Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Глава 29. Марина

В этот день прихожу на работу в таком настроении, словно сама подписала себе приговор. Жду подвоха! Как будто на входе, там, где обычно висят фотографии учеников, отличившихся чем-то хорошим, повесят мою. Только с подписью: «Это она виновата во всём».

Да, я виновата! Но я же готова и понести наказание. Правда, не знаю, какое? Всю ночь не спала. Даже рассматривала вариант, если меня уволят с отрицательной характеристикой. Что делать тогда? Буду «лечить» онлайн, дам объявление: «Опытный детский психолог готов разобраться с проблемами ваших детей».

Маргарита выходит из кабинета как раз в тот момент, когда я приближаюсь. И мы застываем, глядя друг другу в глаза. Я так напугана, что вот-вот, со стыдом, брошусь прочь.

– Марина Дмитриевна! – восклицает шефиня, – А я увидела, как ты паркуешься, решила тебя подловить.

Я глупо ей улыбаюсь:

– Маргарита Васильевна, я и сама собиралась зайти к вам.

– Да? – говорит, – Ну, тогда, проходи!

Я ощущаю себя школьницей-подростком, которую вызвали к директору в кабинет, и сейчас будут позорно отчитывать за провинность. Руки-ноги дрожат, голос вибрирует, сердце стучит так, что слышно повсюду…

– Не знаю, Марина, как ты умудрилась, – произносит директор. Красивая женщина, всего лишь на пару лет старше меня.

– Я… сделала глупость, – киваю, пытаюсь придумать в уме, как же всё объяснить.

Ну, да! Заявилась к Уварову. Да, оскорбила его. Наверняка, этот гад предъявил обвинения школе? А мог бы и мне, непосредственно. И, я уверена, что приказ о моём увольнении уже подписан.

– Ну, глупость – не глупость, а факт на лицо, – изрекает директор.

Голова начинает кружиться. Я медленно, еле дыша, опускаюсь на стул:

– Что… так всё плохо?

Маргарита бросает:

– Не знаю пока. Это тебе, дорогая моя, и предстоит выяснить.

Я морщусь, не пойму, о чём речь:

– В… смысле?

– В прямом! – говорит Маргарита, – У тебя посетитель.

– У меня? – я кошусь на входную её кабинета.

– Да, именно у тебя. Он даже со мной говорить не соизволил. Так прямо и сказал, что дождётся Марину Дмитриевну, – улыбается директриса, – Понятия не имею, Марин, как ты сделала это? Я его лично ни разу не видела. А тут он пришёл!

– Что? Кто? Ты о чём? – перехожу я на «ты». Хотя на работе я с Маргаритой всегда соблюдаю «дистанцию».

– Заманила зверя в клетку, – кокетливо шепчет она, мигом теряя весь свой авторитет и становясь похожей на девочку, – Вот теперь иди, и сама приручай!

До меня не доходит сквозь стресс.

– Подожди! Так ты меня не увольняешь? – решаю задать самый важный вопрос.

Глаза Маргариты расширились так, что очки теперь меньше:

– Увольняю?! С какой такой стати?

– Ну…, – пожимаю плечами, – С такой.

– Марина, – она поднимает меня, – Значит, быстро возьми себя в руки. Улыбку напяль на лицо. И прекрати мямлить! У тебя в кабинете Уваров.

Теперь уже мои глаза расширяются:

– А что он там делает?

– Он там…, – Маргарита ищет подходящее слово, – Сидит. Он пришёл, уточнил у Валерии, где кабинет Дорофеевой М.Д. И прямиком направился туда. Лерка ему кабинет твой открыла. Ну… Ты пойми! Как-то неловко было такого человека держать в коридоре.

– Ааа, – тяну я, вспоминая, что именно в моём кабинете такого он может увидеть. Ну, грамоты! Ну, фотографию нашей семьи. Но не станет же он изучать содержимое ящиков?

– Значит, смотри! Если что, то по внутренней связи вызываешь меня, и я прихожу на подмогу, – ободряет меня Маргарита.

– Если… что? – уточняю. Он что, применит физический метод расправы? Или ограничится только моральным?

