Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Я вдыхаю. Почувствовав, как подушечки пальцев коснулись моей нежной плоти сквозь ткань. Ещё и ещё раз. А там… всё набухло как будто. И ждёт. И томится! И жаждет касаний.

– Моей королеве приятно? – его хриплый голос опять вынуждает меня прошептать.

– Н-да…, – тихо-тихо. Так стыдно! Но так бесконечно желание дать ему власть надо мной. Хотя я – королева! А он подчиняется мне. И стоит мне только сказать, как он прекратит меня трогать и гладить. Только я не скажу, не скажу…

– Тогда я продолжу? – опять вопрошает, опять вынуждает меня отвечать. Словно пытает меня. Словно хочет услышать отказ. Только я позволяю кивком, так как сил отвечать уже нету…

Мастер опять становится в изголовье. Но в этот раз он наклоняется ниже, достав моего живота. Его пальцы ныряют под край кружевного белья. Мой отчаянный вздох не препятствует этому. И в момент, когда я открываю глаза, уцепившись за сильную руку, подушечки пальцев ложатся туда, где таится мой стыд…

Он не гладит, не мнёт, просто давит тихонько. Отчего по моему животу, по бёдрам моим, по всему моему скользкому от масла телу, ползут непривычные волны истомы.

– Моей королеве приятно? – его жаркий шепот у самого уха.

Он снова чуть давит, и створки расходятся. Я ощущаю, как палец его угождает туда… Но не внутрь, а снаружи, как будто исследуя плоть, сокрушая мой внутренний импульс прервать это действо.

– Моя королева прекрасна в момент возбуждения, – шепчет он снова.

А я выгибаюсь зачем-то, и бёдра расходятся в стороны. Боже ты мой! Что же это…

Его пальцы скользят между складочек нежно и бережно. Чужая рука, этот сильный мужчина. Он трогает там… А я? Я…

– Я хочу посмотреть на мою королеву, – не просит, а требует он.

И я! Вот же чудо. Опять подчиняюсь. На сей раз, позволяя ему снять трусы.

«Чтобы не перепачкал», – тут же нахожу объяснение этому. Мастер становится с той стороны, где ему лучше видно промежность. Которую он уже смазал волнующим маслом. Оно согревает? Или я так горяча?

От взгляда его, от присутствия этого. От всего, что творится со мной прямо здесь и сейчас… Мой мозг выключается! Похоть блокирует разум. Я никогда… я ещё никогда не хотела так сильно.

– Это божественно, услада для взора Мастера, – хриплым голосом он произносит, а взглядом ещё продолжает меня изучать.

Я лежу, отвернувшись лицом от него. Грудь обмазана маслом, торчит. Соски светятся. А между ног у меня возрождается нечто доселе забытое, жаркое, зыбкое, словно болото, в которое я угождаю. Безумная топь! Только в ней не вода, в ней кисель. Сладкий, тягучий кисель! От которого хочется только стонать и метаться…

Пальцы мои принимаются жать полотенце, когда его руки опять начинают массировать плоть. Одной рукой он ласкает меня между ног, а второй очерёдно, волнующе трогает груди с сосками. Я сама не заметила, как распласталась под этими ласками. Ноги вразлёт, спина выгнута, словно я – кошка, которой приспичило прямо сейчас.

– Моей королеве нравится то, что с ней делает Мастер? – склонившись ко мне, шепчет он.

– Да… О, боже! Да…, – выгибаюсь навстречу. Когда в самом дне живота начинает пульсировать, снова и снова…

Когда накрывает, и… крышу срывает… Я громко кричу, извиваюсь на этой кровати. Окончательно забыв, где именно я нахожусь. Кто со мной это сделал! И что происходит вообще в моей жизни на данный момент…

– Аааа! Мммм…. Ооооо, – исхожу я последними спазмами. Боже мой! Масло повсюду. Или это не масло? А смазка… Моя.

Получив удовольствие, сродни которому было лишь раз в моей жизни, давно… Я бессильно валюсь на кровать. Полотенце съехало, сил не осталось поправить его. Но мой мастер, мой джин, мой целитель. Он здесь! Он меня не покинул. Он смотрит, всё также впивается взглядом в меня. В моё лицо, в моё тело. Как будто питается этим моим удовольствием, которое сам же мне и подарил…

– Моя королева так великолепна в момент оргазма, – дальше следует стон, и он трогает жаркой ладонью себя между ног.

