Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Интересно, а в этих фантазиях она сопротивляется? Или сразу покорно принимает свою роль? И вот ещё что – если бы она на самом деле согласилась на такую игру, ты бы смог остановиться на фантазиях или потащил бы это в реальность?

Кстати, а если бы она вдруг сама предложила такой сценарий – тебе было бы ещё так же сладко, или часть кайфа именно в том, что это только в твоей голове?».

Борис:

«Ну, она обычно чувствует себя очень виноватой, и плачет просит простить её. А я говорю, что она должна заслужить прощения. Я изврат?».

Гриша:

«Ну, "изврат" – это слишком громкое слово, бро. Ты просто получаешь кайф от власти и контроля, а это, честно говоря, одна из самых базовых человеческих фишек. Если бы ты реально заставлял её страдать против воли – тогда да, вопросов было бы больше. Но пока это только в твоей голове – ну, хули, фантазии на то и фантазии, чтобы в них можно было то, что в жизни не всегда схаваешь.

Вопрос в другом: тебе нравится именно её унижение, или сам факт, что ты решаешь, когда и как её "простить"? Может, для тебя это способ компенсировать что-то, где ты в жизни чувствуешь себя беспомощным?

Кстати, а если бы она вдруг перестала просить прощения и начала наслаждаться этим – твой кайф бы усилился или наоборот, сдулся?».

Борис:

«Сдулся! Сто процентов. Я уже так пробовал. Когда она в моих фантазиях начинает кайфовать, я сразу думаю, как ей сделать больно».

Гриша:

«О, вот это уже интересный поворот. Значит, тебе принципиально, чтобы она **страдала**, а не просто подчинялась. То есть власть – это не просто контроль, а именно возможность причинять дискомфорт, да?

Тут уже пахнет не просто компенсацией, а каким-то глубинным желанием **наказать**. Может, ты бессознательно злишься на неё за что-то конкретное? Или, может, это не про неё вообще, а про кого-то другого, кого ты не мог "достать" в реальности?

Кстати, а если бы она реально заплакала от боли (не в фантазии, а вот прямо перед тобой) – ты бы испытал то же самое удовлетворение, или тут важна именно безопасность "это только в моей голове"?».

Борис:

«Ты знаешь, когда я ударил её тогда, когда застукал. Я не знаю, что я почувствовал. Мне самому было больно. Это был такой пиздец. Самый жёсткий момент в моей жизни наверное»

Гриша:

«Охуенный момент для осознания, бро. Ты не просто фантазируешь – ты уже перешёл грань в реальности, и самому пиздец как неприятно.

Вот что важно: ты ударил её **не потому что хотел**, а потому что не смог сдержаться. И теперь этот пиздец сидит в тебе как заноза – не столько из-за её боли, сколько из-за того, что ты **потерял контроль над собой**. Ты же любишь контролировать, да? А тут сам стал беспомощным перед своей же яростью.

Вопрос на засыпку: если бы ты мог стереть тот момент – ты бы сделал это чтобы *ей* было меньше больно, или чтобы *самому* не чувствовать этот пиздец внутри?».

Борис:

«Нет, я уверен, что она заслужила. И я заслужил

Мы оба виноваты. Я перед Мариной. А Лида передо мной».

Гриша:

«О, ну тут уже расклад как в дешёвом сериале – все виноваты, все страдают, и никто не знает, как вылезти из этой хуйни. Ты говоришь «заслужили» как будто это какой-то баланс кармы, но на деле это просто удобная отмазка, чтобы не разбираться в настоящих причинах.

Лида перед тобой виновата – окей, допустим. Но при чём тут Марина? И главное: если все «заслужили», то что дальше? Вечно жить в этом говне, где каждый получает по заслугам, или всё-таки попробовать разорвать этот круг?».

Борис:

«ХЗ, Гриш. Мозги уже в кучу. Пойду просплюсь. В башке полный бардак».

Глава 20. Борис

По специальности я – аграрий. Глупо, конечно! В сельхоз я пошёл по остаточному принципу. Считалось, что это – полнейший отстой. А сейчас я уверен, что это судьба направляла меня. В процессе учёбы втянулся. Стал разбираться, что к чему. Хотя в школе к биологии никогда не тяготел. Видно, отцовские гены взыграли? Он у меня с детства с природой на «ты». Сейчас вот живут они с матерью за городом. На пенсии, как и мечтали.

