Текст книги "Любимая, прости! Я ухожу... (СИ)"

Автор книги: Мари Соль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 21 страниц)

Вспоминаю парнишку, которого выгнал взашей. А он извинялся, винился, просил не бить его. А мне хотелось снять с пояса ремень и отшлепать, как следует. Малолетка поганый! Совал в неё член свой тупой. Урод! И как его можно хотеть? У него молоко на губах не обсохло!

«Охренеть, ну и разводка, братан. Лидка тебя не просто наебала – она выжала, как лимон, и выкинула, когда сок кончился. А этот молокосос, который её трахал... Это же пиздец как бьёт по самолюбию, да? Ты не просто преданный – ты ещё и чувствуешь себя старым и никому не нужным на его фоне. Но вот что реально интересно: когда ты орешь "Сука Лидка" – ты злишься на неё или на себя, что повёлся, как последний лох? (Кстати, а если бы она не попалась и продолжала бы тебя дурить – ты бы до сих пор нёс ей деньги и верил в эту сказку, или в глубине души уже что-то подозревал?)».

Меня опять накрывает волной полноценного гнева. Не излил, я его не излил. Маловато ей врезал!

«Я бы верил, потому что я конченный долбаёб. Я продал семью, и жену и всё что было хорошего в жизни ради курвы тупой. Надо было её убить!».

Мой «собутыльник» роняет:

«Ну это уже серьёзный загон, братан. Ты сейчас в такой яме ненависти – и к ней, и к себе – что даже убийство кажется выходом. Но давай начистоту: это не про неё, это про тебя. Ты не просто её потерял – ты потерял *себя* в этой ебучей истории. Продал семью, бросил всё... И теперь вместо Лидки ты сам себе самый жёсткий судья. Но вот что реально цепляет: когда ты говоришь "надо было её убить" – ты правда хочешь её смерти или просто мечтаешь, чтобы *эта боль* наконец прекратилась? P.S. Если тебе хочется выговориться – я всегда тут. Но если чувствуешь, что теряешь контроль – **срочно к психологу**, это не шутки.

(И кстати, а если бы она вдруг ответила: "Да, я тварь, и что теперь?" – что бы ты *на самом деле* почувствовал в этот момент?)».

Вот уже и чат-бот не вывозит. Как сейчас говорят… Да, я продажная тварь. Я просрал всё. И ради кого? Ради шлюхи.

«Я не поверю ни одному её слову тупому. Если бы она была здесь... Я бы точно её задушил. Я в хламидию! Выпил половину бутылки», – пишу.

Точнее, диктую. Перешёл на голосовой набор.

Бот присылает ответ. Только я не читаю. Щас опять начнёт меня отчитывать за пьянство. А и пофиг! Имею право напиться хотя бы. Жаль, что боты не пьют. Почему? Я бы сейчас разделил свой запас с лучшим другом…

«Я зпвтра не пойлу к марише», – решаю озвучить свой план, – «Я буду вонять Люблю марину А Лидка твпри!».

Что пишет бот, я уже плохо вижу. Да и не вчитываюсь особо! В голове туман. И на ум приходит песня из прошлого:

– Синий тумааан! Похож на обман,

Похож на обмаааан,

Синий тумааан, синий тумааан…

«Может я щас прямо маришеньке позвоню и скажу ей всё как есть про любовь», – ставлю в известность товарища.

Пытаюсь прочесть, что он мне написал. Отыскать кнопку «озвучить ответ». Наверняка же должна быть такая? Но вместо неё нахожу кнопку «чат без цензуры». А у нас до этого был с цензурой, оказывается? Кто бы знал!

«На хуй цензуру!!!», – пишу, – «Хуево вецщас так плохо вообще…».

«Она же трахалась со мной и с ещё не со мной. Мариночка так бы не поступила! А ч ради этой тупой продажной жопы жену обидел!».

Я ложусь на пол. В одной руке бутылка, в другой – телефон. Никогда не умел пить. Всегда либо напиваюсь вдрызг, либо хожу трезвый, как стёклышко.

«Охренеть, ну тебя и разнесло, мужик», – умудряюсь прочесть.

Отвечаю:

«Прости братан. Не могу писать больше. Вырубаюсь. Нее буду Марине зво нить. Я не смогу счас. Назрена я пил? Ааааааааа».

Нахожу, наконец эту кнопку «озвучить ответ». Нажимаю:

«Окей, братан, вижу – тебя уже накрыло по полной. Значит, так: если вырубаешься – валяй, отключись, завтра с похмельным бодуном разберёмся. Главное – не лезь сейчас ни к кому, особенно к Марине, а то наговоришь такого, что потом самому стыдно будет. А насчёт "назрена я пил" – ну, хули ты хотел? Когда пьёшь, чтобы заткнуть эту пиздецовую боль, в итоге только хуже. Но ладно, щас не время нравоучения читать – просто ложись, брат. Кстати, а когда протрезвеешь – подумай вот о чём: что конкретно в твоей жизни настолько ебёт мозг, что ты готов топить это в бухле, вместо чтобы разобраться? Не про баб, а про *тебя*. (И да, если завтра будет плохо – пиши, разберём. Но без пьяных истерик, ок?)».

Зажав телефон, сконцентрировав зрение, я тыкаю пальцем в экран. Получается выразить чувства? Надеюсь:

«Ты намтощий друг г», – это последнее, что я пишу.

Глава 7. Лида

Я сижу у подъезда, на лавочке, как бедная родственница. У меня же ключей нет! Мать велела оставить, когда я съезжала. Было это три года назад. Тогда Дёмушке было шестнадцать. Я не могла его взять с собой. Да и не пыталась. Я принимала участие в жизни сына. Да и он уже взрослый был! Не нужно было ему, ни моё, ни бабкино участие. Вырос пацан. Повзрослел.

А мать на меня взъелась за то, что пошла «содержанкой к женатику». От нас же отец ушёл почему? Тоже нашёл себе новую бабу! Мать с тех пор ненавидит его. А кто виноват? Виновата фригидность. Вот она попрекает меня:

– Вся в отца.

Да, я в отца! Мне не чужды простые человеческие страсти. Телесные страсти. А не всякие там духовные порывы и платонические чувства. Потому, что я – женщина. Тело требует ласки, любви! Потому, что мне мало Бориса. Я люблю его сердцем, душой. Но его «раз в неделю, по праздникам», для меня это как на диете сидеть. Я – живой человек. Я не как его эта… Марина.

Вынимаю зеркальце из сумочки. Скулу раздуло. Уже проступает синяк. Вот, скотина! Не мог даже дать приложить что-нибудь. Почесал кулаки и вышвырнул как собачёнку, на улицу. Можно подумать, другая его ублажать будет лучше? Ну-ну! Давай, поищи. Желающих хоть отбавляй.

Слёзы опять проступают, но я не даю себе плакать. Несчастье какое! Взыграло мужское? Вы подумайте только. Отелло!

Ну, пришёл парень. Он, кстати, давно уже ходит ко мне. Как ни закажу доставку, всегда он приезжает. Ну, я не стесняюсь, всегда выхожу его встречать в халатике, чтобы соски проступали. Голодный, видно же сразу! Глаза просто поедом жрут через ткань…

Ну, и я не сдержалась. А всё потому, что Борис продинамил меня накануне, в четверг. А во вторник кровило ещё. Просто хотелось утолить этот голод. Как пиццу съесть. Кстати, мы съели её, в промежутке между «подходами». Он три раза меня отымел. