Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 31. Лида

Пётр Егорыч не тот, это видно! Раньше ему не мешал, ни рабочий процесс, ни звонки телефонные, ни атмосфера. Теперь он «гарцует» уже вне работы. Утверждает – так лучше стои т. А стоит у него от виагры, а не от меня. Обидно немного, но в этом моей вины нет. Виноват только возраст! Как говорится, инструмент износился.

Зато теперь не количеством единым, а качеством лучшим берёт. И берёт так, с умом, с расстановкой! Для этих целей снял номер в отеле. Здесь и кровать, и клубника со сливками, и брызги шампанского. Всё, как в кино…

Мы лежим, после секса. Егорыч вздыхает, обняв.

– Лида, Лидочка, душа моя, сладость моя!

Я мурчу от блаженства. В первую очередь ещё и потому, что подобные нововведения никак не меняют размера моих «чаевых».

Веду ноготком по его животу:

– Пётр Егорыч? – я даже в постели на «вы». И ему это нравится.

– Мм? – отвечает расслабленно.

– Я вот думаю, – иду осторожно, чтобы не «споткнуться», – Чего мы в отеле? Здесь разные люди. Увидят ещё.

– А где? – выдыхает он тихо.

Я пожимаю плечами:

– Действительно, негде. Не у меня же? И уж точно не у вас.

Он смеётся, отчего весь колышется.

– Пётр Егорыч? – бросаю с обидой, – А может, квартиру купить?

Он замолкает, но колыхания длятся.

Я тороплюсь уточнить:

– Я не прошу! Не себе. В смысле, нам, – и сажусь, вынырнув из-под его медвежьей лапы. Грудь не стараюсь прикрыть, ведь ему она нравится, – У меня просто знакомая давняя, свою квартиру в новостройке на продажу выставлять собирается. Вот я и подумала, вы купите, и будем мы там с вами видеться. Я уют наведу! А потом продадите, если уж…, – я притворно вздыхаю, рождаю малюсенький всхлип, – Если я вам надоем.

– Ой, ты ж моя! – поднимает он руку, опять приглашая прижаться к нему.

Я жмусь к его мягкому, крупному телу. Ну, точно как морж…

Тем временем Пётр Егорыч думает. О чём повествует тот жест, когда он потирает усы большим и указательным пальцем. Но что-то уж долго он их потирает…

И я опасаюсь, что план провалился. А было бы здорово! Выкупить у Борьки нашу квартиру. И снова вернуться туда. Какая мне разница, в самом деле, кто хозяин? Пока мы с Петром Егорычем спим, то хозяйкой буду я. А там уж, посмотрим… Вдруг мне удастся прибрать нашу хатку к рукам?

– Ну что ж, – изрекает он, наконец, – Идея совсем неплохая. Надо обдумать! С одной стороны, я ничего не теряю. С другой, у меня как раз деньги свободные, всё думал, куда их вложить.

Мне так охота ему рассказать о квартире. Нахвалить её всячески, чтобы отпали сомнения. Но я торможу свой позыв! Ведь всё должно выглядеть искренне.

– Там соседи хорошие, тихие. В основном молодые, так что не любопытные в принципе, – говорю приглушённо.

– Угу, – отвечает он глухо, и я продолжаю наглаживать круглый живот. Мой палец, нащупав пупок, словно рытвину, проворно ныряет туда ноготком.

Пётр Егорыч даже не чувствует! Он не боится щекотки. Ведь кожа у него, ну точь-в-точь, как моржовая. Толстая, грубая, с жёстким покровом из светлых волос.

– Давай так, – говорит, – Тебе нравится?

Я, лениво зевнув, отвечаю короткое:

– Что?

Егорыч, прижав меня правой рукой, добавляет:

– Квартира.

– Ааа, – вспоминаю я, точно забыла, о чём речь вела, – Да, конечно! Хороший район, планировка. Я была у неё пару раз, в гостях.

– Ну, и отлично! – сжимает рукой моё плечико так, словно вот-вот сломает, – Тогда ты займись, а я денежку брошу на счёт. Мне же некогда, Лидочка, знаешь?

Я усмехаюсь, изо всех сил подавляя в себе желание, выскользнуть из его рук и запрыгать на этой кровати от счастья.