– Всё! – говорит директриса, поправляет одежду на мне, – Отряхнулась! Пошла!

Только что, по заднице не хлопает вдогонку.

К своему кабинету иду… Нет, крадусь! Практически на цыпочках. Ожидаю увидеть Уварова, который перевернул всё вверх дном.

«Ну, что за бредни, Марин?», – осаждаю фантазию. Он – приличный человек, бизнесмен. Ну, мало ли что, ты его оскорбила? Может быть, он вообще не по этому поводу? Может, отцовские чувства взыграли?

«Ага», – отвечаю сама себе. Как бы ни так!

Перед дверью я несколько раз выдыхаю. Закрываю глаза, говорю себе мантру:

«Ты прекрасна, и даже не сомневайся в этом никогда».

Правда, в прошлый раз эта мантра меня подвела. Натворила делов, теперь вот, расхлёбывай…

– Кхе-кхе! – слегка кашлянув, чтобы как-то себя обозначить, вхожу в кабинет.

Мой кабинет небольшой. Не то, что у него, в бизнес-центре. Так что здесь он выглядит даже смешно. В этом сером костюме. Громоздкий, тяжёлый, лощёный. И стул, предназначенный для посетителей, ему крайне мал.

– Добрый день! – говорю, пройдя внутрь. В конце концов, это – моя территория. И это я здесь – хозяйка.

Уваров, подняв на меня взгляд, почти неподъёмный, кивает учтиво:

– Здравствуйте.

Я прохожу на рабочее место. Сажусь, зажигаю экран. Краем глаза его изучаю. О, боже! Какой он большой. Не в том смысле, что толстый. Большой, в смысле, крупный. Не сказала бы я, что качок. Просто крупный. Наверно, такой от природы? Ведь большое в нём всё: плечи, рост, голова и ладони. И даже черты лица такие внушительные и оттого ещё сильнее пугающие.

Лицо… Я не знаю, что это? Может быть, раньше болел чем-нибудь, вроде оспы? Кожа такая, не слишком здоровая. Но, если судить по деньгам, по костюму, по взгляду, часам и другой атрибутике, он бы мог сделать себе операцию. Но почему-то не стал! Хотя… Стоит сказать, этот изъян в его внешности лишь добавляет очков. Вторит всему остальному.

– Чем обязана? – ровно бросаю, готовясь услышать тираду о том, как я жёстко его оскорбила.

– Хотел посмотреть вам в глаза, – произносит, и… смотрит.

Я сглатываю, как пойманный в сети зверёк. Как бы выдержать взгляд тёмных глаз? Отчего голова идёт кругом?

– Эм…, – говорю я, – Пожалуй, мне стоит начать с извинений.

Его бровь поднимается. Не ожидал?

– Да, – я киваю, метнув глаза в сторону, – Я повела себя крайне несдержанно, ворвавшись к вам в кабинет. О чём сожалею. Но вы в свою очередь были излишне дистанцированы от происходящего. Что и привело меня к подобному решению, ошибочному решению, и я понимаю, что сказанное мною было весьма и весьма…

– Машину-то зачем было портить? – бросает он хрипло.

– Машину? – я морщусь, уже потеряв нить того, что хотела сказать.

– Да, – его рука зависает над моим рабочим столом, массивный кулак разжимается, и мой стикер, тот самый, с сердечками, смятый в комок, бесшумно падает на стопку бумаг.

Я смотрю, раскрыв рот. Боже мой, Дорофеева! Вот ты попала…

– О, – выдыхаю, – Так это была ваша машина?

– А вы не знали? – с серьёзностью, словно речь о каком-то большом ДТП, произносит Уваров.

Я теряю себя, я веду себя, словно девчонка. Принимаюсь оправдываться перед ним, лепетать:

– Я не знала! Я, правда, не знала. Неужели, вы думаете, что я бы намеренно причинила вред вашей машине?

Уваров склоняет голову на бок, изучая меня своим пристальным взглядом. Затем произносит:

– Признаться, именно так я и думал.

– Ну, в таком случае, – прячу я стикер под стол, – Какой резон мне оставлять вам записку? Тем самым лишь подтверждая свою виновность.

– Действительно, – медленно тянет он голосом, – Лучше сбежать, не оставив следов преступления.

