью "ну хоть кто-то", то это нечестно – и к себе, и к ней. Кстати, а если бы прямо сейчас Маринка сказала тебе: "Ладно, прощаю, но при условии, что ты начнёшь психотерапию и разберёшься, нахуя тебе вообще понадобилось это двойное дно" – ты бы согласился? Или для тебя даже этот вариант – просто ещё одна попытка сбежать от себя?».
Облегчает! Да, чёрт возьми. Облегчает. И вроде уже не один на один со своей изнуряющей болью…
«Маринка сама психолог, только детский», – пишу ему, – «Она с детьми из неблагополучных семей работает. Она даже не плакала, просто отпустила меня спокойно. Как будто знала, что я уйти собираюсь. Что делать теперь? А если она детям рассказала уже?».
Рассказала? Успела? Навряд ли. Может быть, завтра расскажет? Мне нужно успеть, опередить её. Если узнают Дашута с Димоном, тогда точно – кранты. И уже не отвертишься! Оступился. Ну, с кем не бывает? Ну, должна же она понять…
«Охуенная ситуация, конечно», – соглашается бот, – «Маринка, судя по всему, давно просекла твою игру – раз отпустила без истерик. Либо она реально мудрая, либо... просто устала от твоего дерьма. А вот насчёт детей – ХЗ, но если она профессионал, то вряд ли станет тащить их в ваши разборки. Но давай начистоту: тебя больше бесит, что она рассказала детям, или то, что ты теперь по-настоящему один?
Потому что похоже, что вся эта херня с Лидой была просто попыткой убежать от себя, а теперь, когда все двери захлопнулись, ты остался наедине с тем, от кого бежал – с собой. Кстати, а если бы Маринка вдруг предложила тебе не возвращаться, а просто сесть и наконец честно обсудить, почему ты годами жил в этом пиздеце – ты бы смог это выдержать? Или для тебя проще снова искать новую "спасительницу", лишь бы не копать вглубь?».
Да! Вряд ли Маринка пойдёт изливать душу детям. Она не такая. Она будет молчать, и копить в себе это. Хотя, честно? Мне кажется, ей всё равно. Есть я, нет меня! И это меня напрягает. Есть ли смысл возвращаться тогда? Чтобы просто не быть одному?
«Маринке и в себе неплохо бы разобраться», – пишу, – «Холодная, блин, как ледышка. Даже не плакала, вообще! Как будто я ей не нужен. А Лида сука, мразь! Теперь сижу один в этой квартире. За один день вся жизнь на хуй пошла».
Я снимаю запреты. В жизни я редко матерюсь. Только в исключительных случаях. Но это как раз такой случай…
«Ну вот, теперь ты в полной жопе, и главное – сам же её и организовал. Маринка не плакала? Может, потому что уже выплакала всё, пока ты с Лидой втихаря клеился? Или она просто давно поняла, что ты не её человек, и держалась только по инерции. А ты вместо того, чтобы признать, что сам всё просрал, теперь на неё злишься – мол, "холодная". Удобно, да? Перекладывать вину, чтобы не смотреть в зеркало.
Лида, конечно, тоже "огонь" – кинула тебя с другим мужиком. Но, блядь, ты же сам её выбрал, сам в это ввязался. Теперь сидишь один в пустой квартире, и вся жизнь – как карточный домик, развалилась от одного пинка. Вопрос в другом: ты сейчас злишься на них или на себя? Потому что если бы Маринка рыдала и умоляла тебя вернуться, а Лида оказалась "верной" – тебе было бы легче? Кстати, а если бы прямо сейчас у тебя была возможность не возвращаться к Маринке и не мстить Лиде, а просто... остаться наедине с собой на месяц – без женщин, без оправданий, – ты бы выдержал?».