Там заметная выпуклость. Боже! Я поднимаю глаза к потолку:

– Простите… Я…

– Тшшш, – вторая ладонь его гладит меня по волосам.

Он берёт полотенце в кулак, начиная меня вытирать. Сверху до низу. Я, как ребёнок, влекомая им, поднимаюсь, сажусь, а затем опускаюсь на коврик. Наконец, когда всё моё тело уже вытерто, и следы недавнего оргазма уничтожены, я порываюсь одеться.

– Моя королева позволит? Я сам принесу ей одежду, – произносит мой Мастер. Затем исчезает за шторой, приносит бельё, помогает надеть.

Я изучаю его. Он достаточно молод. Лет тридцать пять – тридцать восемь, на вид. И красив, по-мужски.

Он приносит мне блузу и брюки. Когда одежда на мне, я беру свою сумочку. И ощущаю какую-то смесь сожалению, слабости, радости, грусти…

Он берёт мою руку в свою и подносит к губам:

– Ты прекрасна, даже не сомневайся в этом никогда.

Чуть покачнувшись на носочках, я опускаюсь на пятки. Моя обувь осталась снаружи, у двери сей комнаты. Комнаты, где я только что кончила. Бурно, безумно, убийственно! Комнаты, где только что родилась…

Покидаю салон я с какой-то блаженной улыбкой. И лёгкость такая, что хочется взять и взлететь. Девчонок я нахожу через дорогу, в кафе. Они мне истошно машут! Так что не увидеть их невозможно.

– Ну, что? – хором требуют Маша с Ларисой.

У них на столе недоеденный «Цезарь», второе, лаваш и вино.

Я понимаю, что плачу, когда Машка бросает:

– О, господи! Марин! Он что… он тебя… изнасиловал?

Лариска, услышав такое, бледнеет:

– Я сейчас же пойду и устрою им там!

Я хватаю подругу за руку, мотнув головой.

– Девочки, – шепчу, так как голоса нет, – Девочки…

– Что? – пригибаются обе.

А я, отпустив себя, плача сквозь слёзы, шепчу им обеим:

– Спасибо за всё.

Глава 23. Борис

Я не оставил попыток вернуться в семью. По крайней мере, держу руку на пульсе. Ведь это – и мой дом! И я хочу появляться здесь на правах постояльца.

На сей раз не только я изъявляю желание. Уже на пороге, войдя, замечаю обувку. Сыно вья. Невесткина. Внучкина. Оставляю свою рядом с ними. Выдыхаю и думаю, как бы себя повести. Появиться с улыбкой? Или подавленным? Не хочу, чтоб жалели! Потому выбираю нейтральный вариант.

Сын стоит на балконе. Сквозь шторы я вижу его одинокую спину. Раньше вместе курили. Хоть мать, точнее, Маринка, никогда не одобряла подобных привычек! Сейчас она вместе с Татьяной сидит на диване и обсуждает сериал. Или что у них там на повестке?

Катюша, увидев меня, бросает Маркизу. Та, с облегчением выдохнув, ныряет в диванную щель.

– Дедуська пьисёл! Дедуська! – бежит ко мне наше чудо.

Ручонки такие махонькие, но цепкие. Пальчиками цепляется за ворот моего свитера и повисает на мне. Я, подхватив её снизу, качаю на руках. Уже и не выдержать, всё тяжелее и тяжелее становится! Но я изо всех сил стараюсь, чтобы ей было весело и смешно. А она смеётся и тычется носом в меня, как жучок…

Жена и невестка уже замолчали и смотрят с укором. Когда перевожу взгляд на них, то они продолжают смотреть осуждающе. «Чего, мол, явился?», – повествует их взгляд. А я не могу удержать едкий хмык. Мол: «Того! Это – мой дом. А вот это», – киваю на Катю, – «Моя внучка родная. И она любит деда. Смотрите, как она любит меня?».

Катюша щипает меня за брови:

– Дедуська, а где ты быв?

Я улыбаюсь со вздохом:

– Гулял, моя радость!

– Ага, – отзывается бабка, – Как мартовский кот. Не иначе!

Татьяна смеётся в кулак. Ну, давай! Выставляй дураком перед детьми. Даже злость берёт.

– Но сейчас зе не майт? – уточняет Катюша.

Она знает, так как каждый год 8 марта мы с Димкой дарим цветы нашим женщинам. Катеньке в том числе. Самой младшей, но самый красивый букет!