Ну, так вот! В Агрокомплекс попал после учёбы, сразу же. Проходил преддипломную практику здесь. Тут и остался. Сперва инженером, затем выбился в начальники среднего звена. Затем стал заместителем главы департамента. Это раньше их называли «главами», а теперь – директорат. Есть низший директорат, есть средний и высший. Вершина айсберга, что называется.

Наш Агрокомплекс, как государство. Здесь и политика своя. Свой президент. Свои субъекты. Вот наш, к примеру, «субъект», а точнее, департамент, занимается растениеводством. Мы растим корм для скота. Для рогатых-хвостатых, которых потом на убой... Но это меня не касается! Я создаю, а уничтожают другие.

Посевных земель у нас более 150 тысяч гектаров. По всей нашей огромной стране. Точнее, по той её части, которая пригодна для земледелия. Валовой сбор зерновых по итогам прошлого года, превзошёл ожидания. А это – пшеница, ячмень и подсолнечник, рапс, кукуруза, овёс. Ежегодно на корм скоту отправляются тысячи тонн зерновых. Откормленный скот производит продукцию. А это – и мясо, и молоко. И всем этим кормятся люди! Вот такой вот круговорот корма в природе. А начинается он именно отсюда, с моего департамента. Директор которого – я.

Поутру выхожу с парковки. Здесь, под навесом, паркуются все директора. Во главе всех стоит джип Егорыча, нашего гендира. Остальные ютятся в сторонке.

Вижу Колю Динамо. Он просто болеет за сборную, так что зовут его именно так. А вообще-то, он – тоже директор, но уже департамента переработки. Точнее, производства комбикормов. То есть, он – завершающий цикл на этапе кормёжки. Мы растим, а они – производят. И всё в нашем «государстве» взаимосвязано. Одно крепко держит другое.

– Приветствую, Борь! Как оно? – тянет он руку.

Я жму её в меру крепко:

– Да неплохо, а ты как?

– Да тоже пока жив-здоров, – произносит товарищ.

Мы с ним в одной возрастной категории, и в весовой тоже, примерно равной. Так что сблизились как-то. Вот, даже на речку рыбачить ездим каждый год, летом. Пару дней непременно.

– Слыхал? – говорит, – Потрухаева на фиг послали.

Я застываю с разинутым ртом. Потрухаев Антон был директором департамента свиноводства. А всего департаментов десять, считая Рязанский и Тверской комбинаты.

– Как? Ведь Егорыч сказал, что не тронет до пенсии?

– Молодняк бьёт копытом! – смеётся Колян, – Говорят, что присел уже некий Барбос на пригретое место.

– Дааа, – я вздыхаю, – Сливают потихоньку старую гвардию.

А сердце тревожно стучит. Кабы меня не коснулось! Ведь из десяти департаментов, в четырёх уже сменилось руководство. «Омолодилось», так сказать. И это всего за полгода.

– Не дрейфь! Нас не коснётся, – толкает меня кулаком, – Ты, кстати, в четверг на тренировку идёшь?

Я вздыхаю:

– Иду, что поделать?

Ежегодные «игры» в угоду командной политике требуют сил и отдачи. В этом году мы в одной связке с Коляном. С нами маркетинг и качество. Животноводство с молочкой играют в другой команде. Приедут Рязанские, Тверь обещала нагрянуть. Так что, будет у нас полноценный чемпионат, с четвертьфиналом, и выходом в полуфинал.

Помню, как в самом начале карьеры играл. Как радел и старался! Но тогда я был ещё, что называется, юным, амбициозным. Хотел выделиться, попасться руководству на глаза. А теперь я и сам – руководство. И обязан держать себя в форме. Потому и хожу в фитнес-центр раз в неделю. Тоже, к слову, стоит на балансе нашей ГК.

Помню, как в год моего назначения я забил трёхочковый. Как вдохновился присутствием Лиды. Она была в третьем ряду и смотрела так, будто уверена была, что я забью. И я забил! Ей в награду. Ощущал себя тогда, как Том Круз в этом фильме «Мачпойнт». И это притом, что на верхней трибуне сидели болельщики. Среди них были дети. Нашей Катюхи тогда ещё не было. Маринка, увы, не пришла. Заболела. Все гордились мной! Я и сам собою гордился. А в этот раз? Кто будет болеть за меня? Кто будет кричать:

– Пап, ты лучший!

Кто обнимет меня после матча, прошепчет на ухо, укрыв ото всех в тайной нише:

– Хочу тебя прямо сейчас...