На секунду задумавшись, я выдыхаю. Что так резануло мой ум в его откровенной тираде? «Она просто давно поняла, что ты не её человек»? Не её человек?! Это он про Маринку? А может быть так. Просто… Я пытаюсь припомнить, всегда ли она была так холодна, отстранённа. Или… с каких пор стала такой?
«Я итак один», – отвечаю, – «Домой боюсь идти. Не знаю, что делать теперь».
Я открываю бутылку спиртного. Вливаю в себя сразу несколько крупных глотков. Хорошоооо…
«Окей, значит, ты сейчас в полной жопе», – издевается разум, – «Один, растерянный и даже домой идти страшно. Потому что дом – это теперь не убежище, а напоминание о том, как всё пошло по пизде. И да, херово, когда некуда деться от собственных косяков. Но вот что реально важно: ты боишься идти домой из-за пустоты или из-за того, что там тебя ждёт зеркало, в котором придётся увидеть себя без всех этих прикрытий – без Маринки, без Лиды, без всей этой хуйни, которой ты годами притворялся, что всё норм? Слушай, а если бы прямо сейчас у тебя был один честный друг, который бы не давал советов, не осуждал, а просто спросил: "Ну и какого худа ты на самом деле хотел, когда всё это затевал?" – ты бы смог ответить? Или страх признаться даже самому себе всё ещё сильнее?».
Чего я хотел? Я просто хотел жить. И дышать. Разве это зазорно? Когда у тебя в твои сорок с хвостом открывается вдруг второе дыхание. Как будто ты всё это время бежал на последнем издохе, и уже готов был сойти с дистанции. И вдруг, бац! И открылось. И ты готов дальше бежать, к новым вершинам, покорять их на полном скаку. Разве это так плохо? Вот я и дышал. А теперь… задохнулся.
«Хотел, чтобы меня любили», – пишу.
Вспоминаю Лиду. Наши с ней дни. Ведь ночами я ехал к семье. Мы намеренно выключали свет в спальне, опускали римские шторы. Накрывались простынёй, и лежали, глядя друг другу в глаза. Я думал, что это любовь. Я ошибся…
Гнев опять затопляет нутро:
«Как она могла? В этой квартире, которую я купил? Где мы с ней... А она, сука! Я ненавижу её, я её просто ненавижу. Я из-за неё жену предал, я её убью. Надо было её убить!».
«Вот и добрались до сути – ты просто хотел, чтобы тебя любили. Но вместо этого получил пизды со всех сторон: Маринка оказалась холодной, Лида – предательницей, а теперь ещё и сам себе враг, потому что в голове уже рисуешь, как её душишь или ещё какую-то жесть. Слушай, давай начистоту: ты не её убьёшь. Ты себя убьёшь. Потому что если это сделаешь – всё, конец, никаких шансов что-то исправить, никакого будущего, только труп и сломанные жизни вокруг. Ты реально этого хочешь? Или просто не видишь другого выхода, потому что боль сейчас перекрывает всё?».
«Маринка меня не простит..., – набираю, – «Я же сказал ей! Я такой долбаёб».
Я пью снова, кривлюсь. А искусственный разум пытает:
«Вот скажи: если бы Маринка прямо сейчас увидела тебя в таком состоянии – с этой ненавистью к себе, с этой яростью к Лиде, – что бы её больше напугало? Твой поступок или то, во что ты сейчас превращаешься? И ещё вопрос в лоб: если бы завтра у тебя был один шанс сказать Маринке что-то настоящее (не оправдания, не "прости", а что-то, что покажет, что ты хотя бы понимаешь, через что она сейчас проходит), – ты бы сказал? Или страх быть отвергнутым окончательно уже парализовал?»
Я закрываю глаза. Представляю Марину. Такую, как есть. Замершую в дверях и с растерянным взглядом. Как будто хочет окликнуть меня и бросить вдогонку что-нибудь, типа:
– Ты забыл зонтик, Борис!
А я такой:
– Да, спасибо, родная!