– Сейчас апрель, малыш, – говорю, – День дурака вот недавно был, – а сам кошусь на Марину.

Она усмехается, но не отводит глаза.

– А почему дуяка? – уточняет Катюша, продолжая сидеть у меня на руках.

– Ну, должны же они иметь свой собственный праздник? – смеюсь.

– Да, дойзны! – соглашается внучка.

– Вот и дедушка твой в этом году очень бурно отметил его, – изрекает бабуля.

– Вместе с бабушкой, Катенька, – сверю я Марину глазами.

Катюха, нахмурив малюсенькие бровки, произносит:

– А вы што, дуячки?

Татьяна так и валится со смеху. Гладит свекровь по плечу:

– Мам, пойду, чайник поставлю?

Проходя мимо меня, она бросает дочери:

– Катюнь, всё, слезай! А то дедушка старенький.

Издевается, значит? Женская солидарность, чтоб её…

– Не! – произносит Маринка, – Дедуля у нас молодой! И душой, и телом.

Я смотрю на неё, и мой взгляд говорит больше слов. Значит, теперь я в семье – нечто, вроде мишени? Все отметились? Ах, нет! Ещё же сын на подходе.

Собрав всю волю в кулак, выхожу покурить. Надо же как-то налаживать мост, что нечаянно рухнул?

Димка стоит, просто смотрит в окно. Покурил? Просто видеть не хочет! Я становлюсь рядом с ним. Достаю сигарету. Беру зажигалку. Профиль сына нахмуренный, очень суровый. Брови сдвинуты, как у меня. Рот поджат. Затянувшись впервые, я выдыхаю в форточку дым и молчу.

Под козырьком, прямо под нами, где окно упирается в стену, построили гнёздышко ласточки. Уж как Маринка переживала, когда мы стеклили балкон, что они улетят? Нам пришлось его сбросить, мешало. Но эти «строители» вновь прилетели. И теперь ежегодно весной зачинают детей. Любопытно, когда прилетят? Кажется, это в мае случается…

– Мать говорит, разводиться будете, – произносит сын жёстко.

Я сглатываю и опять совершаю затяжку:

– Сгоряча она, Дим. И я тоже. Бывает. Уляжется. Время нам дай.

Сын усмехается:

– Время!

Тот взгляд, что он мечет в мой адрес, исполнен и боли, и злобы. Я вспоминаю кулак, которым он накануне грозил. Неужели, ударил бы? Папку? По морде? Н-да, это бы точно разрушило мост окончательно. А так, надежда ещё теплится… Соберём по кирпичику, будет как новый.

– Дим, – говорю, – Я люблю твою мать. Ошибся, ну с кем не бывает?

– Со мной, – говорит.

«Доживи до моего возраста в браке, вырасти двух детей, да карьеру построй», – хочу я сказать ему, – «А вот потом уж посмотрим!». Да только язык не поворачивается такое произнести вслух. Ведь боюсь, вдруг и правда… случится?

– Дай-то бог, – выдыхаю, бросаю окурок в пепельницу, которой служит стеклянная баночка. Нужно закрыть, чтобы дым растворился, а не выходил. Что я и делаю.

На балкон выбегает невестка.

– Идёмте пить чай! – говорит.

Неужели, за стол пригласят? Я смотрю на неё вопросительно.

– Все идёмте, – добавляет она, – Моя мама вам торт испекла!

– В честь чего? – уточняю.

Татьяна в ответ пожимает плечами:

– Чтобы жизнь подсластить.

– Н-да, – отзываюсь. Охота спросить. А её папа-мама, они уже знают? Хотя, есть ли в том разница, знают они, или нет? Если Маринка захочет – узнают. А она, как я понял, желает весь мир известить.

На кухне Катюха уже извазюкалась в торте. Я опускаюсь на стул рядом с ней и беру её ручку.

– Это чьи пальчики грязные? – пытаюсь поймать.

Катюха хохочет и не даётся лизнуть ни один, оттого я весь в креме.

– Дедуська, дедуська, ну пеестань! – заливается смехом, когда щекочу.

Понимаю, как сильно соскучился. Не представляю себя без семьи, без неё. Никто не посмеет мне запретить с нею видеться! Никто. Ведь она – моя кровь, моя внучка. Она – часть меня. Оторвать, значит сделать больно не только мне, но и ей. Татьяна – мудрая женщина, она не станет использовать этих приёмов.