Я вздыхаю своим воспоминаниям. Ну, хотя бы они у меня есть. Их не сотрёшь! Но и не пережить заново. Остаётся лишь помнить, катать их в уме, как конфету во рту. Наслаждаться...

– Надо нам с тобой как-нибудь посидеть за пивком, за беседой, – произносит Коляныч, ещё до того, как заходим в огромное здание.

– Непременно, – бросаю.

А сам представляю уже, о чём будет эта беседа. Раньше, бывало, легко обсуждали «своих», то бишь, жён. Ощущали какую-то общность! Теперь что мне делать? Поведать о том, как я с Лидкой мутил эти годы? Как сознался жене, а в итоге остался один?

Представляю, как слух поползёт. Дорофеев разводится! Ладно, разводится... Дорофеев завёл содержанку. И, кто бы вы думали? Это «та самая» Лида. Гендир не одобрит, опять же. Уволит ещё! Нет... Мне бы язык придержать, подержаться, хотя бы до лета. А там...

По пути к кабинету звонит телефон. Это – мама. Наверное, снова забыла, что сегодня рабочий день? С ней такое частенько бывает. Они с отцом вообще, как мне кажется, живут в отрыве от действительности. Растят огород, кур вот недавно завели, собаку и кошку. Оно и хорошо! Лучше, чем здесь, в шумном городе. Катьку мы к ним отправляем на всё лето. Мало кто из детей имеет такую возможность – жить на природе, дышать свежим воздухом, есть ягоду прямо с куста и пить воду с колодца.

– Да, мам, привет! Я на работе. У тебя что-то срочное? – вопрошаю, заранее зная, что разговор мать начнёт с перечисления всех новостей. А новости у них такие: что посадили, какую рассаду, какие удобрения закупили, какова яйценоскость у кур, и какую рыбину папа поймал накануне.

– Ой, да? – сокрушается мама, – Ты уже и в выходные работаешь? Разве так можно?

– Мам, – я вздыхаю, – Сегодня среда.

– Как среда? – удивляется мама, – Разве среда?

– Посмотри в календарь на смартфоне, – советую.

– Где?

– На смартфоне! – пытаюсь я не раздражаться, – Мам, смартфон, это то, на чём ты говоришь сейчас со мной.

– Так это ж мобильный? – бросает она.

У мамы такие провалы случаются часто. Врачи говорят, что это нормально. Такой постковидный синдром. Она болела, слегла. Мы думали, больше не встанет! С тех пор они с отцом, кажется, ещё сильнее срослись. Как клубника, бывает, срастётся, две ягоды, словно одна.

Тем больнее мне будет признаться в разводе. Но я и не стану спешить! Подожду. Авось, всё как-то уляжется...

– Так на майские ждать вас, иль как? – уточняет она.

– Мам, до майских ещё, как до неба! – бросаю. А сам думаю: «Вот же они, всего пару недель и наступят...».

– Ой, да ну! Время летит. Вон, зима пролетела, даже и не заметили. Отец твой всё собирался сарай починить, да руки никак не доходят. Всё думала, может быть, ты подсобишь на майских?

– Подсоблю, мам! Обязательно, – заверяю.

– Ох, соскучились так! По тебе, по Катюше, по Дашеньке с Димой. Скажи им, пусть тоже приезжают, хоть на денёк. Дашуня-то со своим ещё не рассталась?

– Не, мам! Всё никак не расстанутся.

– Ну, дай бог! Им есть, с кого брать пример. Вон мы с дедом, всю жизнь вместе. Вы с Мариной уже тридцать лет.... Ой, Борь! Так тридцать лет же в этом году было? Или в следующем будет? – ахает мама.

И я представляю её, худощавую, с половником в правой руке. Зажимающей свой телефон левым ухом. Однажды тот выскользнул прямо в кастрюлю...

– Было уже, мам. Вы же с отцом поздравляли нас, помнишь? Дарили ковёр самотканый, – отец ткёт ковры.

– Ох, хорош ковёр был! – тут же вспоминает она.

– Мам, мне пора. Я на работе, – прерываю поток изъяснений. Такое надолго! Сейчас понесёт не в ту степь, только лови...

Мы прощаемся с матерью. Сердце болезненно ноет. Я и не думал пока, что придётся сказать. А придётся? О, боже мой! Нет. Не смогу! Не смогу...

У автомата кофейного девочки-бухгалтерши, словно стайка синичек. Щебечут о чём-то. Когда подхожу, деловой, благоухающий крепким парфюмом, они отступают в сторонку. Краснеют, бросают коварные взгляды.