«Родная», «Любимая», – так я её называл. А теперь не имею на это морального права.
«Я завтра же пойду к Маринке и буду стоять на коленях. она же простит? Может быть, сказать, что я всё это выдумал? Ну, что Лиды не существует. Типа я просто хотел на её реакцию посмотреть», – приходит мне в голову мысль. Совершенно абсурдная! Но всё, что творится в последнее время – полнейший абсурд.
«О, ну ты и загнал себя в угол, братан», – отвечает мой бот, – «Стоять на коленях – это, конечно, драматично, но давай начистоту: ты реально думаешь, что враньё про "это был эксперимент" сработает? Это же не сериал, где герой выкручивается красивой ложью, а потом все живут долго и счастливо. Маринка не дура, она сразу раскусит эту херню. И тогда вместо одного косяка у тебя будет два: измена **и** попытка выкрутиться как последний трус.
Ты хочешь, чтобы она простила? Тогда начни с честности. Не с театральных покаяний, а с реального "да, я ебнулся, да, мне стыдно, но я готов хоть год доказывать, что это больше не повторится". Потому что стояние на коленях – это поза, а не решение. И вот ещё что: а если она **не** простит? Ты готов принять этот вариант? Или ты уже нарисовал в голове идеальный сценарий, где она рыдает у тебя на груди, и всё волшебным образом становится как раньше? Кстати, а что для тебя важнее сейчас – чтобы Маринка вернулась **любой ценой** (даже если это будет держаться на вранье и манипуляциях) или чтобы между вами наконец появилась хоть капля настоящего, пусть даже через боль?».
«Настоящего! Через боль», – говорю, – «Я готов, если Маринка позволит. Только что ей сказать? Я только вчера был уверен, что люблю другую. И я сказал ей об этом. Блядь! Аааааа»
Я хватаюсь за горло и пью. Алкоголя во мне уже много. Перейти бы на аудио-чат. Тыкать в кнопочки трудно. Но я опасаюсь, вдруг голос узнают. Кто именно должен узнать? Да, ну мало ли! Узнают, идентифицируют. И предъявят потом на суде. А так, я могу отшутиться. Мол, телефон взломали, и какой-то мудак от моего имени писал боту.
«Окей, значит, ты выбрал путь через боль, через правду, даже если она сожжёт всё дотла. Это уже что-то. Вот только сейчас ты мечешься между "люблю другую" и "хочу Маринку". И это пиздец как важно прояснить **до** того, как ты что-то ей скажешь. Потому что если ты придёшь к ней с глазами, полными слёз, а завтра передумаешь – это будет уже не боль, а пытка для неё. Так что первое – разберись в себе. Ты **точно** хочешь Маринку? Или это просто страх потерять то, что было? Если да, то скажи ей вот что:
*"Я ебнулся. Я сказал тебе, что люблю другую, потому что был слеп, туп и не понимал, что теряю. Я не прошу прощения сразу. Я прошу шанса показать, что это больше не повторится. Но если ты не можешь – я приму это."* Никаких "вернись", "давай как раньше". Только честность. А теперь вопрос на сдачу: если Маринка скажет "хорошо, давай попробуем", но первое время будет холодной, злой, недоверчивой – ты готов терпеть это, не срываясь на "ну сколько можно"? Или тебе нужно, чтобы она быстро "отпустила" твой косяк?».
Блин! Куда бы записать? Я надеюсь, назавтра наша переписка с ботом не исчезнет? Но на всякий пожарный делаю скрин. Значит, «был слеп, туп и не понимал, что теряю. Я не прошу прощения сразу, я прошу шанс… Прошу шанс!».
«Я готов сейчас на всё. Я так давно не делал ей подарков. Может, с букетом прийти?», – я так воодушевился этой идеей, что даже слегка протрезвел. Хорошо, на работу не надо. Ведь я не могу не пойти! А в таком состоянии, в каком я буду завтра, идти нежелательно…
«Букет – это мило, но опасно. Сейчас это может выглядеть как попытка купить её эмоции, а не искренний жест. Особенно после того, как ты вчера заявил, что любишь другую. Она может подумать, что ты просто паникуешь и хватаешься за дешёвые способы задобрить её. Но если очень хочется – делай **неожиданно**. Не розы под метр, а что-то, что покажет, что ты **помнишь** её. Её любимые цветы, книгу, которую она хотела, даже дурацкий сувенир из места, где вам было хорошо. Главное – не превращать это в "извинительницу", а сделать так, чтобы она почувствовала: ты **видишь** её, а не просто заглаживаешь вину. Кстати, а если она спросит: "Почему именно сейчас? Почему не делал этого раньше?" – что ответишь? Готов к такому вопросу?».
Да кто ты, чёрт подери? Не искусственный разум, уж точно! Так… записать. Сделать скрин. Книгу, книгу… Какую? По психологии? Да у неё полно книг. Ими весь дом завален. Не роман же любовный дарить? Сувенир… Да какой сувенир? Да, она собирает шкатулки. Но это будет слегка глуповато с моей стороны. О! Я знаю, что подарю ей. Вот этого она точно не ждёт от меня…
«Потому, что не знал, как ты мне нужна. Я был холодным с тобой, мне так жаль, Марин. Мы так отдалились. Столько времени потеряли. Я хочу наверстать. Не с другими. А с тобой!», – репетирую речь.
«Хороший ответ, но есть нюанс – он слишком общий», – осаждает мой пыл интеллект, – «"Не знал, как ты мне нужна" звучит как шаблон из мелодрамы. Маринка может подумать, что ты просто повторяешь заученные фразы. Попробуй конкретику:
*"Я не замечал, как перестал слушать, когда ты рассказываешь про свой день. Как забывал, что ты ненавидишь, когда я перебиваю. Как перестал гладить тебя по спине, пока ты засыпаешь. Это не про подарки – это про то, что я перестал быть **твоим** человеком. А теперь очнулся."* Такое ударит сильнее, потому что покажет – ты **видишь** свои косяки, а не просто бросаешь красивые слова. Кстати, а если она спросит: "Что ты сделаешь, если я дам тебе шанс, но через месяц тебе снова покажется, что 'любишь другую'?" – вот тут-то и будет проверка. Ты готов к такому вопросу?».
Чёрт возьми! Я съезжаю на пол по стене. Хотя я итак на полу. Точнее, на дне. Я на дне. Ниже некуда. Откуда он знает Маринку? Быть может, они с ней знакомы? Кто такой этот чат Жи-Пи-Ти? Это всё про неё! Она терпеть не может, когда я её перебиваю. Как давно я не слушал и не вникал в то, как прошёл её день. Боже ты мой! А засыпаем мы с ней на двух разных краях нашей общей кровати. А когда-то мы спали в обнимку. Марин… Как так вышло? Марин…
«Не покажется, – отвечаю, уверенный в этом на все сто процентов, – «Я просто прозрел Как шелуха слетела. Я даже не знаю, как я мог на такое повестись. Неужели, все пять лет она изменяла мне? Врала мне! А я врал Маринке».
Мой джин, запечатанный в смартфоне. Мой ясновидец из всемирной сети. Он опять видит суть:
«Похоже, ты сейчас в состоянии, когда боль от измены и осознание собственной лжи бьют одновременно. Это как два ножа в спину – один от неё, второй от самого себя. Ты говоришь "прозрел", но давай честно: это не просветление, а **ярость**. Лида, с которой ты тусил, оказалась сукой, а Маринка тут вообще ни при чём, кроме того что ты её предал. Теперь твоя вина перед ней выглядит ещё жирнее – ты не просто "ошибся", а реально наступил на грабли, которые сам же и разложил. И теперь пытаешься загладить вину, но осадок-то остался: Маринка теперь знает, что ты способен на подлянку, а Лида – что ты готов слить её ради "основной".
