Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 21 страниц)

Глава 9. Борис

Этой ночью почти не спал. Всё ворочался. Не решился лечь рядом с Маринкой. Да к тому же, она так спала, что боялся её разбудить. Маленькая, как ребёнок. Под этим пледом. Босые ступни торчат. Я укрыл их. Заглядывал изредка. Сам в детской лёг. Но спалось плохо. Не потому, что неудобно. А просто, думал, как вести себя утром.

Глупо, конечно же, брать за основу советы чат бота. Но что-то в них есть! По крайней мере, он прав, что банальные фразы тут не прокатят. Сам факт того, что я ушёл и вернулся, уже подвергает сомнению искренность слов. Решил действовать по обстоятельствам. Главное, донести до неё, что всё это было блажью, глупостью. Может, сказать, что меня опоили? Но Маринка не верит во всю эту муть. В заговоры, в наговоры, привороты и тому подобное. Спишу всё на возраст и блажь, вот и всё. Повинюсь и покаюсь. Поверит.

С утра на кухне готовлю завтрак. Не особо люблю готовить. Но умудряюсь сделать тосты на скорую руку, намазать их джемом. Кофе ей с бодуна будет не очень. Так что делаю чай. И таблетку не забываю добавить к подносу. Всё это, в комплекте с букетом, несу в нашу спальню. Маринка ещё спит.

Вообще-то она не пьёт! Это и ещё одна причина, по которой я её выбрал. Маринка всегда представлялась мне правильной девочкой. Целомудренной, чистой. От неё захотелось детей. И она оправдала надежды.

Вхожу, наблюдаю – лежит. Ноги, руки раскинуты в стороны. На теле, кроме белья, ничего. Рот приоткрыт, глаза плотно закрыты. На моей памяти, она всего лишь пару раз напивалась вот так. В первый раз, в честь развода её подруги, крыски-Лариски. Второй, по причине кончины супруга ещё одной лепшей подруги, Маши с Уралмаша. Ну, видимо, Бог любит троицу?

Я ставлю поднос на тумбочке возле кровати. Рядом с ней, на подушке, кладу букет. Подарок в шкафу. Я его предварительно спрятал. Вообще-то, готовил сюрприз! Но сюрприз не удался. Я же не знал, что она будет пьяной. И ждал её до самой ночи. Думал, вообще не придёт…

– Мариш, – тормошу.

– Ммм, – отзывается глухо. Переворачивается на бок и продолжает сопеть.

– Мариночка, – я сажусь рядом с ней, глажу голую ляжку, – А я тебе завтрак приготовил, Марин?

Маринка не сразу приходит в себя. Конфузится, словно запах еды вызывает рвотные спазмы.

– Не хочешь, не ешь, Марин. Но поесть всё же надо, чтобы таблетку запить. Как голова? Болит? – я убираю со лба её волосы светлые. Сейчас они не такие, как в юности. Сейчас Маринка их красит, пытаясь спастись от седины. А раньше они были натурального пшеничного цвета. Такого, что просто представить нельзя…

Она наконец-то вдыхает, как будто всю ночь не дышала во сне. Глубоко-глубоко. Вытягивается струночкой, а затем удивлённо глядит на меня:

– Дорофеев? Ты что тут забыл?

Улыбаюсь:

– Живая?

– Что? – Маринка рассеянно озирается. Взгляд её натыкается на букет, а затем на поднос с утренним чаем. Она опять утопает в подушке, – В честь чего этот цирк?

– Цирк? – уточняю с усмешкой, – Я вообще-то старался.

– Спасибо, Борис, совершенно напрасно, – вздыхает она, отодвинув меня и спустив ноги вниз.

Я подставляю ей тапки. Она с укоризной глядит.

– Сперва в душ? Это правильно, – одобряю порыв.