– Преступления? – хмыкаю я, – Я всего-то, слегка поцарапала. И, к слову! Скажите мне, сколько именно я вам должна? Я полагаю, что вы оценили ущерб?

Я беру ручку с бумажкой. Оторвав от липучки ещё один новенький стикер. На сей раз однотонного жёлтого цвета.

Уваров, взглянув на него, произносит:

– С сердечками кончились?

Меня заливает румянец до самых бровей. Я сижу и пытаюсь себя успокоить.

«Марина, ты – взрослая женщина. Ты не должна позволять ему брать над собой верховенство. В конце концов, ты не сделала ничего, из ряда вон выходящего».

– Я жду, чтобы услышать от вас сумму ущерба, – пропускаю его замечания мимо ушей.

– Ущерб баснословный! – бросает Уваров, откидывается на спинку миниатюрного стула. Тот сейчас точно развалится!

Но стул продолжает стоять. И я тоже стою на своём:

– Назовите, – готовлюсь фиксировать.

– Боюсь, что вы не осилите, – говорит с тяжким вздохом. Он что… Он сочувствует мне?

– Но там же царапина только, – шепчу.

Уваров стучит по столу зажигалкой. Та всё это время была у него в кулаке. Красивая, очень! Старинная, что ли? Тяжёлая, очень подходит ему.

– Дело в том, что мой джип был изготовлен по индивидуальному заказу. И краска на нём эксклюзивная. Оттенок «сизый ворон». Подобной уже не найти, – слышу я, как в тумане, – И это ещё не считая морального вреда, нанесённого вами в момент красноречия.

Я сглатываю, и ручка в руке начинает дрожать.

– Что ж… Я уже извинилась. Что касаемо машины, то я, по возможности, постараюсь компенсировать нанесённый ущерб, – говорю, а у самой всё клокочет в груди. Неужели придётся продать свою «старушку»? Но если, как он говорит, «нанесённый ущерб – баснословный», то навряд ли мне хватит его компенсировать… О господи, что же делать тогда?

Уваров даёт информации усвоиться. Искоса он наблюдает за мной. Затем, нажав кнопочку на зажигалке, молчаливо глядит на огонь. И я тоже смотрю, как в его кулаке огонёк совершает движение, гаснет… Мне конец! Я попала на деньги? Вот, уж, чёрный цвет полосы, как он есть.

– Но я готов не взимать с вас деньгами, – неожиданно слышу.

Глаза поднимаются. Вновь натыкаюсь на взгляд бизнесмена. Как там его? Рашид Русланович, кажется… Кто он? Уж точно, не русский! По крайней мере, на русского он не особенно сильно похож. Волосы тёмные, как воронье крыло. Хотя и с проседью. Глаза не раскосые, просто иные. Я таких глаз не видела ни у кого.

– Что вы имеете ввиду? – язык мой еле ворочается. Неужели, он хочет… меня? Это как в глупом любовном романе! Когда ты попала на деньги, а твой кредитор просит тело в расплату…

– Я готов закрыть глаза на вашу… задолженность, – добавляет Уваров, – Если вы поможете мне наладить отношения с моей дочерью, Алисой.

Мой рот открывается. Я чуть не роняю вслух: «Фуф! Ну, ладно! А то я уж подумала…».

Взамен этому лишь пожимаю плечами:

– Я детский психолог, увы. В вашем случае нужна общая терапия, и более точный подход.

– Но вы же психолог? – роняет он также, как обычно говорил Борис.

«Ну, ты же психолог? Обязана знать». Я ничего не обязана! Но сказать это вслух, вот этому человеку, увы, не решаюсь.

– Я повторяю, я детский психолог, – пытаюсь ещё раз себя оградить.

– Вы меня услышали! – прерывает Уваров, и, сжав зажигалку в кулак, отправляет в карман.

Он поднимается, не дав мне сказать ни слова. И теперь, когда встал, я кажусь себе просто букашкой на фоне. Тем не менее, я тоже встаю. Чтобы быть хоть немного повыше. Наверное, на каблуках я ему по плечо? Не удивительно, что и Алиса такая высокая в своём возрасте. Вся в папу…

– Едва ли я смогу вам помочь, – безрезультатно пытаюсь снять с себя эту обязанность.