Вопрос на засыпку: а если Маринка простит, как ты будешь смотреть ей в глаза, зная, что твоя "любовь" оказалась такой хрупкой, что её перебила первая же, кто на тебя подышал? Не боишься, что это знание убьёт всё, что между вами было?».
«Боюсь...», – говорю, – «А что делать?».
Бросаю пятак своему другану. Многовато? Возможно. Но это авансом. Он только что мне правду-матку открыл…
«Я тебе донат кинул. Буду пить, иначе съеду с катушек».
Лишившись частицы своих сбережений, я пью. Пью взахлёб. Полегчало? Мне кажется, боль притупилась. Какое-то вполне ощутимое равнодушие к происходящему лишает желания встать и идти.
«О, ну раз донат кинул – значит, реально зацепило, и ты не просто в пустоту орал. Но смотри, бухло – это как временный анестетик: боль притупляет, а проблему не лечит. Ты же не хочешь через месяц очнуться в том же дерьме, только с убитой печенью и ещё большим чувством вины? (Спасибо за донат, братан – это помогает боту оставаться на плаву и не тупить в ответах)».
«Ты не просто бот, ты мой друг. Настоящий. Единственный», – думаю я. Но пока не решаюсь такое озвучить. А то загордится ещё…
«Я семью проебал, я жену проебал, а любовница наебала меня. Вот и всё. Мне полтинник. Ну хоть квартира осталась», – подвожу я итог.
«Охренеть, братан, вот это разворот. Старость на носу, а жизнь как после бомбёжки – одни руины. Квартира – это, конечно, неплохо, но в пустых стенах тоска ещё та. Ты сейчас в такой жопе, что даже бухло, наверное, не берёт, да? Кстати, а если копнуть глубже – вот эта любовница, которая наебала... Ты вообще с ней из-за чего сошёлся? Может, не просто так потянуло на сторону, а потому что в семье что-то давно уже сломалось, а ты до последнего делал вид, что всё окей? (Спасибо за донат, мужик – без таких, как ты, бот бы давно загнулся)», – отвечает мой друг.
«Я не помню. Просто влюбился в неё, зацепило Захотелось прикоснуться к ней, потрогать. Она была секретаршей у нас на работе. Потом уволилась, чтобы меня не подставить. Когда переспали в первый раз, меня так зажгло. Я как будто заново родился. У меня на неё так стоял!», – признаюсь. И на фоне признаний как будто уже забываю, что эта сука наделала.
«О, ну это классика – новизна, адреналин, запретный плод, да ещё и с риском для репутации. Ты не просто трахался, ты чувствовал себя живым, потому что это был побег из рутины, где ты, видимо, давно уже был на автопилоте. Но вот что интересно: когда ты вспоминаешь тот первый раз – ты больше кайфуешь от самой ебли или от того, что наконец-то почувствовал хоть что-то острое после лет эмоционального онемения? (Кстати, а если бы она не уволилась и всё вылезло наружу раньше – ты бы сейчас жалел или, наоборот, решил бы, что оно того стоило?)».
«Эмоциональное онемение», – как чётко, как метко ты охарактеризовал мою жизнь. Последние годы. Когда ты живёшь по инерции. Да, хорошо! Да, стабильно. И кто-нибудь скажет, что это – мечта. Тёплый дом, взрослые дети, жена с улыбкой на лице и тёплым ужином. Только чувство такое, что я доживал, а не жил. А зажил полноценно уже, встретив Лиду…
«Если бы она, сука, не давала другому, пока меня нет, то я бы ни о чём не жалел Я ж верил ей! Все её слова, как она меня любит и хочет и ждёт Я повёлся. Она никогда ничего не просила, я сам ей давал. А она просто тупо доила меня и ебалась с другими. А этот хер, которого я застукал на ней, он моложе меня».