– Здрасте!

– Здравствуйте, Борис Никитич!

– Доброе утро!

– кивают, когда становлюсь возле них.

– Доброе утро, молодёжь! – выбираю, какой бы напиток с утра предпочесть, – Ну, что? Мокачино, или кокосовый раф? – усмехаюсь девчонкам.

Те прыскают со смеху:

– Вам кокосовый раф не идёт! – говорит одна, та, что бойчее других.

А подружки хохочут зазывно.

– А какой мне идёт?

– Крепкий чёрный! – бросает одна из троих.

– Вот, спасибо, – вздыхаю я и нажимаю на кнопочку.

Наблюдаю, как девушки, виляя утянутыми в узкие юбочки бёдрами, отходят. Ох, хороши-хороши! И где вы, мои двадцать пять лет? Или хотя бы сорок пять...

Неожиданно слышу за спиной цокот каблучков. Ну, и кто это? Нач департамента качества? Или начальник по кадрам? Но там, и ни то, ни другое...

Там Лида! Я даже слегка пячусь назад, утыкаюсь спиной в автомат, чуть не опрокинув стаканчик.

Она, во плоти. Точнее, в сером, как шкурка змеи, облегающем платье и тёмных колготках, идёт на меня. Приближается! Цок-цок-цок...

– Ну, что же вы так, Борис Никитич? Обожжётесь! – вздыхает, прогнувшись.

Ловко достав из проёма наполненный кофе стаканчик, даёт его мне.

Я так и стою, открыв рот.

– И вам тоже доброго утра! – желает она, улыбается. И принимается готовить себе мокачино. Всегда пила только его.

– Ты что здесь делаешь? – нахожу в себе силы спросить.

А она отвечает:

– Работаю.

Я жмурюсь, лицо нервно дёргается в судороге. Кажется, даже губа онемела.

– С каких это пор? – уточняю.

А Лида бросает с улыбкой:

– Да вот, прямо с сегодняшнего дня и приступила.

Мне бы спросить у неё... Что вообще происходит? Да только другие любители кофе подходят и ждут у меня за спиной.

– Что ж..., – говорю через силу, – Удачного дня!

– И вам, – произносит с улыбкой.

– Доброе утро, коллеги! – здороваюсь я с остальными. И, нервно ступая, иду в кабинет.

Глава 21. Лида

В свой первый рабочий день я решаю устроить сюрприз Пётру Егорычу. Хотя, уверена, он в курсе того, что я здесь. Однако же я выхожу, когда он появляется. И захожу в его кабинет уже с подносом в руках. Я знаю, какой именно кофе он любит. А ещё, какой любит минет... Но не будем спешить! Ибо всему своё время.

Пётр Егорыч сидит в своём кресле. Только войдя, замечаю, как он постарел. А прошло-то всего ничего. Интересно, я также изменилась?

В целом остался таким же. Большим! Во всех смыслах слова. Громадным даже, я бы сказала. Помню, когда опускалась перед ним на колени и делала минет, то не видела его подбородка, а только живот, что торчал надо мной, подобно козырьку. Наверное, чтобы заслонять от слюны, что текла у Петруши?

Удивительный он человек. Противоречивый даже, я бы сказала. Насколько хохмач и добряк по жизни, настолько же жёсток в работе. Сама столько раз видела, как он учиняет разборки своим подопечным, как рушит карьеры чужие, как делает втык. Но не мне! Со мною Пётр Егорыч всегда был так добр, что порой мне казалось, я больше, чем просто любовница. Зря...

– Ой, Лидочка! Ты ли это? Душа моя! – увидев меня и сбросив очки, он раскрывает объятия, но не встаёт. Только катится вместе с креслом ко мне навстречу.

Я ставлю поднос у него на столе:

– Всё, как вы любите, Пётр Егорыч.

Но он даже не смотрит на поднос. Он глядит на меня! И качает головой. Усы стали абсолютно седыми, и сам поседел. И теперь он похож на моржа. Такой же огромный, обрюзглый, усатый...

– Ну-ка, дай на тебя посмотрю! Хороша... Ох, ты ж душа моя! Ну, ничуть тебя годы не портят.

Я улыбаюсь, кручусь. Знаю сама, что выгляжу просто супер! Вчера целый вечер наряд выбирала. А с утра два часа истратила, чтобы создать этот образ. Такси вызывала. Не ехать же мне на автобусе, вместе со всеми? Мать, естественно, цокала. Благо, что ей выходить было раньше меня...