Маринка встаёт и мучительно кривится. Я пытаюсь её поддержать и хватаю за талию. Но она убирает мои руки с тела. С какой-то брезгливостью даже! Спишу это на её состояние. Мне, к примеру, когда я напьюсь, совершенно не хочется секса…

Я, как пай-мальчик, жду, пока она примет душ и умоется. Маринка, как будто намеренно долго, совершает весь ряд процедур. Но выходит слегка посвежевшая. Волосы гладко лежат, под глазами эти… как их там? В общем, компрессы, или вроде того.

– Марин! – окликаю её, когда жена ускользает на кухню, – Твой чай уже остыл!

– Спасибо, я заварю себе новый, – бросает она.

– Ну, хотя бы тост съешь тогда, – я хватаю поднос, – И таблеточку выпей…

На кухне она ставит чайник. Я ставлю поднос.

– Марин…, – начинаю.

– Ты за вещами? Я уже собрала всё…

– Я хотел обсудить, – прерываю её.

– Ммм? – вопросительно тянет она. В этом халате махровом, такая родная и милая. И почему-то я раньше не видел, какая она по утрам…

– Марин, – повторяю, – Я хотел поговорить.

– И о чём? – берёт она тост с подноса и хрустит подгоревшей корочкой, – О разводе?

– Нет! – отрицаю порывисто, – Как раз наоборот. Мне не нужен развод.

На секунду перестав жевать, она удивлённо поднимает брови, отчего один её зелёный «компресс» угождает на стол. Подняв его, Маринка пытается вновь прилепить, а затем убирает.

– В смысле, не нужен? Ты хочешь жить отдельно, но быть в браке со мной? – недоумевает она.

– Нет, я, – я чешу подбородок… Давай же, Борис! Формулируй. Ну, ты же не идиот, в конце-то концов? Ты же можешь связать пару слов? На работе всегда умудрялся. А со своею женой объясниться не можешь.

В конце концов, я теряю терпение. Злюсь сам на себя. Закрываю глаза, говоря:

– Марин, прости! Я облажался.

Маринка молчит. Открываю глаза, вижу – смотрит. И ждёт, что ещё я скажу. Я волнуюсь, как… Господи, даже не думал, что буду так волноваться!

– Я н-не знаю, что на меня нашло. Сейчас вспоминаю, и думаю, как я мог вообще т-такое ляпнуть, – заикаюсь опять. С детства эта проблема. На работе поначалу было трудно совладать с собой. Но я научился общаться на равных, и с вышестоящими и с подчинёнными. А вот здесь и сейчас не могу отыскать в себе силы продолжить…

– Что ляпнуть, Борь? – уточняет она, продолжая есть тост, запивая его сладким чаем.

– Ну, – виновато опускаю глаза, – То, что я ухожу.

– А ты разве не ушёл? – произносит Маринка с каким-то ехидством.

– Я вернулся, Мариш, – улыбаюсь я глупо, с надеждой последней на то, что Маринка простит.

Но Маринка взволнованно ахает:

– А как же она, без тебя?

– Кто? – я перестаю улыбаться.

– Ну, эта, как её там…, – Маринка закатывает глаза, вспоминая, – Люба, Люда…

– Лида, – бросаю я с грустью, – Марин, это было самой большой глупостью в моей жизни. Пойми, я жалею! Я так сожалею, что повёлся на это. Всё это был бред и обман. Это ты настоящая, это наша семья. То, чем я дорожу. А она… Это блажь! Это прихоть. Каприз, понимаешь? Я и сам не пойму, как так вышло…

– Семь лет, – произносит Маринка.

Я осекаюсь, смотрю на неё вопросительно.

– Семь лет, – продолжает она, – Ты не можешь понять. Слишком долго, Борис.

– Ну, не семь, а пять, – говорю я в своё оправдание, – А вообще, если быть честным, то всего лишь три года…

– Ну, конечно! – смеётся Маринка, – Всего один год из пяти, один месяц из двенадцати, один день из тридцати…

– Я не люблю её! – выпаливаю я на одном дыхании, и где-то в сердце надрыв… Словно перечу тому, что итак очевидно, – Это был просто секс, Марин. Просто секс, без любви.