Мне ли не знать, что он занят? Да я вечно делаю всё, что пристало ему! Выбираю подарки его детям, букеты его Лизавете, рестораны бронирую, куда он ходит с женой и друзьями. Даже в ущерб своим собственным тайным желаниям, собираю его в дальний путь. На Мальдивы, опять же с семьёй, отправляла. В санаторий путёвку брала. По речному круизу его супругу с подругой возила. Это в качестве подарка от мужа. Знала бы сама Лизавета, что это всё – я. Хотя, я уверена, знает… Смирилась. Решила – так проще. А вдруг у неё у самой есть любовник?

Моя рука, лениво лежащая на животе у Егорыча, ощущает пожатие. Он накрывает своей, говоря:

– Ну, приголубь своего благодетеля? – и ведёт её вниз.

Член не то, чтобы твёрдый. Виагра ещё не истратилась, видимо? Но я принимаюсь ласкать, нежно трогать, и жёстко водить. И, поймав его взгляд, тороплюсь подключить к рукам губы. От природы они у меня очень пухлые! И я знаю, что каждый мужик, посмотрев на мой рот, представляет себе это действо…

– Ууух, – выдыхает Егорыч, раскинувшись на постели, как огромная жирная мега-звезда.

Всё хорошо! Даже слишком. Но только есть один маленький злобный нюанс. Борюсик меня беспокоит в последнее время. Недавно звонил, угрожал, что расскажет гендиру о наших с ним «тёрках». Я думаю, он блефовал с перепоя? Ну, какой ему прок говорить? Ведь он дорожит своим местом директора, знаю. Держится так, что захочешь – не сдвинешь. А тут подставляться, ещё добровольно? Сомнительно как-то. Но всё же боюсь…

Причём, ощущаю с какой-то обидой и злобой, что боюсь не столько за себя. За него! Ну, что мне Егорыч устроит? Объявит бойкот? Ну, признаюсь. Скажу, повелась от тоски. Одиночество бабское – злая беда! Вы же, Пётр Егорович, не захотели? На Анечку глаз положили. А мне-то что делать? Скрывала чего? Ну, боялась, побрезгуете мною. Я теперь Пётр Егорыч, без вас свою жизнь и представить боюсь…

Да разве то – жизнь? Без ваших рук загребущих? Без вашего тела пузатого? Да без ваших усов, что следы оставляют повсюду, как щётка. Нет, Пётр Егорыч! Умру я, как пить дать, умру.

А вот Борька… Ему-то что выдумать? Как объяснить этот финт? Объедки с барского стола подбирал? Ну, допустим! Да только Егорыч его устранит да унизит попутно. Просто из принципа. Он – конкурент. Он – моложе. Он – крепче. Он пока без виагры обходится! Сам.

Приводя в «боевую готовность орудие боя» гендира, я с тоской замечаю, как сильно скучаю по Боре. Ведь, если звонил, значит, чувствует что-то? И глупая мысль о том, что я изменяю ему таким образом… Что Боря был прав. Что я – шлюха! Терзает мой разум и ноет в груди.

«Да пошёл ты», – гоню её мысленно. К чёрту! Ведь я предлагала простить. Не простил. Ты квартиру продал, лишь бы выгнать меня. Ты ударил меня по лицу! Ты – скотина…

Слёзы текут, утопая в густой поросли лобковых волос. Егорыч тихонечко стонет и ловит рукой мою руку.

– Иди сюда, девочка! – тянет меня на себя.

Я «седлаю» его. Он, заметив в моих глазах слёзы, бросает, нахмурившись:

– Плачешь?

– От счастья, – шепчу, вытирая лицо. И вбираю в себя его член жарким телом.

Глава 32. Марина

Уваров позвал в ресторан. О, нет! Это не романтический ужин. Это – деловой обед. Бизнес-ланч. Правда, в ВИП зоне. Ибо такие, как он, светиться не любят. Так что зал очень маленький, стол на двоих, и окошко по правую руку.

Я заказала «Обед № 3»: грибной суп-пюре, рис с овощами и курицей, а также салат из морских водорослей.

– Чай принесут чуть позднее! – учтиво кивает официантка.

Уваров взял первый набор, самый жирный и самый увесистый. Там красный борщ, мясо с картошкой, а также салат «Оливье». На здоровье!