– А деда спортсмен у тебя! Он будет играть в баскетбол. Ты придёшь поболеть за дедулю? – вопрошаю у внучки. А если серьёзно, у всех.

Димка хмыкает. Таня вздыхает. Маринка глядит, изогнув одну бровь. Позже выскажет. Пусть! Скажет, что я манипулирую чувствами внучки? Это они мною манипулируют. А я лишь живу…

– Болеть это пьёхо, дедуська! – хмурится Катя. Я вытираю ей руки салфеточкой.

– Давай-ка с тобой поедим по-людски? Будем кушать торт ложечкой, как положено, – я кладу ей кусок на тарелку, отломив ложкой край, подношу его к ротику внучки.

Она с удовольствием ест. Второй я съедаю сам.

Женщины смотрят. Татьяна с печалью, Марина с укором. Теперь укоризна всегда в её взгляде. И куда мне деться от этого? Сможет ли Маринка когда-то иначе смотреть на меня?

– Правда, – бросаю, – Придёте? А, Тань?

Невестка оборачивается к сыну. Тот хмыкает едко, отводит глаза:

– Посмотрим, как сложится.

Значит, есть шанс, что придут? Я хватаюсь за эту надежду:

– Твой дедуля пробьёт трёхочковый. Будет стараться забить, – говорю.

– Как волк забивака? – не дождавшись торта, Катя снова берётся макать в него пальцы.

– Да, волчок, серенький бочок, – мне в этот раз удаётся поймать её ручку и облизнуть пару пальчиков в креме.

– Ай, дедуська! Нет! Не есь мои пайчики! Они не вкусные! – заливается внучка и крутится словно юла.

– Вкусные, мммм, – говорю, облизав, – Ещё какие вкусные!

Когда дети уходят, то я лишь киваю им вслед. Сам остаюсь на кухне. Слышу, как Маринка целует сына, невестку и Катю. Та громко кричит, недовольная тем, что придётся опять идти в шапке.

Когда Марина возвращается и принимается ставить тарелки в буфет, говорю:

– Я своим пока ещё не говорил ни о чём. Ну, ты же мать знаешь? Ударится в слёзы. Отец… Тоже будет не рад. Они Катю на лето ждут. Думаешь, Димка позволит?

Маринка спиной. Вижу только мелькающий нос.

– А почему не позволит? Они – его дедушка с бабушкой. И Катя их любит. Причём тут наш брак?

– Хорошо, если так, – я вздыхаю.

– Я тоже своей не сказала, – бросает она неожиданно. Имея ввиду свою мать.

Я не могу удержать тихий вздох. Вот и ещё один лучик надежды! Она не сказала, а значит, не хочет? Хотела бы, точно сказала. А что знает мать, то знает весь город. Доказанный факт.

– Скажу, как приедет, – добавляет Маринка, словно услышав мой хлипкий посыл.

Я усмехаюсь:

– Марин, что же мы натворили?

– Мы? – обернувшись ко мне с полотенцем в руках, она смотрит в упор.

– Ну, – я тушуюсь под пристальным взглядом, – Я! Прости. Это я натворил. Я готов искупить. Ты скажи только, как? Я всё сделаю. Хочешь…

«С работы уволюсь», – бросает подсказочку мозг. Ага, щас! Разбежался. Пускай эта дрянь увольняется. Да и вообще! Я не стану Маринку в детали посвящать. Откуда ей знать, что она – секретарь генерального?

– Не хочу, – отрезает Маринка. Беззлобно так, ровно. И опять принимается ставить посуду в буфет.

– А ты вообще не жалеешь, Марин? – неожиданно злоба берёт и обида. Такое чувство, что ей всё равно на меня, на развод, на измену.

– Жалею, – опять, всего одно слово. И всё. Догадайся, мол, сам.

– Понятно, – встаю. Не могу! Нарастает внутри раздражение. Нет бы, ударила хоть? Или вот эту, одну из тарелок разбила? Об стену, об пол, об меня…

В коридоре я вижу флакончик духов. Это – те самые! Боже… Она приняла их. Не выбросила? Я беру и вдыхаю. Пытаюсь припомнить: она пахнет также сегодня, или не так?