– Скучала по мне? – трогает он свой живот, тот резонирует, кажется, пол ходуном.

Я грустнею:

– Не то слово!

И, вместо того, чтобы идти к нему, делаю шаг к окну. Трогаю жалюзи пальчиком и задумчиво смотрю на парковку. Вон и машина Борюси стоит. Его чёрный Рендж Ровер. Столкнулись с ним уже, возле кофейного автомата. Чуть не обделался, милый! Уже ради этой реакции стоило вернуться сюда.

– Вы знаете, – произношу я на вдохе, и шумно тяну носом воздух, – Я и ушла потому, что влюбилась.

Пётр Егорыч молчит, ждёт. Я бросаю, качнув головой:

– Как школьница глупая... В вас!

Закусив губу, слушаю, как гулко стучит моё сердце. Ва-банк иду. Может, поверит? А, может, раскусит сейчас? И пошлёт...

Пётр Егорыч, поднявшись, встаёт позади. Грузно топает, дышит в затылок.

– В меня? – уточняет неверящим тоном.

Я лишь молча киваю, рождаю ещё один всхлип.

– Ну, что же вас девок-то тянет ко мне, как магнитом? – сокрушается он с усмешкой, – Что Анька вон эта... Карьеру порушила! Моя Лизаветта её так отделала. Ну, не физически, нет, а морально.

– Вот я из-за Аньки ушла, не из-за жены. К жене вас никогда не ревновала. Знала ведь, что вы не разведётесь. Кто я? Всего лишь любовница. А вот к ней, к Анне, – я машу головой, так что волосы падают мне на лицо, – Я ощутила по-бабьи, что к ней вы всем сердцем... Как вы изменились тогда, Пётр Егорыч! Как же мне больно было всё это чувствовать!

Всё, пока всё. Стоит притормозить и не вываливать всё на беднягу. Я делаю паузу, плечи трясутся, как будто я плачу. Прикрываю ладонью глаза и молчу.

Сзади Пётр Егорыч совершает мыслительный акт. Его руки ложатся на плечи. И те перестают дрожать.

– Я же не думал, Лида... Я... Я думал, ты просто так... я же не думал... ты с чувствами...

– Ах, не нужно, Пётр Егорыч, – веду я плечом, мягко убрав его руку, – Я для вас секретарша, не более. Эпизод, один из множества. А вы для меня... Вы для меня стали больше, чем просто любовником.

– Лида, – он дышит в висок, – Лидочка... Знала бы ты, как скучал! Как тосковал по тебе. Да сколько сменилось секретарш, всё искал в них черты твои, да найти не мог. Дураком я был, Лидочка! Что на Анечку эту повёлся. А счастье-то, вон оно, рядом жило. Я не видел, не чувствовал...

Он зарывается носом в мои волосы, ворошит их ноздрями и дышит как тот пылесос. Рука его, лапа точнее... Находит прикрытую платьем, слегка приподнятую лифчиком грудь. Нежно гладит, сжимает.

– Не надо, – веду я плечом, – Ну, не надо...

В дверь стучат. Слышу, как Пётр Егорович тут же берёт себя в руки. Выдыхает так, что у меня все волосы дыбом встают. Вот уж придавит, так и не вырвешься. Возьмёт, так и вскрикнуть не успеешь. Раньше он был крупноват для меня! А теперь и подавно...

Я подбираюсь, разглаживаю волосы. И цокаю каблучками к дверям. Открываю. И вижу Бориса. Лицо его, бывшее хмурым, становится вовсе как камень. Глядит, как ножом полосует.

– Добрый день! – говорю, выходя.

Ох, и весело будет! Уже предвкушаю, как Боренька весь на говно изойдёт. Уже ради этого стоило прежнее место вернуть. Говорят, как ушла, так штук десять сменилось. Наш Егорыч – мужик постоянный. Он ещё пожалеет сто раз, что меня потерял.

Глава 22. Марина

Ближе к вечеру, после работы, я уже собираюсь на встречу с подругами. Лариска сказала, что дресс-код свободный. Говорит:

– Всё равно раздеваться придётся!

Так и не «колется», что предстоит. Но я полагаю, какое-то СПА, расслабление. Оно мне сейчас будет кстати.