– Итак, – говорю, излагая ему вкратце проблему Алисы.

Я говорю о вражде между девочками. О том, как его дочь подожгла волосы той, кто обидел. А та в свою очередь, вырвала у Алисы из уха серьгу.

Уваров как столб, непробиваемый, кажется. Ни единый мускул не дрогнул у него на лице, пока я говорила. Я даже слегка приукрасила! Сказала, что у Маши Козловской был шок. А его дочь истекала кровью от порванной мочки.

Уваров глядит равнодушно и прямо в глаза.

– С Козловским я сам побеседую, в это не суйтесь, – бросает, когда нам приносят обед.

Звучит угрожающе. Я уточняю:

– Вы… решите вопрос по-мужски?

Он кивает, слегка усмехнувшись. Но мне этого мало.

– Кулаками? – роняю.

На что он прекращает жевать. Отложив ложку в сторону, смотрит в упор:

– Я похож на человека, решающего вопросы таким образом?

Я невольно веду по нему изучающим взглядом.

– Не похож, но…

– Приятного аппетита! – он опять принимается есть.

Мне неловко сидеть напротив него и поглощать свой обед. Но никуда не денешься. Взяв паузу между супом-пюре и вторым, я решаюсь спросить:

– А какие у вас отношения были с матерью Алисы?

Лицо напротив меня каменеет. Вокруг никого, только мы. И мне на мгновение кажется, что Уваров сейчас опрокинет обеденный стол, вскочит на ноги и жестоко поднимет меня за грудки.

Но он лишь рычит, бросив хлеб в рот, словно в топку:

– А какое это имеет значение?

– Огромное! – я пожимаю плечами, – Мне нужно составить анамнез, чтобы понять истоки проблемы.

– Мы не в больнице, – произносит он хмуро. Пока я сидела, он съел и второе. Прикончил салат. Заказал второй сет, чуть менее калорийный…

– А я и не врач! – я вздыхаю.

– Вот именно, – соглашается Уваров.

– И, тем не менее, – я ковыряю салат из зелёных водорослей, – Если я не буду знать всей предыстории, я не смогу вам помочь.

– А вы постарайтесь, – усмехается холодно.

– Алиса довольно закрытый ребёнок. Оно и понятно! Посттравматический шок, – говорю, – Позвольте спросить, я надеюсь, что это хотя бы не тайна? Как именно умерла её мать?

Уваров становится мрачнее тучи. Брови сдвигаются, взгляд обретает оттенок… Как он там назвал этот цвет? Сизый ворон? Ему подходит, уж точно!

– Несчастный случай.

– А именно? – требую я.

– На машине разбилась, – сдаётся Уваров, – Они ехали вместе с Алисой. Насколько я понял. Со встречной пошёл на обгон некий парень, а мать Алисы уходила от столкновений. И угодила в кювет.

– Так они… были вместе? – шепчу я, не в силах поверить.

Нет, я слышала об аварии. Но полагала, Алисы там не было. Как же она уцелела?

– К сожалению, да, – отвечает Уваров, глядя куда-то в окно, – Алиса сидела на заднем. И только это её спасло. Машина трижды перевернулась. Её мать шею сломала. Так что не мучилась.

– А Алиса… она находилась в сознании? – тихо роняю, от страха ладони вспотели и руки дрожат.

– Да, – он кивает, – В сознании. Её зажало между сидениями, и она не могла сама выбраться. Таким образом, ей пришлось ждать спасателей час.

– Час?! – восклицаю я.

– Они были за городом. Это на трассе случилось, – переведя тяжёлый взгляд на меня, добавляет Уваров.

– О, господи! Ужас, какой, – потрясённо шепчу. Представляю себе во всех красках, как зажатая между сидений, и, наверняка раненая, и до смерти перепуганная девочка, ждёт спасателей в той же машине, где уже умерла её мать.

Салат застревает в горле. И я не могу проглотить. Тут как раз чай приносят.

– Зелёный для вас, и чёрный для вас, – официант ненамеренно путает чашки.

Уваров, взглянув на мою, говорит:

– Я такое не пью!

– Между прочим, это очень полезно, – я подвигаю к себе, а его, с чёрным чаем, толкаю поближе к тарелке.