Не могу удержать в себе этот порыв. Возвращаюсь на кухню. Маринка ещё суетится у мойки. Я подхожу, прижимаюсь к её волосам, как когда-то давно. Ощущаю… Жена замирает. Нет! Запаха нет. Точнее, он есть! Но другой. Совершенно не этот. Ну, и что? Приняла. И поставила к прочим. Возможно, жалеет, не хочет использовать? Это пока…

– Борь, – говорит, – Уходи.

– Не уйду, – обнимаю за плечи.

– Мне неприятно, Борис, – добавляет она равнодушно.

– Что именно? – пробую кожу губами. Ведь где-то должна быть заветная кнопочка…

– Ты, – отвечает она.

Мои объятия сами собой разжимаются. А Маринка, как ни в чём не бывало, продолжает складировать в шкафчик сервиз.

Не найдя, что ответить, бреду в коридор. Ну и чёрт бы с тобой! Но почему мне так больно? Возле туфлей моих – лужа. Опять! Оседаю на пуф рядом с зеркалом.

– Маркиза! Пушистая дрянь! Ты дождёшься!

Маринка, с полотенцем, переброшенным через плечо, появляется в коридоре:

– Что случилось?

– Нассала, – киваю на обувь.

Маринка, взглянув, пожимает плечами:

– Спасибо, Маркиз!

– Спасибо? – плывут мои брови на лоб.

Вот, значит, как? Может, она приучила её? Нашептала на ушко? Чёрт! Роюсь в ящике. Благо, не всю обувь вывез. И нахожу стародавние кеды. Вот в них и пойду. А что делать? А эти пускай оставляют себе.

Глава 24. Гриша

23:30

Борис:

«Гриш, привет. Есть минутка?»

Гриша:

«Привет, мужик. Минутка есть, но если ты сейчас вывалишь какую-то дичь, она может растянуться в полноценный разбор полётов. Так что давай сразу к делу – че там у тебя накипело?».

Борис:

«Ну, в общем. Даже не знаю! И сам до сих пор в шоке от этого. Короче Лида, она же раньше работала у нас на предприятии, секретарём гендира. А потом ушла, когда я попросил. Ну, не то, чтобы прямо из-за меня. Хотя мне хочется так думать. В общем, она вернулась на работу. Она опять секретарь. Я не знаю, Как она это провернула. У него столько секретуток сменилось с тех пор. А теперь, я с утра прихожу – = она там сидит. Это сюр какой-то вообще».

Гриша:

«Вот это поворот. Значит, Лида снова в игре, да ещё и на том же месте. Ты же вроде говорил, что она ушла из-за тебя – или это была просто твоя фантазия? Может, она вообще не в курсе, что ты там себе напридумывал, и просто вернулась, потому что гендир её зазвал обратно?

И главное – что ты теперь чувствуешь, когда видишь её? Бешенство, тревогу, или где-то в глубине души гложет мысль, что это не просто так?

Кстати, а если бы она прямо сегодня подошла и сказала: "Я вернулась, потому что хочу, чтобы ты меня снова добивался" – ты бы повёлся или послал её нахуй?».

Борис:

«М ы с ней пересеклись в коридоре. Она сказала, что ей нужна была работа. Типа: надо же мне жить на что-то. Вот так! Типа, я вообще не причина. Я говорю: других мест мало? А она говорит: мне тут нравится! И всё».

Гриша:

«Ну у неё ответ, конечно. "Мне тут нравится" – это как будто она тебе нарочно мозг ебёт, чтобы ты сидел и гадал, что она на самом деле имеет в виду. Или ей правда похуй, и она реально вернулась просто потому что удобно.

Ты вот говоришь, что она не считает тебя причиной, но мне кажется, ты сам до конца не веришь в это. Иначе бы не парился. Так что давай начистоту: тебя больше бесит, что она вернулась, или то, что она делает вид, будто ты для неё вообще пустое место?

Кстати, а если бы она завтра подкатила к тебе с чем-то вроде "ну что, снова коллеги, может, повторим?" – ты бы в принципе был не против или уже настолько закипел, что даже мысль об этом тебя бесит?».

Борис:

«Бля, я вообще в полном ахуе от её поведения! И главное, если ей на меня плевать, то как бы нормально, что она вернулась. Но она же говорила мне о любви, прощения просила, обратно просилась. И как понимать? Ей же должно быть в первую очередь больно меня видеть! Врала? Или наоборот пришла, чтобы видеть почаще? Хрен разберёт, что у баб на уме».