Он, обернувшись ко мне, словно вспомнив о том, что я ещё здесь, произносит уверенно:

– А вы постарайтесь.

Я молча стою, наблюдая, как этот мужчина уходит. Внутри кабинета витает остаточный запах парфюма. А в сердце полнейший бардак! И каким же, интересно знать, образом я должна это сделать? Да ведь это – стена! Просто голимая плоскость, лишённая всяческих чувств и эмоций. Пробиться сквозь эту преграду под силу, наверное, только психологам высших мастей. Коим я себя никогда не считала…

Валерия, наш методист, забегает ко мне в кабинет, резко дёрнув дверь на себя. Я вздрагиваю!

– Ой, а это кто был? – пронзительно шепчет.

– Уваров, – сажусь я обратно на кресло.

Валерия смотрит на дверь, словно он ещё там. И непритворный восторг в её голосе, в иной ситуации, мог бы меня позабавить:

– Какой мужчина! – вздыхает она, прижимая к груди документы.

«Обычный мужчина», – рассерженно думаю я.

И говорю равнодушно:

– Никакой, на мой вкус!

Глава 30. Борис

Я всё-таки оказался в пивбаре с Колей Динамо. Здесь смотрят футбол мужики. Шумновато. Но тем интереснее. Мы даже ставки сделали на исход матча. Так, чисто ради азарта.

Коля уже рассказал мне о своих семейных делах, посетовал на жену, которая «пилит». Мы обсудили предстоящий чемпионат, в котором будем участвовать. Я вот что решил. Может, руку сломать? Не взаправду, а так, сделать вид. Ну, или хотя бы растяжение связок симулировать? Не хочу я участвовать! Мой боевой дух нынче – стоит желать лучшего…

– В общем, такие дела, – завершает Колян свой рассказ.

Мы перемыли костяшки коллегам, в том числе претенденту на место директора, вместо Антона. Озвучили оба свои опасения вслух! Говорят, что Антона отправят по лестнице вниз. Начпром, он же начальник промышленной безопасности, эта должность, как переходящее красное знамя. Она привечает всех сброшенных вниз с «пьедестала почёта», перед окончательным их увольнением.

– Слышал, Лидка вернулась? – бросает Колян неожиданно.

– Кто? – уточняю, хотя прекрасно слышал его.

– Ну, Лидка! – конкретизирует он, – Секретарша Егорыча.

– Ааа, – равнодушно тяну.

– Говорят, её сам генеральный вернул. Под бочок к себе, – хмыкает Коля.

Я отпиваю пивка и смотрю на него:

– В смысле?

– Ну, в прямом! – едко хмыкает друг, – Чтобы член окунать без вреда для здоровья и нервной системы. Как говорится, одно другому не мешает!

Он смеётся, а я напрягаюсь. Но виду не подаю.

– С чего ты взял? – подавляю зевок.

– Говорят! – изрекает.

– Ну, да, – отвечаю, – Говорят, что кур доя т!

– Ну, будь я на его месте, я бы времени зря не терял, – произносит Динамо.

Вот так, значит? Ну, это не новость, что Лидку готов отыметь кто угодно, в пределах радиуса. Да только не каждый способен. А я вот сумел!

Мои мысли как будто витают вокруг. Коля ловит настрой:

– Ну, а ты?

– А что, я? – я кошусь на него с подозрением.

– Чё у вас было-то с Лидкой? – он вытирает салфеткой, оставленный влажный кружок от стакана на стойке.

– У нас с Лидкой?! – смеюсь.

– Ну, вообще-то ходили слухи, что вы с ней вроде как сблизились сильно, – щурит Динамо придирчивый глаз.

– Я вообще-то женат! – говорю, оскорбившись.

Колян улыбается:

– Ну, я тоже как, вроде.

– А ты тут причём? – усмехаюсь.

Его-то жена и есть – самая главная сплетница. Бухгалтерша Зоя, следит за Коляном, как подзорная труба. Всюду за ним, и в пир, и в мир, и в огонь, и в воду. Вот это, я понимаю, соратница и боевая подруга! Не то, что моя…

– Я на привязи, – тяжко вздыхает приятель, – А ты вот свободен считай!