Он, сытый и даже слегка оттаявший вроде бы, откидывается на стул. Тот скрипит. Пиджак он повесил на спинку, рубашка совсем не скрывает объём его тела. Мне как-то неловко быть с ним в одной комнате. Так близко, в подробностях видеть его. Но я не могу не смотреть! На лицо, кожа которого словно поверхность луны, вся неровная. На широкие губы, которые, мне кажется, не умеют улыбаться совсем. На ладони, держащие чашку, на взгляд…

– Могу я спросить и ещё кое-что? – я решаюсь.

– Рискните, – парирует он.

– Как давно вы знакомы с Алисой? – смотрю на него, ожидая ответ.

Уваров шумно вдыхает:

– С момента аварии.

– Как? – удивлённо шепчу, – Вы не знали о том, что она существует?

– Я знал, – отвечает, – Просто я соблюдал уговор.

– Какой уговор? – я пытаюсь понять.

– Это личное, – хмуро бросает.

«Ну, хоть как-то продвинулась», – думаю я.

– Как бы там ни было, – возвращаю себе деловитый настрой и сцепляю ладони в замок, – Вам необходимо прислушаться к просьбам Алисы. Она говорит, что в другой школе, где она раньше училась, у неё были друзья. Алиса имеет проблемы в общении, так что в чуждой среде замыкается и напрочь блокирует навык.

Уваров в ответ подаётся вперёд, опираясь на локти, роняет:

– Так разблокируйте его.

– Я пытаюсь, – киваю.

Он достаёт из кармана висящего сзади пиджака пачку сложенных купюр. И одну из них молча бросает на стол. Я понимаю, что тут – за меня, за него, да ещё чаевых выше крыши.

– Я сама могу за себя заплатить, – говорю и тянусь за сумочкой, висящей также на спинке.

Он хмыкает:

– Не сомневаюсь.

– И напоследок, – торопливо роняю, – Я бы хотела спросить, что именно вас беспокоит? Ну, в общении с Алисой. Отсутствие близости, невозможность найти компромисс, или же…

– Никакого общения нет, в том-то вся и загвоздка, – с неприятной усмешкой, прерывает меня «пациент».

– Как… Вы совсем не общаетесь с дочерью? – я пожимаю плечами, – В… таком случае я не смогу вам помочь.

– Я изначально ставил под вопрос уровень вашего профессионализма, – качает он головой. Издевается, гад!

– Вы не можете судить об уровне моего профессионализма. Вы меня даже не знаете! – защищаю себя.

– Мне хватило того, что я видел, – берёт он пиджак. Поднимается, снова заставив меня ощущать свой малюсенький рост и свою беззащитность.

– Зачем же тогда, позвольте спросить, – я тоже встаю, поправляю рукав, – Вы обязали меня разбирать ваш исключительный случай?

Слово «исключительный» я говорю преувеличенным тоном, специально. Ибо ничего исключительно тут нет! Есть отец, которому было плевать на то, что где-то у него растёт дочь. Есть дочь, которая, вероятно, понятия не имела о том, кто её настоящий отец. И теперь они вместе. Но порознь. У неё никого не осталось! У него? Я не знаю пока…

Уваров, подняв подбородок, глядит на меня сверху вниз. С его ростом быть выше во всех отношениях просто. И взгляд снисходительный ровно стекает по мне от лица и до самого пола.

– Ну, – пожимает плечом, – Что ещё можно взять с вас в расплату?

Я застываю на месте. Не зная, оскорбиться мне прямо сейчас и уйти. Или спросить у него: «А какие варианты?». Моё самомнение тут же сжимается в маленький гулкий комок. Он ведь только что чуть ли не прямо сказал, что и взять-то с меня больше нечего. Оглядел, сделал вывод. Что я… никакая?

Нет, чисто гипотетически, если бы он предложил расплатиться иначе, я бы, конечно, не стала платить. Более того! Я бы ровно сейчас оскорбилась и плеснула ему в лицо остатки зелёного чая. Но так, прямым текстом… Мол, что с тебя взять?

Ощущаю себя хуже некуда. Старой. Никчёмной. Уродливой. Маленькой. Толстой. Всё сразу! И даже туника от модного бренда. И стильный браслет на руке, не способны спасти положение.