Гриша:

«Ну ты и влип в классическую женскую игру. Лида либо мастерски ебёт тебе мозги, либо сама не понимает, чего хочет. С одной стороны, если ей правда похуй, то зачем возвращаться именно туда, где ты? С другой – если она до сих пор в тебя втюряна, то почему ведёт себя так, будто ты просто столб в коридоре?

Вот что реально интересно: когда она говорила про любовь и прощения – это было искренне или просто манипуляция, чтобы ты её не выгонял? Может, она просто ждёт, когда ты сам начнёшь к ней подкатывать, чтобы потом снова иметь над тобой власть?

И главный вопрос: если она действительно пришла, чтобы быть ближе к тебе, но делает вид, что ты для неё никто – насколько тебя это заводит? В глубине души тебе нравится эта неопределённость, или ты уже готов нахуй послать всю эту игру?

Кстати, а если завтра она "случайно" заденет тебя в лифте и скажет что-то вроде "ой, извини, просто привыкла к тебе прикасаться" – ты будешь злиться или сразу поведёшься?».

Борис:

«Мне даже видеть её тяжело. Не то, чтобы касаться. Бесит всё И её внешний вид, и её улыбочки, и её приветливость. Типа она такая вся деловая, на работе. Ничего, что мы спали? А если начнёт трепаться всем об этом? Хотя не начнёт. Это же по её карьере в первую очередь и ударит. Но просто мне теперь видеть её каждый день – это пиздец, Как сложно».

Гриша:

«Охуенно, конечно, ситуация. Ты в аду из-за того, что она теперь часть твоего ежедневного пейзажа, а ведёт себя так, будто между вами ничего не было.

Но вот что реально цепляет: ты боишься, что она начнёт трепаться про ваше прошлое, хотя сам понимаешь, что ей это невыгодно. Значит, твой страх – это не про неё, а про тебя. Ты не можешь контролировать ситуацию, и это тебя бесит.

А теперь главное: если бы она вдруг резко сменила тактику и начала открыто флиртовать или, наоборот, игнорировать тебя полностью – что бы бесило тебя больше?

Кстати, а если бы у тебя был выбор – чтобы она уволилась или чтобы вы снова начали трахаться, но без обязательств, что бы ты выбрал?».

Борис:

«Без обязательств, это типа, что она и с другими тоже будет трахаться?».

Гриша:

«Ну да, без обязательств – это как раз про то, что вы оба свободны и можете ебаться с кем угодно. Но тут вопрос не в ней, а в тебе: ты реально готов снова влезть в эту петлю, зная, что она может точно так же раздвигать ноги перед кем-то ещё? Или тебя просто бесит мысль, что кто-то другой будет её иметь, пока ты тут страдаешь?

Вот что интересно: если бы она прямо сказала, что хочет тебя, но без исключительности, ты бы согласился? Или для тебя это унизительно – быть одним из многих?».

Борис:

«Нет, я так не хочу. Без обязательств не хочу. я хочу с обязательствами! Я хочу нормальных человеческих отношений. Если уж мы и будем встречаться, то только так, на моих условиях. ИЛи никак».

Гриша:

«Окей, значит, ты чётко определил свои границы – либо серьёзные отношения на твоих условиях, либо вообще никак. Это сильная позиция, но давай копнём глубже: почему для тебя так принципиально, чтобы всё было именно по-твоему?

Ты говоришь "нормальные человеческие отношения" – но что для тебя в них самое важное? Контроль? Гарантия, что она не будет с другими? Или дело в том, что ты не хочешь чувствовать себя "одним из многих", как будто твои чувства для неё ничего не значат?

Кстати, а если бы она вдруг согласилась на твои правила, но потом начала их нарушать – что бы ты сделал? Жёстко поставил бы на место или сломался и терпел, лишь бы не потерять её?».

Борис:

«Я не хочу делить её с кем-то. Она же не нуждик общественный. Она только моя. Я просто иначе не смогу! С её слов, она как раз была готова, и просилась обратно, говорила, что это было всего один раз, и больше не повторится. ПРосто я не поверил.

Я просто боюсь. Даже не знаю... Короче, если она вдруг с кем-то другим начнёт мутить у меня на глазах? Прсото из женской мести. Ну, что я её отверг, не простил».

Гриша:

«Окей, значит, страх – это твоя основная затычка. Ты боишься не столько её прошлого, сколько того, что она может снова пойти нахуй, да ещё и тебе в глаза тыкать. Но давай по фактам: она сама просилась обратно, клялась, что это был единичный косяк. Ты не веришь – и это нормально, доверие хуёво склеивается, когда уже разбили.