– Ну, да, – я отпускаю горестный хмык, – Мечтать не вредно.

А сам между тем уже свыкся слегка, с одиночеством. Это не так уж и трудно. По сути, мало что изменилось! С детьми мы итак редко виделись. Внучку забросят к нам на выходные, а у самих вечно планы, дела. С Маринкой давно существуем, как две параллельные. Так, за ужином планы обсудим. Не совместные, ведь у каждого собственный план.

– Чего загрустил? – Коля толкает в плечо.

– Да вот, думаю, старость подкралась, – вздыхаю.

– Чего это ты прибедняться надумал? – хмурит он брови.

– Колено шалит, – говорю.

Это я так «удочку закидываю». Ну, насчёт своей будущей «травмы». Чтобы это не так, спонтанно возникло, а по накопительной шло. До матча ещё далеко, так что порепетирую.

– Эй! Ты давай, не дури! – восклицает он, глядя вниз, где я распрямил одну ногу, – У нас с тобой решающий матч на носу. За право владения кубком.

– Ага! – усмехаюсь я, – Кубок кубков и педаль на грудь.

А сам размышляю. Вот, сбросят меня, как Антона. Подарят часы с логотипом компании. И буду на старости лет куковать, одинокий, почти безработный, «скрести по сусекам», на пенсию жить…

– Я вот думаю, – шепчет Колян, – Может, с гастритом свалиться? Поверят, ты как полагаешь?

– Эй! Ты давай, не филонь! – говорю.

Выходит, не я один такой, симулятор. А было время, рвались! Что называется, в первых рядах. Мяч у коллег вырывали, хотели «отметиться», сделать свой вклад, повисеть на доске и в газете. Ведь обычно итоги корпоративного матча всегда занимали большой разворот. «Мы – команда», – гласил громкий лозунг. И от чувства причастности стыдно щипало в глазах…

Расстаёмся на радостной ноте. Решаем, где будем рыбачить, когда припечёт. У меня было много друзей ещё в школе! А потом, они все рассосались. Кто в армию, кто – за границу. Кто спился, а кто и ушёл в мир иной. Поначалу, когда я пришёл агрономом, излучал позитивный настрой, был у всех на слуху. Мы общались с ребятами, часто встречались помимо работы.

Потом, когда вверх потянуло. Ну, по карьерной лестнице! То старые связи как-то сами собой отвалились. Это трудно – быть другом, и начальником одновременно. Тут, либо одно, либо другое. Либо жёстким быть, либо податливым. Либо тебя будут пользовать, либо ты. Я всегда выбирал в пользу общего дела, и спуску товарищам не давал. Зато и невзлюбили, наверное! Так что, старых друзей растерял, новых как-то не нажил. Так, приятели есть, а друзей не осталось совсем.

Дома пью. И прощаюсь с квартирой. Грустно, чёрт возьми! Но ещё хуже жить одному, вспоминать бесконечно про Лиду. Про то, что не сбудется.

Ящики все нараспашку, я вещи собрал. Скоро съеду. Отдам риелтору, пусть занимается. Сам заниматься не буду, нет сил.

Я ложусь на кровати в домашних штанах и футболке. Пью виски. Последняя бутылочка из запасов. Наших с Лидой запасов! Это – наш мини-бар. У неё ещё были вино и ликёры. Но их Лидка прибрала к рукам.

«Лида», – задумчиво трогаю узкое горлышко. Как же я сильно ошибся в тебе. Как я мог сплоховать? И уверовать в нашу любовь, в твои чувства.

Закрываю глаза, вижу ясный, смеющийся взгляд. На лице тень от простыни. Мои пальцы шевелятся. Мысленно я убираю с лица волоски её тёмной причёски. Веду пальцем вниз, до губы. Пухлой, чувственной! Хотел бы я зачеркнуть всё? Стереть и не чувствовать это? Ведь лучше не помнить, чем вот так страдать по тебе…

«Нет», – отвечаю я тут же. Страдания лучше, чем вовсе не знать этой страсти. Ведь я и не думал, что способен вот так…

Пальцы сжимают уже посеревшую простынь в кулак. Мы когда-то любили на этой постели. Недавно совсем! И я жаждал тебя всеми фибрами. Лида, Лидочка… Что ж ты наделала? Как ты могла?