Маринка сглатывает, кладёт остатки тоста на поднос:

– А позавчера ты говорил по-другому.

– Я помню, мне стыдно, – сжимаю кулак и кусаю губу, – Но я готов хоть год доказывать, что это больше не повторится! Я сказал тебе, что люблю другую, потому что был слеп, туп и не понимал, что теряю. Я не прошу прощения сразу. Я прошу шанса показать, что это больше не повторится. Никогда не повторится, Марин!

Сам не замечаю, как повторяю всё то, что советовал бот. Но, вдруг это сработает?

Маринка вздыхает, лицо её обретает какое-то странно, мне непонятное выражение:

– А я всё обдумала, Борь. И знаешь? Я думаю, ты прав!

– В чём? – хмурю я брови, не сводя с неё глаз.

– В том, что жизнь не кончается и это может быть, шанс нам, начать всё с нуля, – пригвождает она меня фразами, словно гвоздями. Моими же фразами! Теми, что я говорил…

Я усмехаюсь:

– Ты шутишь?

– Почему? – снисходительно смотрит Маринка.

– Ну, ведь я ж не в себе был, Марин! Ведь нельзя верить человеку, который был не в себе? Ведь даже в полиции делают скидку на состояние аффекта. Ты ведь психолог, Марин. Уж тебе ли не знать?

Застыв на мгновение в позе мыслителя, Маринка вздыхает:

– Всё верно! Чаще всего аффективное поведение является следствием накопления негативных эмоций. Затем возникает ситуация, дающая толчок к выбросу этих самых эмоций. Это так называемый триггер. Судя по всему, в твоём случае этим триггером стало моё заявление о том, что я в курсе измены. И все копившиеся до тех пор эмоции сделали финт и толкнули тебя на уход.

Я нахмурился так, что даже голова разболелась:

– Не веди себя так, как будто я твой пациент, – говорю уязвлено.

Маринка смеётся:

– Ведь ты же сам постоянно пеняешь, что я должна знать и должна разбираться в хитросплетении твоих тайных помыслов, Борь!

Я не знаю, что ответить. Я уже всё ей сказал. Но продолжаю давить на больно:

– Марин, мы столько лет вместе. И ты из-за какой-то глупости, сказанной в порыве эмоций, готова всё это разрушить? Ведь я не готов! Вот он, я. Отругай, брось тарелкой, ударь. Только не прогоняй, Марин!

Что-то мелькает в её взгляде, устремлённом на меня. Словно какая-то боль, как надежда на большее. И я цепляюсь за это, лихорадочно вспоминая, что там этот чат-бот мне писал…

– Я не замечал, как перестал слушать, когда ты рассказываешь про свой день. Как забывал, что ты ненавидишь, когда я перебиваю. Как перестал гладить тебя по спине, пока ты засыпаешь. Это не про подарки – это про то, что я перестал быть твоим человеком, Марин! А теперь я очнулся…

Её взгляд туманится из-за скопившихся слёз. Да, чёрт возьми! Да. У меня получилось…

Маринка вдыхает:

– Ты прав, ты забыл. И я тоже забыла. Мы оба во всём виноваты. И это не только твоя вина, Борь.

– Да, Марин! Нет! Вернее…, – я пытаюсь поймать её руку, но Маринка машет головой и отбирает ладонь.

– Слишком больно, прости, – вытирает слезу, что бежит по щеке, – Но со временем это пройдёт и уляжется.

– Значит, ты…, – затаиваю я дыхание, весь дрожу в предвкушении этого. Только бы ничего не испортить сейчас. Только бы не испортить! – Ты готова простить? Дать мне шанс?

– Я простила, Борис, – отвечает Маринка. Затем, помолчав, добавляет, – И ты меня тоже прости.

– Я? – удивляюсь, – За что? Мне не за что тебя прощать, Марин!

Но она улыбается грустно:

– За холодность, Борь. И за отстранённость от твоих проблем. За то, что не была достаточно чуткой с тобой, и лишала тебя должной ласки. За то, что перестала тебя целовать по утрам. И давно не брала тебя за руку. За то, что свела нашу жизнь к бытовухе, а всё романтичное, что в ней было, оставила в прошлом.