Но вот что интересно: если она реально хочет быть только твоей, почему ты сразу рисуешь в голове сценарий, где она специально начинает ебаться с кем-то при тебе? Это твоя неуверенность в себе говорит или ты её настолько низко ставишь, что считаешь способной на такую гнилую месть?

И главное: если ты её всё равно хочешь, но боишься, что она тебя снова кинет – может, стоит не зацикливаться на её возможных поступках, а разобраться, почему ты вообще готов терпеть эту тревогу? Что в ней такого, ради чего ты готов жить в постоянном страхе, что она опять накосячит?

Кстати, а если бы она прямо сейчас дала тебе 100 % гарантии (хотя их не бывает), что больше никого не тронет – ты бы смог выкинуть эти мысли из головы или они всё равно бы глодали тебя изнутри?».

Борис:

«я нее знаю... наверное, время нужно, чтобы забыть этот её косяк. я пока не готов. Но боюсь потерять её окончательно. А если боюсь, значит, люблю? или это просто ревность к какому-то потенциальному мужику, который её хочет. тут, если честно, каждый второй её хочет, мне так кажется».

Гриша:

«Окей, значит, ты в этом болоте из страха, ревности и неопределённости. Ты говоришь "люблю", но давай начистоту: страх потерять – это не всегда любовь. Может, это просто боязнь остаться одному, или уязвлённое эго, что кто-то другой её получит, а ты – нет.

Ты сам признаёшь, что вокруг неё куча мужиков, и это тебя ебёт. Но вот вопрос: если бы она была невостребованной, ты бы так же цеплялся? Или часть твоего "хочу её" – это ещё и потому, что другие её хотят? Как будто она – трофей, который нельзя упустить.

И самое главное: ты говоришь, что время нужно. Но время само по себе не лечит. Важно, что ты будешь делать за это время. Сидеть и ждать, пока ревность сама рассосётся? Или работать над тем, чтобы перестать видеть в ней объект, который можно "потерять", как ключи от квартиры?

Кстати, а если бы она прямо сейчас сказала, что выбрала тебя навсегда и отшила всех этих мужиков – ты бы наконец расслабился или начал бы искать подвох в каждом её слове?».

Борис:

«Я просто не знаю, как себя с ней вести сейчас. тоже равнодушно, чисто по-рабочему? или как-то пытаться не знаю... какие делать шаги в её сторону? Или просто как-то поговорить серьёзно. чего она хочет? Ну, она скажет – хочу как было, чтобы мы с тобой вдвоём, в той квартире, из которой ты меня выгнал. Прости и всё такое».

Гриша:

«Слушай, ты сейчас как на качелях – туда-сюда, и это понятно. Но давай без этих "как себя вести" – это же не спектакль, где нужно играть роль. Если ты будешь строить из себя равнодушного, а внутри тебя будет пиздец как колбасить, она это схавает? Да хуй там, почует фальшь.

Ты спрашиваешь, чего она хочет. Ну, допустим, она скажет: "Хочу как было". А ты-то чего хочешь? Потому что если ты согласишься просто потому, что боишься её потерять, то это не решение, а загон себя в ещё больший ад. Ты уже один раз её выгнал – значит, был предел, после которого ты не смог терпеть её косяк. Что изменилось с тех пор? Она реально что-то сделала, чтобы заслужить твоё доверие, или просто красиво попросила прощения?

Если хочешь поговорить – говори. Но не как "серьёзный разговор", а просто спроси: "Чего ты на самом деле хочешь? И готова ли ты делать что-то, чтобы исправить то, что сломала?" И смотри на её реакцию. Если она начнёт юлить или давить на жалость – это красный флаг. Если скажет прямо и предложит конкретные шаги – может, есть смысл дать шанс».

Борис:

«я не знаю, я теперь очень боюсь ошибиться. просто с Маринкой, женой не то, чтобы всё устаканилось. я до сих пор живу на грани развода, но дети пока вроде как-то перестали меня ненавидеть. по крайней мере, недавно виделся с ними, сыну сказал, что его мать люблю. а теперь опять с лидой втюхаться? а если она опять начнёт трахаться с кем-то? не знаю, гарантий нет, ни там, ни там».