Вероятно, такие, как он, обращают внимание только на юных нимфеток? У которых ноги от ушей, а волосы, как лошадиная грива. Уж если мой Борис соизволил налево пойти, значит, и вправду, я так безобразна и очень стара.

– Всего доброго, – равнодушно бросает Уваров.

В ответ я киваю, молчу. Даже фраза, которую я повторяла, как мантру: «Ты прекрасна, не сомневайся в этом никогда», – теперь кажется просто притворством. Чего не скажешь за деньги? А бесплатно такое в свой адрес я не слышала очень давно.

Глава 33. Борис

Я уже почти перевёз все вещи, в том числе кое-какую мебель, на новое место. Снял студию. Небольшую, поближе к работе. Риелтор сказала, что покупатель нашёлся уже. Так быстро! А главное, вовремя. Маринка как раз подала на развод. Глядишь, деньги на счёт упадут, передумает?

Подъезжаю, паркуюсь. Мой джип здесь, наверное, самый крутой. Ну, хоть где-то я – самый! А вообще, у меня теперь нет лишних денег ему на парковку. Экономить решил. Буду копить, пока «завис в воздухе». По хорошему, мне бы вернуться к Маринке. Просто взять и приехать с вещами. Имею право, в конце-то концов! Но я пока жду. Жду удобного случая. Дам ей время одуматься. Просто хожу иногда…

У подъезда фигурка на лавочке. Дождь перестал. Пока я ехал, хлестал как чумной! И девушка держит открытым зонт. Видно, сидит тут давно? Я со спины узнаю её. Лида?

Обхожу. Точно, Лида! А что она делает здесь? Вид несчастный, промокший. Ноги в ботинках поджаты под лавочку, возле которой противная грязь.

– Как ты узнала мой адрес? – первое, что я решаю спросить.

Она пожимает плечами:

– Следила.

– Следила? – повторяю почти по слогам.

– Ну, – формулирует Лида, – На такси как-то раз за тобой увязалась. И увидела, как ты заходишь сюда.

– Ну, ты даёшь! – говорю, – И зачем?

Она игнорирует этот вопрос. Передёргивает плечами. Похожа сейчас на воробышка. Забавного, мокрого, но до безумия милого.

– Только вот квартиру не знаю, потому и сижу. А у вас тут народ какой-то злобный. Хоть бы кто домофонную дверь открыл.

– И давно тут сидишь? – ощущаю теперь, что она в моей власти.

Пришла извиняться? Конечно! Соскучилась, видимо? И в груди так приятно томится знакомое чувство. Моя. Ты – моя…

– Час примерно, – отвечает Лида. Заправляет за ухо влажную прядь.

Я машу головой удивлённо:

– Ну что ж, проходи! Покажу тебе, где я теперь обитаю.

Даю руку ей, помогая подняться, минуя большую и грязную лужу. Она закрывает свой зонт. В подъезде светло. Затхлый запах. Но лифт в рабочем состоянии. Правда, не чета тому, где я жил…

Наверх едем в молчании. Лида смотрит себе под ноги, кусает губу. Вид у неё виноватый, а я размышляю – простить, или нет?

Мы внутри. В моей новой квартире.

– Дорого стоит? – интересуется Лида.

– Сойдёт, – говорю, – Проходи. Я тебе чаю горячего сделаю. А не то заболеешь.

Лида, разувшись, проходит. Под плащиком свитер и юбочка в тон. И как она умудряется выглядеть так? Ведь что ни одень на неё, будет секси! Вроде и юбка простая, и свитер растянутый. Причёска взъерошена, макияжа ни капли. А чувство такое, что супермодель ожила. Что там супермодель? Клаудиа Шиффер и Синдия Кроуфорд ей и в подмётки не годятся.

«И эту женщину я имел», – сладкая мысль не даёт мне покоя. Ведь она сейчас здесь? Так, зачем?

Я молчу, позволяя ей собраться с мыслями. Пускай сама начинает! Мы уже достаточно ссорились с ней. Сколько можно? Делаю чай, бросив в чашку пакетик, залив кипятком. Ставлю её рядом с Лидой. Себе тоже делаю.

Сев напротив неё, говорю:

– Есть печенье, достать?