Она говорит, а сердце моё сжимается так, будто его кто-то взял в ладони и давит… Неужели сама? Или тоже у бота спросила? Так охота понять, она сейчас всё это сама, или нет?

– Марин, – говорю я, – Марин! Дай нам шанс, а? Я готов искупить, Марин! Ну, хочешь, я перед тобой на колени встану?

И я встаю перед ней на колени. Хотя бот не советовал мне. Я встаю! Опускаю на пол. И стою и смотрю на неё снизу вверх. А Маринка глядит на поднос, где осталась таблетка. Она её так и не выпила. Глупая! Ведь голова же, небось, так болит…

Дальше следует вздох, и Маринка опять улыбается. Только сквозь слёзы. Её рука тянется к моему лбу, и палец скользит по морщинке.

– Ты у меня очень красивый, Борь! И я благодарна судьбе, несмотря ни на что.

После этого трель телефона её прерывает. Но главных-то слов не звучало!

– Это значит, да? Марин! Это «да»? Я прощён?

Я иду за ней следом по коридору. Тогда как Маринка уже не со мной. Она берёт трубку. И, судя по тону, говорит по работе. Я жду.

В принципе, можно сделать вид, что ничего не случилось. Ну, сглупил! Лоханулся, как говорит Димка. Случается! Может быть, это маразм на подходе? Хотя, рановато. Альцгеймер, или как там его?

В принципе, можно решить, что и не было этого. Мы обсудили и сделали выводы. И этот разговор, эта встряска, возможно, они даже будут полезны обоим. Теперь мы оба поняли и осознали, в чём именно мы ошибались и где. Теперь я буду более заботливым и внимательным. И она будет более чуткой. И всё у нас будет ещё хорошо…

Маринка завершает беседу. Когда она отводит смартфон от лица, говорю:

– Ты только детям пока ничего не рассказывай, ладно? Просто, зачем им это знать? Я эту квартиру оставлю для Дашки с её женихом. Пусть она маловата, но для начала сгодится вполне…

Маринка вздыхает:

– Прости, Борь.

– За что? – уточняю.

– И Дашка, и Димка, они уже в курсе. Я в ближайшее время подам на развод. Если ты не станешь претендовать на эту квартиру, то можешь забрать себе ту. Мне она не нужна.

– Что… как? Ты сказала? Зачем? – чуть не падаю на пол, сажусь на танкетку.

Маринка стоит, словно столб. Такая решительность так контрастирует с тем, что я видел на кухне. И нет в её взгляде ни мягкости, ни глубины.

– Я прощу тебя, Борь. Однажды прощу. Но обратно уже не впущу никогда.

Она оставляет меня одного, а сама идёт в ванну. Наверно, опять делать маски и прочее… Я вспоминаю подарок, купленный мною по случаю. Он так и остался стоять в спальне, в нашем шкафу. Там духи! Когда мы были молоды, я накопил со стипендии. В те времена один флакончик стоил как две отцовских зарплаты. У отца не решился просить. А потом… Эти деньги украли. Подрезали сумку, карман. Я скорбел. Так скорбел! Я же так хотел сделать приятное ей, и купить те самые духи, какими пользовалась Барбара Брыльска.

И вот. Сегодня они сто ят в целом не меньше. Но мне по карману! Купил и принёс. Вот только подарить не успел. А теперь? А теперь слишком поздно…

На тумбочке в нашей прихожей ключи от квартиры, букетик колосьев и ручка, которой Маринка писала записочки, как бы чего не забыть. Я беру маленький белый квадратик бумаги, пишу на нём слово «Прости!». Добавляю: «Я буду бороться». И ещё одну фразу: «за нас».

Сую ногу в туфлю… Ощущаю какую-то сырость. Подношу туфлю к носу, а там… Явный запах кошачьей мочи!