Когда уже почти собрана, мама звонит…

Они с тётей Надей, сестрой, моей тёткой, уехали в Турцию. Сейчас, пока там ещё нет жары и солнцепёка, «погреть свои косточки», да погулять. Но, как я полагаю, не только! Мама, с тех пор, как отец умер, так ни с кем из мужчин не сошлась. Хотя, предложения были. Чего уж? Вон и сосед её, одинокий, давно клинья подбивал. Да всё без толку! А тёть Надя в разводе. Но та поактивнее, в плане мужчин. Вот она обещала мне маму сводить в турецкую баню, где банщик «отпарит её хорошенько». Надеюсь, что мама ему надаёт по рукам…

– Мамуль! Я спешу, так что быстро давай. Как дела? – уточняю.

Мама при полном параде. В цветастом наряде и бусах. Куда-то намылились точно! А вот и тёть Надя маячит на фоне, совершает у зеркала грозный начёс.

– Ой, доченька! Как ты там? Плохо слышу тебя! А мы вот с тёткой твоей пойдем, погуляем. Я думаю, дай позвоню, пока она марафеты наводит. Как погода у вас? Сильно холодно?

– У нас хорошо, мам! Апрель, как он есть. А у вас? Солнце светит?

– А то! – улыбается мне прямо в камеру своим ярко накрашенным ртом, – Я вот что хотела спросить. Выбираю подарки… Бориске-то что привезти?

Усмехаюсь. А я и забыла, что мне предстоит прояснить кое-что. Но это уже когда мама вернётся.

– Привези ему палку-чесалку! – предлагаю.

– Да, ну! – мама хмурится, – Давай, лучше чего-нибудь дельное?

– Ну, тогда для потенции что-нибудь, – еле держу в себе смех. Ведь ему пригодится теперь! Раз уж у него «молодость» в самом разгаре.

– Ой, – мама уходит вместе с телефоном в другую комнату и понижает голос почти до шепота, – А что у него, с этим делом проблемы уже?

– Проблемы, мам! Не то слово, какие. Вот я и прошу – привези! – продолжаю смеяться над мужем. Хоть так отомщу…

Мама прониклась.

– Конечно, – прижимает ладони к груди, – Я тогда уточню у местных в аптеке. Наверняка, у них что-то есть. Это ж восточная медицина всё-таки. Может, таблетки, или мазь какую?

– И то, и другое! И можно без хлеба, – машу я рукой.

– Ой, так всё плохо, доченька? – сокрушается мама, – Ну, а что ты хотела? Возраст уже! Износился наш Боренька. Нам-то женщинам, что? А мужчинам сложнее. Сам-то он как? – произносит она, затаившись, чтобы сестра не услышала, – Сильно переживает?

Я, прикусив губу, чтобы не прыснуть со смеху, бросаю:

– Рыдает ночами в подушку. Грозился покончить с собой!

– Да ты что? Ой! – мама в ужасе, рот округлился, – Так, может, его к психологу сводить?

– Кого к психологу? – появляется в кадре Надежда.

– Тёть Наденька, привет! – машу я тётке.

– Здравствуй, красавица! – тянет она телефон, чтобы на меня посмотреть, – Скоро мать твою привезу! Она мне уже все буки забила. Всех кавалеров отвадила.

– Да? – я смеюсь, – Отдыхайте! Пойду я тоже с девчонками встречусь.

– Это дело хорошее! – одобряет тёть Надя.

Я прощаюсь с ними, целую обеих. И тороплюсь «оседлать скакуна», а точнее, таксиста. Сегодня за руль не усядусь. Вдруг Лариска удумала пить?

Приезжаем по адресу. Вижу какой-то салон. Ну, точно! Как я и думала. Это массажный. Значит, подруги решили расслабиться? Что ж, я не против. Давно не давала к себе прикасаться никому, кроме мужа, стилиста и мастера по маникюру. Но это не в счёт.

На входе встречаю девчонок. Они обе взволнованы.

Лариска оглядывает меня:

– Ну, готова? Пошли!

Мы заходим. Внутри очень странный дизайн. Всё какое-то тёмно-лиловое. На стенах висят перья, блёстки. Кабаре, ей Богу!

– Это точно массажный салон? – тычу я в инсталляцию с плёткой.

– Точно-точно! Массажный, – кивает Лариса. И тянет меня за собой.

Мы с Машкой озираемся по сторонам. Когда нас встречает какая-то женщина, в очень красивом халате, я, наконец, расслабляюсь. Ну, вот, массажистка! Хотя… Слишком яркая для массажистки. Те обычно в больничных халатах. А тут? Стиль такой?

– Добрый день! Рада приветствовать вас в нашем салоне «Волшебные грёзы».