Она коротко машет:

– Не надо. Борь! Я хотела сказать кое-что очень важное.

Моё сердце колотится так, что приходится громко шуршать упаковкой от сахара, чтобы его заглушить. Вдруг, услышит?

«Неужели беременна», – теплится мысль. Хотя! Будь это так, это была бы катастрофа. Но отчего-то мне хочется, чтобы она залетела. Сказала: «Я буду рожать. Я хочу этого ребёнка, даже если ты против».

– Слушаю, – тихо кивнув, начинаю пить чай.

Лида не пьёт, только руки озябшие греет. Тонкие пальцы с аккуратными ноготками, обхватывают чашку, смыкаются спереди. Я отвожу жадный, жаждущий взгляд. Эти руки дарили такой несравнимый восторг… Ах, если бы только лишь мне!

– Я расскажу по-порядку, иначе ты не поймёшь, – говорит, начиная рассказывать, – Он приставал ко мне ещё тогда, когда я только пришла, в первый раз. Но я тогда умудрилась его отшить! Не знаю, как. Просто, видимо, он на другую переключился. А теперь вот… Не знала, что он до сих пор меня хочет. Я думала, это прошло! Столько времени минуло. Только вот… Он заподозрил, что мы, ты и я, были вместе. Людская молва, чтоб её! Говорит: «Если так, то я его к чёрту уволю». Я стала протестовать! Заверяла его, что ничего между нами и не было. Только, мол, флирт, и не более. Ну, а он говорит мне: «Раз так, то тогда ты моя, я сказал». А потом…

Лида плачет, прижав подбородок к груди. Я не вижу её больших глаз, так как пряди волос заслоняют лицо от меня. Она ставит чашку на стол. Вытирает глаза рукавом, продолжает:

– В общем. Он принудил меня! Угрожал, что иначе уволит тебя. И меня заодно. И не будет карьеры нигде, так как все предприятия будут знать правду.

– К-то? – заикаясь, шепчу я в ответ. Хотя знаю его. Но хочу, чтобы Лида сказала.

Она поднимает глаза:

– Пётр Егорыч.

Я смотрю в её влажные большие глаза, и не могу поверить. Ведь только что я и сам чуть не уверовал в это. Но я поверил, что Лида… сама.

– То есть, у вас уже… было?

Она закрывает глаза, словно тошно, сглотнув, отвечает:

– В первый раз он меня изнасиловал. А потом пригрозил. И теперь я должна…

– Подожди! – говорю, выставляя ладони, – Ты ничего не должна! Ты же можешь уволиться, Лид?

– Не могу, – шепчет она, мучительно глядя.

И безумство, тоска, нестерпимая нежность к ней, тянут меня, как магнитом. Я подхожу к ней вплотную. Но, отодвинув стул прочь, опускаюсь на пол, на колени. Беру её нежные щёки ладонями:

– Девочка моя, ну, что же ты наделала? Ну, зачем, а?

Она тихо плачет и дышит отрывисто, всхлипами:

– Я просто хотела… Я просто боялась, что он может тебе навредить. Он был так взбешён! Мне пришлось ему сказать, что я ничего к тебе не чувствую, Боренька. Что я любила его, потому и ушла.

– О, боже ты мой, – не могу я поверить.

Её влага течёт по моим тёплым пальцам. В голове суета! Как же быть?

– Ты не должна…, – стиснув челюсти в бессильной злобе, бросаю, – Ты не должна была, Лид!

– А что мне было делать? – накрывает она мои руки своими, – Просто сказать ему: «Да, это правда»? Да, я любила, люблю и, наверное, буду любить Дорофеева? А вы, Пётр Егорыч, идите к чертям?

Боль так сильна, что я просто мычу, утыкаюсь лбом в стол и страдаю. Лида, убрав мои руки со щёк, принимается их целовать:

– Ты прости меня, Боренька! Ты не верь, что говорят про меня. Я – плохая, такая плохая! Но я никого, никогда не любила так сильно…

В сознании мутно. Мой разум даёт резкий сбой. Я хватаю её, поднимаю, тяну на себя. И целую взасос. Эти губы! О, господи. Этот её аромат будоражат сильнее виагры… Как я мог быть так глуп? Ведь она – это всё, что мне нужно!