– Ах, ты ж…, – цежу я сквозь зубы.

А виновница этого, кошка Маркиза, которая Бог весть, где была, и чёрт знает, когда умудрилась. Сидит, и без малейших признаков раскаяния, изучает меня своим пристальным взглядом.

Глава 10. Лида

Я вознамерилась снять деньги с карточки. Именно эта кредитная карта – его, и онлайн-банка нет. Так что перевести деньги с неё безналичным путём не получится. Нарядилась в простой повседневный лук. Футболка в стиле «Лана Дель Рей», чтобы грудь облегала, и чуть виден пупок. Благо, есть, что показывать! И джинсы широкие, но задница чтобы в обтяжку. Джинсовку поверх с утеплителем. Но нараспашку! Ибо прятать от взоров жаждущих всю эту прелесть – преступно.

Покидаю подъезд я при полном параде. На ногах современные кроссы, сумка кросс-боди с тугим ремешком. У подъезда толпится компания рослых парней. Среди них мой Демид. Я лёгким шагом миную расстояние между нами. Беседа стихает, и взгляды парней устремляются прямо на меня. А точнее, на грудь! Кажется, обе груди покраснели от пристальных взоров. Но мне не впервой. Наслаждаюсь избытком гормонов. Я уверена, каждый из них жаждет меня отыметь.

– Приветик! – бросаю я сыну и облокачиваюсь о его плечо, ничуть не смущаясь сыновьих друзей, – Дёмуш, там замок заедает, его бы смазать.

Слышу многозначительные шепотки в толпе друганов. Слово «смазать», конечно, вызывает у них ассоциации иного порядка. Ох, я уже вся горю от их взглядов! А ведь тот горячий доставщик пиццы примерно их ровесник. Ну, может лет на пять старше их. К слову, отправила запрос в службу поддержки. Ведь он «отработал» на славу…

Демид напрягается так, что я чувствую это. Качнувшись, ловлю на себе его взгляд. Губа его дёргается, как у пса, что готов укусить. Он хватает меня за рукав, тянет в сторону.

– Что? – возмущаюсь.

Вот же громила растёт! И снесёт, не заметишь…

– Чего ты рисуешься? – цедит сквозь зубы.

– В смысле, рисуюсь? – меняюсь в лице.

– В прямом, – шепчет сын, – Нарядилась, как…

Он пыхтит и смеряет меня грозным взглядом. Позади слышу шепот и смех. Вероятно, что парни сочли меня девушкой Дёмы? Ну и пусть! Разве не лестно?

– Иди куда шла, поняла, – рычит он.

– А чего такой грозный? – парирую я, – Не попутал?

– Ты ещё предъяви мне, ага, – отвечает сынок.

Вот так сыночка! Носила тебя девять месяцев, рожала часов десять, как минимум. Ночей не спала! Грудью кормила. А ты, скотина малолетняя, вот так со мной, да?

– А если сейчас за ухо оттаскаю? При всех, – тянусь к его уху. Правда, тянуться приходится долго. Демид успевает схватить за запястье. Так стиснуть, что больно!

– Попробуй только, – впивается взглядом. И мне становится не по себе. Неужели ударит? И охота попробовать. Даже очень охота проверить, что будет! Но он не даёт. Бросает меня с какой-то притворной брезгливостью и возвращается к своим парням.

Я, поразмыслив, словив на себе пару насмешливых взглядов, решаю, что делать…

Подойти к нему сзади и сказать что-нибудь, вроде:

– Не волнуйся, родной! У всех бывают провалы в постели,

Или:

– В следующий раз получится дольше, чем две минуты.

Тем самым навсегда заклеймив его позором в глазах его «братии». Но я выбираю иной путь. И просто ухожу. Ведь он же – мой сын! Не хочу создавать лишних сложностей.

Я иду, а обида внутри нарастает. Неужели, я заслужила такое к себе отношение? Да, я мало участвовала в его жизни. Да, я ушла, когда Демиду было всего лишь пятнадцать лет. Но я не сдала его в детский дом. Хотя… Неизвестно, что лучше? Бабулин «свод правил» сравнится с тюрьмой.