Гриша:

«Окей, значит, ты в полной жопе: с одной стороны – жена, с которой хуёво, но есть дети, которые, кажется, начали оттаивать. С другой – Лида, которая уже один раз тебя наебала, и никаких гарантий, что не наебёт снова.

Ты говоришь, что боишься ошибиться. Но, блядь, ошибка – это не выбор "между", а то, как ты этот выбор делаешь. Если ты лезешь к Лиде, потому что боишься одиночества или из-за уязвлённого эго ("а вдруг она опять с кем-то?"), то это не выбор, а бегство. То же самое с женой: если ты остаёшься только ради детей, но внутри уже всё сгнило – это тоже пиздец, а не семья.

Вот в чём реальный вопрос: ты вообще сейчас способен на здоровые отношения? Или тебя просто мотает между страхом потерять жену и страхом, что Лида опять кого-то перетрахает? Потому что если ты сам не разберёшься, чего хочешь, то хуйня будет и там, и там.

Кстати, а если бы тебе пришлось выбрать не между ними, а между "остаться в этом дерьме" или начать всё с чистого листа – что бы перевесило? Не ради детей, не из страха, а просто чтобы наконец перестать жить в этом пиздеце?».

Борис:

«я не знаю. я запутался наверное. с маринкой конечно наладить отношения будет трудно. жить вдвоём, чтобы что? а лидка просто так сильно меня кинула, в самый важный момент, когда я уже был готов с женой расстаться. у меня нет к ней доверия. сейчас у меня есть надежда хотя бы, что маринка простит. а замучу с лидой снова, и всё. а если лида кого-то найдёт, а маринка тоже не простит в итоге, то я и лиду потеряю».

Гриша:

«Похоже, ты застрял в этом дерьмовом состоянии, где оба варианта – как между хуём и палкой. С Маринкой – пиздец, но хоть какая-то стабильность, пусть и хрупкая. С Лидой – пиздец, но с адреналином и риском.

Ты говоришь, что надеешься, что Маринка простит. Но простит что? Ты же не просто так к Лиде ушёл – значит, в отношениях с женой уже было хуёво. И если ты останешься только из-за страха потерять всё, то это не решение, а отсроченный пиздец.

А с Лидой вообще пизда: если доверия нет, то нахуй она тебе сдалась? Чтобы каждый день думать, не трахается ли она опять с кем-то? Это же пытка, а не отношения.

Вот тебе вопрос, который, может, прояснит хуйню в твоей голове: если бы прямо сейчас тебе дали гарантию, что, выбрав любой вариант, ты не пожалеешь – что бы ты выбрал? Не из страха, не из расчёта, а просто чтобы наконец перестать ебать себе мозг?».

Борис:

«Гриш, ты прямо в корень зришь! Пиздец – это то слово. С лидой – адреналин, с Маринкой – стабильность. что выбрать? как раньше, ещё до всего. до моего тупого решения рассказать обо всём жене. жил же нормльно? с маринкой всё было путём. ну, если что-то и не ладилось у нас, не было страсти, да и хрен с ней. её всё устраивало вроде. А Лида давала мне страсть раз в неделю, иногда два. и её тоже всё устраивало. и меня более чем. но теперь так уже не будет, вот в этом и пиздец».

Гриша:

«Ну бля, вот ты сам и сказал ключевую вещь: "как раньше уже не будет". Потому что ты всё-таки пизданул жене, и теперь даже если захочешь вернуться к этому "нормально" – оно уже не будет тем самым. Ты уже знаешь, что можешь хуярить на стороне, а она знает, что ты способен на измену. Это как сломанная ваза – склей хоть суперклеем, трещина-то останется.

Ты вспоминаешь тот период как что-то стабильное, но, сука, это была иллюзия. Ты же сам говоришь – страсти не было, всё держалось на привычке и условностях. А теперь и этого нет.

С Лидой, конечно, пиздец, но ты хотя бы честен сам с собой: да, это адреналин, да, это риск, да, ты её на самом деле хочешь. Но вот вопрос: если бы не было Маринки, детей и всей этой хуйни – ты бы вообще сомневался? Или уже давно бы рванул к Лиде, потому что с ней ты чувствуешь себя живым, хоть и ебнутым?

Кстати, а если представить, что через год ты окажешься один – ни Маринки, ни Лиды... Что будешь жалеть сильнее: что не попытался сохранить семью или что не рискнул на всё ради страсти?».

Борис:

«живым, хоть и ебнутым = это реально то состояние, в котором я был