Этот секс после долгой отсрочки, как первый глоток свободы после срока в тюрьме. А ведь всё это время я точно был, словно в тюрьме. Сам себя посадил, сам приговор себе вынес. А всего-то и стоило, что подпустить, допустить, дать нам шанс! И всего этого не было бы…

– Я решил, – говорю, глядя вверх.

Потолки здесь достаточно низкие. Люстра с кучей огней создаёт атмосферу.

Лидочка лежит рядом со мной на разложенном диване. Мы даже постельным его не застелили. Так, плюхнулись! Ноги сплели. И от страсти, нахлынувшей вдруг, всё казалось каким-то несбыточным, сказочным. И эта квартира, чужая, пока непривычная мне. И она, моя девочка, страстная, нежная, пылкая…

– Что? – тихо шепчет её голос, осипший от стонов. Зато здесь можно смело стонать! Здесь соседи не станут стучать по батарее. Здесь все ведут себя так… Так несдержанно.

Я нежно глажу её по бедру, которым она придавила меня. Лицо моё у неё на груди, точнее, между искусанных мною грудей. Член опал, но мне хочется снова…

– Я завтра же пойду к нему и уволюсь. И ты уволишься! Расторгну договор о продаже квартиры. И будем жить вместе. Поняла? – озвучив этот свой план, я понимаю, как всё было просто. Чего я так усложнял? Сам себе усложнил! И не только себе, но и ей…

– Милый мой, так нельзя, – шепчет Лидочка, пальцы её у меня в волосах так приятно кружат, так неспешно ласкают…

Я сжимаю её:

– Почему?

– Ты не понимаешь, Боренька, – отвечает она, – Пётр Егорыч, он только с виду такой добродушный. На самом же деле он – страшный человек! Говорят, что любовник жены пропал без вести.

– Да ты что? – поднимаю глаза на неё. Наши губы встречаются. Лида истово шепчет мне в губы:

– Я не хочу потерять тебя снова.

– Ты никогда, слышишь, – сжимаю в объятиях свой незаконный трофей, – Никогда не потеряешь меня больше. Так и знай!

Мы опять обнимаемся, словно дорвались. Словно всё прахом пошло. И семья, и работа, и все, кто препятствует нашей любви, нашей близости.

– А что же делать теперь, Лид? Как же быть? – говорю, пребывая в прострации.

Она снова играет рукой у меня в волосах:

– Жить, любимый. И ждать! Я придумаю что-нибудь. Я скажу, что беременна, слышишь? И он сам… Он отпустит меня! Или скажусь больной, например. И тогда мы уволимся вместе. В конце концов, ему надоест. Он ведь у нас – человек переменчивый.

– Господи, боже! – я прячу лицо у неё на груди, – Это всё я виноват! Я! Я! Я!

– Нет, – шепчет Лида, опять прижимаясь губами к губам, – Я пришла, я хотела быть ближе к тебе, я не знала…

– Убью его, – крепко сжав зубы, шепчу.

– Глупый мой, – говорит, – Ты не вздумай! Он не должен узнать, что мы вместе. Никто не должен узнать. Пока не придёт время. Слышишь?

Лида кладёт своё жаркую руку ко мне на лицо:

– Поклянись! Самым дорогим, что у тебя есть, поклянись.

Я улыбаюсь, ловлю её взгляд. А ведь эта запретность, она будоражит! Словно мы возвратились назад, в наше общее прошлое. Когда наш роман начинался вот также, порывисто, сладко. Колени дрожали, и страх поражал все инстинкты. Оставался один лишь! Желание быть её частью, войти, обладать…

– Если самым дорогим, это значит, тобой. Я не буду клясться тобой. Я собой клянусь, слышишь?

Она улыбается, глаза её блестят в полутьме этой комнаты.

– А здесь впрочем, даже уютно. Уютнее, чем у маман!

– С милым рай в шалаше? – поддеваю.

Она отвечает, ныряя рукой между тел:

– С милым рай всюду! Я это только теперь поняла.

И мы снова целуемся, снова ласкаем друг друга. И я, о чудо! Опять поразительно крепок и снова готов.

– Милый, милый, о да, – шепчет Лида.

Любовь. Это точно любовь. Никогда и ни с кем я не чувствовал это так остро.