Банкомат тут один. Вероятно, что снимут комиссию? Ну, и пусть! Главное, деньги. А их тысяч сто. Или семьдесят. Пока стою, примеряясь, куда в этом агрегате сунуть карточку, чтобы её не зажевало. Ощущаю внимание. Так бывает, когда кто-то смотрит на тебя со спины. Оборачиваюсь. И точно! Парнишка на байке. Вполне себе интересный субъект. Остановился напротив, у павильона с надписью «Куриная ферма», и наблюдает, держа сигарету в зубах.

Я манерно виляю, переминаясь с ноги на ногу. Несколько раз запрашиваю снятие наличных. Пятьдесят! Я слегка обнадёжила себя. Но пятьдесят тысяч тоже на дороге не валяются. Прячу их в сумочку. Можно зайти и купить продуктов. Задобрить мать. Чтобы взгляд потеплел. И не считала меня иждивенкой.

Дело сделано! Я отправляюсь вниз по ступеням, в сторону супермаркета. Он за углом. Байкер срывается с места. Ну, вот! Сейчас тормознёт рядом и телефончик попросит. Размышляю: давать, не давать?

Выхожу на тротуар, поближе к дороге, давая ему тем самым намёк, что для флирта готова. Призывно виляю бёдрами, чуть спускаю джинсовку с плеча…

Рёв мотоцикла становится громче! И его мотобайк летит мимо меня, подхватив на ходу мою сумочку. Всё происходит так быстро! Я падаю, ремень опоясан вокруг, не даёт соскочить. И он тянет меня по асфальту примерно секунду. Но этой секунды достаточно, чтобы я напрочь стесала запястья, порвала штаны и джинсовку. Да ещё и вдобавок прикусила губу.

На мой крик, прозвучавший, как выстрел, никто не приходит. Только какая-то женщина, продавщица, очевидно. За стеклом магазина «Куриный», взглянув, закрывает железную дверь.

Байкер умчался с моей брендовой сумочкой. В ней деньги и карточка и телефон. Нет, телефон спасся! Я сунула его в задний карман своих джинсов. Экран треснул, но всё же работает. Достав его дрожащей рукой, я пытаюсь набрать номер скорой, или полиции. Но руки так сильно дрожат. От стресса, ещё и от боли!

Я встаю кое-как. Колено разодрано. Джинсы уже не спасти! И кроссовки, на модной подошве, истёсаны в хлам. Слёзы меня накрывают, но я не даю им взять власть над собой. Чуть прихрамывая, возвращаюсь в свой двор. По пути срываю с рекламной доски объявление и вытираю им кровь.

Ключи! Чёрт. Там же были ключи.

На дворе белый день. Мне так стыдно предстать перед сыном в таком поруганном виде. Но, слава богу, компании нет. Разошлись! Мать на дежурстве. И я поднимаюсь, никем не застатая, по лестнице вверх, на искомый этаж. Где надпись «Люблю тебя, Лида! Вернись», так мозолит глаза.

Губа кровит, я её прикусила. Запястья тоже кровят и нещадно болят. Я изучаю дыру на колене. Наивная дура! Ведь я же решила, он хочет меня…

Осознав, что случилось, рыдаю взахлёб. От обиды и боли. Стресс довлеет, и я засыпаю, словно бомж, привалившись к стене. Наплевав на побелку, на пыль и на запах мочи. Разве может быть хуже, чем есть?

Мать возвращается затемно. Сына по-прежнему нет.

Обнаружив меня на ступенях, она на секунду роняет привычную маску. И даже как будто сочувствует мне, судя по взгляду. Или мне это кажется? Так как потом её лицо обретает привычное выражение холодного равнодушия ко всему вокруг.

– Час от часу не легче! – произносит со вздохом. Отпирает входную ключом, и оставляет её приоткрытой.

Я, словно кошка, которой позволено, тихо вхожу вслед за ней.