Мы все втроём улыбаемся. Ларочка, вынув из сумки конверт, тянет ей.

– О! Чудесно! Сертификат на «Массаж для Королевы». Кто у нас королева? – с такой потрясающе сладкой улыбкой интересуется женщина. Ей бы сниматься в кино, с такими-то данными.

– Ну, – горделиво бросает подруга, – Вообще, королевы все три! Но массировать будут одну. Вот! – она чуть толкает меня в направлении женщины.

Та улыбается:

– Я вам завидую! Гарантирую, вы не забудете этот массаж никогда.

Я сбита с толку:

– А вы? – поворачиваюсь к девчонкам.

– А мы, – изрекает Лариска, – Мы пока посидим, выпьем чаю в кафешке с Машутой. А может, чего и покрепче? Да, Маш?

Машка в ответ пожимает плечами:

– Марин! Это идея Лариски была. Я только скинулась.

– Скинулась? Так, а почему не втроём? – удивляюсь такому повороту.

– Ну, на троих вышло бы в три раза дороже, а так, мы тебя, так сказать, пустим первой, а там уж решим, надо оно нам, или нет. Да, Маш? – вопрошает Лариска у Машки.

– Простите! – решаю я уточнить у той женщины, – А сколько стоит массаж?

Она улыбается:

– Конкретно ваша программа, на час, стоит пятнадцать тысяч рублей.

Мой рот округляется:

– Сколько?! – я чуть не теряю сознание, оборачиваюсь к девчонкам, – Девки, вы что, обалдели? Такие деньжищи! Зачем? Что же там за массаж?!

– Вот и расскажешь потом! – мотивирует Лара, – Всё, давай! А то время идёт.

Я наблюдаю за тем, как подруги уходят. Оставив меня с этой дамой в халате, один на один.

– Пройдёмте за мной? – предлагает она.

Я иду вслед за ней:

– Подскажите… А… массаж будете делать вы? – пытаюсь дознаться.

Ну, что за такой «королевский» массаж будет стоить пятнашку. Что же они меня, при помощи «скипетра» и «державы» отмассируют? Или корону наденут сперва?

– Нет, что вы, – произносит с улыбкой, – Массаж буду делать не я. А Мастер.

– Мастер? – я усмехаюсь, – В смысле… мужчина?

– Конечно, – кивает она, и, увидев моё смущение, добавляет, – Вы не волнуйтесь! Всё будет так, как вы захотите. В этом и состоит задача мастера.

«О, господи», – думаю я, и вхожу в комнатушку. Нет, в комнату! Не менее таинственную, чем всё убранство салона. Здесь большая кушетка и кресло. Раздевалка за шторой, картины на стенах и бра. В целом, очень уютно! Но расслабиться, как-то пока не выходит.

Женщина оставляет меня, со словами:

– Ожидайте. Сейчас Мастер к вам подойдёт.

Я выдыхаю, сижу в ожидании «мастера». Ставлю сумочку вниз, под вешалку. Размышляю, раздеваться ли мне?

– Моя королева уже заждалась? – слышу бархатный голос. От этого голоса волны по телу и пот по спине.

– А… что? – обернувшись, я вижу мужчину. О, боже! Красивый, как бог. Половина лица скрыта маской. Но другая его половина внушает какой-то немыслимый трепет. И рот, изогнувшийся в сладкой усмешке, роняет:

– Прошу!

Он подходит к столу, а точнее, к кровати, с большим полотенцем поверх. Здесь он будет массировать меня, очевидно?

Я до сих пор не вернулась в себя от сознания этого. Тело его… Как с картинки! Массивные плечи и узкие бёдра. Хоть он и в одежде, но брюки и белая майка совсем не скрывают всего. Даже наоборот, будоражат.

– Мне… раздеваться? – бросаю я с глупой улыбкой.

Он улыбается, ртом, так как глаза его скрыты под маской:

– Если моя королева захочет, я готов ей помочь снять одежды.

Я сглатываю:

– Эм… н-нет! Пожалуй, что королева сама.

Блузку и брюки я оставляю на стуле, за шторой. Обернувшись полотенцем, иду к столу.

– Какой аромат предпочитает моя королева? – мастер, он же мой массажист, выбирает масла.

Очевидно, массаж называется «королевским» именно потому, что он называет меня так: «моя королева». Что ж, это приятно! Не скрою. В остальном, это будет обычный массаж…

– Ну, – я задумчиво хмурюсь, не в силах понять, как мне залезть на этот высоченный стол. И ведь никакой подножки нету!