Виски пылает внутри, греет душу. Я, чуть захмелев, вспоминаю слова Николая:

– Чтобы член окунать без вреда для здоровья…

Нееет! Это просто не может быть правдой. Неужели, опять обманула меня? Я повёлся! Я снова повёлся. Решил, что причиной является близость ко мне, жажда видеть.

«Дурак ты, Дорофеев», – ругаю себя, снова пью из горла. Так и спиться недолго!

Когда захмелев окончательно, вместо того, чтобы просто уснуть, я беру в руки свой телефон… Понимаю, писать не смогу! Слишком долго и трудно. Я ей позвоню. И скажу всё, что думаю.

Гудок. И ещё один. Время позднее. Полночь, наверное? Хрен его знает, сквозь штору видна темнота…

– Алло? – хрипло давится Лида.

– Спишь, – вопрошаю я, – С ним?

Она выдыхает, кряхтя:

– Дорофеев? Ты что, обалдел? Сколько времени, Борь?

Я, почувствовав боль, продолжаю:

– Ты спишь с ним, я знаю, ты спишь.

На том конце провода Лидка, кажись, просыпается:

– Господи, с кем, Борь? Ты что говоришь?

Но меня эти басни про серого козлика уже не прельщают. Её наивный, слегка оскорблённый услышанным, тон. Этот голос и эти вопросы притворные. Притворщица! Сука. Она же вот так говорила всегда о любви. Что я – тот единственный. И больше ей никого в этом мире не нужно…

– Решила повыше забраться? – рычу, сжав в руке свой несчастный смартфон, – А не боишься, что падать больно будет?

– Дорофеев, ты пьян?

Догадалась…

Но мне всё равно.

– Ты чего добиваешься? – хрипло пытаюсь понять, – Хочешь его от семьи отлучить? Как меня отлучила?

– Да о чём ты? Проспись! – восклицает она. Отрицает вину. Ну, естественно! Ведь не пойман, не вор. В её случае именно так. Не поймай я её с этим самым доставщиком пиццы, тоже бы всё отрицала. А неизвестно ещё, сколько было их, разных, помимо меня…

– Хочешь, чтобы развёлся? – роняю бутылку от виски. И остатки его проливаются на пол. Плевать! Подотру, – А хрен! – истерический смех прерывает мои излияния, – Я всё расскажу! Я ему всё расскажу, поняла? По-мужски расскажу, тебе ясно?

Представляю Егорыча. Тоже, небось, учудил, и решил, что он – первый, единственный, важный? Так я раскрою ему глаза!

– Кому ты расскажешь, и что? – сонно требует Лида.

– Пусть знает, какая ты…, – брызжу слюной сквозь почти плотно сжатые зубы, – Секретутка ты! Проститутка!

– Борь, успокойся, – пытается Лида меня усмирить.

Но мне наплевать на слащавые речи. Я не верю ни единому слову. Он прав! Коля прав. Слухи не станут врать. Про меня и про Лиду не врали…

– Ты мне всю жизнь поломала, – рычу, оглушённый настойчивой болью в висках.

И бросаю смартфон на постель, и луплю по постели руками…

Прав был Гришаня, чат-бот. Я же злюсь на себя, а на ней вымещаю? Мне просто обидно, что я лоханулся. Я сам! Только сам…

Спустя пару минут я лежу на спине. Размышляю, как жить. Может, к Грише на исповедь? Нет! Он опять запозорит меня. Обзовёт лузером. И это ещё в лучшем случае. А я не лузер! Я просто живой человек. Я просто хочу, чтоб меня пожалели и поняли…

Свернувшись калачиком, я прижимаю подушку к лицу. И ору в неё громко! Крик гасится перьями. Жизнь не закончилась, нет! Просто ветка, на которой я долго сидел, надломилась, не выдержав. И теперь я лечу резко вниз, и не знаю, когда приземлюсь, и насколько болезненным будет падение.