В ванной моюсь и морщусь от боли. Смываю с себя пыль и грязь. Нахожу на полочке антисептик, протираю им ссадины, дую на них. Тональник смылся вместе с полученной травмой. Теперь и фингал проступил! Так что я, словно груша для бокса, избитая. И в таком жутком виде, на кухню ни-ни.

Несмотря на голодные спазмы в желудке, скрываюсь за дверью той спальни, которую с сыном делю пополам. Завернувшись в пропахший им пододеяльник, я утыкаюсь в облезлую стену лицом. Изо всех сил пытаюсь не плакать. Чёрт с ними, с деньгами! У меня ещё есть. Но вот достоинство, кто мне вернёт?

Демид возвращается поздно. Но я ещё не сплю. Пребываю в какой-то прострации. Всё, что случилось сегодня, как будто во сне. Это всё не со мной! Это с кем-то другим. А я до сих пор обитаю в элитной высотке. Где шлагбаум на въезде. Где консьержка на входе. Где продукты привозят домой. И никто в том районе не рискнёт нападать на тебя. Правда, там и пешком редко ходят. А Борис обещал мне машину купить. Не успел! Ах, как жаль. Вот её можно было продать. И жить припеваючи, пускай и недолгое время…

– Мам, – глухо шепчет Демид, скрипнув креслом.

Я уязвлено молчу, симулируя сон.

– Спишь? – говорит в пустоту.

Я плотно смыкаю влажные от слёз веки. Губа пульсирует болью. Руки уже не болят. Колено чуток нарывает. Надо бы завтра проверить, как оно там. Не загноилось бы…

– Ты это…, – неожиданно произносит сын, – Не злись! Ну, за утренний кринж с пацанами.

Глаза мои открываются, но я продолжаю молчать. Он извиняется? Или мне кажется?

Демид продолжает:

– Ты просто так выглядишь…, – он тянет воздух сквозь сжатые зубы, – Они на тебя так пялились! Не одевайся так больше, ладно?

«А как я оделась?», – смутно думаю я. Ну, футболка, ну джинсы! Нормальный прикид. Не решаюсь сказать, что остальной шмот ещё откровеннее. Трикотажная юбка и блуза, к примеру. Да это же готовый ролевой костюм! Или платье с вырезом на груди. Тут челюсть отвиснет у всех, от мала до велика…

И что же мне делать, коль я так прекрасна собой? Надевать балахон? Как говорил Борис: «На тебя хоть мешок натяни, будет выглядеть секси».

Припомнив Бориса, я чувствую боль. Как безжалостно бил, как прогнал, как унизил. Почему меня все унижают? За что?

Жалость к себе так сильна, что потребность излить её глушит все прочие. Я не могу подавить громкий всхлип. И уже не пытаюсь себя контролировать.

– Мам? – отзывается Дёма. Вздохнув, он скрипит старым креслом. Садится ко мне на кровать, – Ну, ты чё? Ты чё, плачешь?

Я не плачу. Рыдаю взахлёб! Закусив край его простыни, и уткнувшись в подушку. Неожиданно я ощущаю, как сын опускается сзади, прижавшись ко мне. Обнимает стыдливо и так нерешительно. Слёзы тут же кончаются! Я замираю, боясь ненароком прервать этот дивный момент. Помню, также его обнимала, когда он был мелким. Ложился ко мне, когда что-нибудь снилось. Просил: «Обними». А теперь…

– Ну, не плачь, слышишь? – голос его звучит у самого уха. Такой серьёзный, такой взрослый. И это – мой сын?

Всхлипнув ещё раз, я беру его руку. Просунув подмышкой, кладу на живот. Наши пальцы сплетаются. Он выдыхает:

– Прости.

Я, сглотнув, отвечаю:

– Это ты прости меня. Я плохая мать.

Дёмка в ответ усмехается:

– Зато красивая.

Я улыбаюсь сквозь слёзы. И боль отступает. И чёрт с ним со всем! Этот миг нашей близости стоил всех прожитых бед.