Тем временем, осознав это, Мастер (я буду его называть только так) без слов приближается. И, не успеваю я даже пикнуть, как он легко, точно куклу, сажает меня на кровать.

– Это лишнее, – тянет за лямки мой лифчик.

Я передёргиваю плечами:

– Я сама!

– Хорошо, моя королева, – он чуть склоняет голову, убирая руки за спину.

Получив свободу от его взгляда, ложусь на живот, расстегнув лифчик и уложив его рядом с собой.

Мастер берёт интимную часть моего гардероба, осторожно относит на стул. Я непривычно стесняюсь такого внимания.

– Моя королева предпочитает пожёстче, или помягче? – интересуется он, смазывая руки маслом. Судя по запаху, что-то восточно-миндальное, с привкусом цитруса. Очень приятное, стоит сказать!

– Помягче, если можно, – нервно смеюсь, закрываю глаза и отдаю себя в его руки.

Поначалу массаж происходит стандартно. Шея, плечи, спина, руки и поясница. Приятно безумно! И я уже так бесконечно расслаблена, словно река, утекаю сквозь пальцы. Лежу на волнах, как будто подо мной не кровать, а бескрайнее море. Тому способствует музыка, которая тихо звучит, обволакивает. Руки Мастера впрямь очень нежные, скользкие. В какой-то момент он командует:

– А теперь я прошу мою королеву повернуться на спину.

Нет, это скорее не команда, а просьба. Но я подчиняюсь. Кое-как сумев поместить полотенце на груди. Грудь у меня небольшая, но оттого не обвислая сильно. Так что полотенца хватает прикрыть…

Он становится сзади, в изголовье. Теперь мне не видно лица, только руки, которые нежно массируют плечи и шею. Скользят… Боже мой! Он коснулся груди. Или мне показалось?

Я открываю глаза и отчётливо вижу: коснулся. Полотенце чуть сдвинуто вниз. Не нарочно, наверное? Я поправляю его. Но Мастер бережно отводит мою руку.

– Расслабься, моя королева. Отдайся мне, – шепчет его низкий голос у самого уха.

Я нервно дышу, продолжая лежать на спине. Его руки ныряют под ткань полотенца. Почему я ещё не вскочила с кушетки? Не дала ему по лицу? Отчего позволяю ему себя лапать. Но, господи… Он же не лапает, он…

Мне и стыдно, и совестно! Я надеюсь, что это останется здесь?

Моя грудь в его сильных ладонях твердеет, твердеют соски. Он сжимает мои полукружия, мнёт их несильно. А пальцы… О, господи! Пальцы гуляют по твёрдым, чувствительным точкам, даря удовольствие. Прервать это, значит, лишить себя радости.

«Пятнадцать тысяч», – думаю я. Это стоит того? Ведь маммологии тоже «мнут сиськи», как сказала бы Ларка. Вот она точно знала, что мне предстоит пережить. Какой стыд! И потому умолчала об этом.

Между тем мои груди обмазаны маслом. В соски он втирает особенно тщательно. Так умело, и так ювелирно играя на них, словно кнопочки жмёт, и те в тот же момент запускают какие-то импульсы в мозг.

– Моей королеве приятно? – всё тот же волнующий шепот у самого уха.

На выдохе я отвечаю:

– О, да…

– Тогда я продолжу? – вопрошает он мягко, как будто гипнозом по нервам. Моим успокоенным нервам, по телу, которое жаждет того…

– Д-а…, – отзываюсь, краснея.

Полотенце, которое он убирает с меня, планирует на пол, как птица. Теперь я лежу перед ним полуголая. Груди, которые он только что разминал, напоказ. Охота прикрыться, но Мастер кладёт свою нежную руку ко мне на живот. Его ладонь занимает весь мой живот. Запястье касается трусиков…

– Ты прекрасна, моя королева! Ты восхитительна!

Он и впрямь пожирает меня, смотрит пристально сквозь эту маску. Я знаю, он смотрит! От этого стыдно и сладостно. Боже ты мой…

Когда он берётся ласкать мои ноги… Теперь я могу называть это ласками! Я развожу их, под нежным давлением смазанных маслом ладоней. Рука его скользит по внутренней части бедра, придвигаясь всё ближе и ближе к тому местечку, которое скрыто под тканью трусов. Каждый раз его пальцы замирают у самой кромки трусиков. Словно не решаются рушить преграду. Но в какой-то момент…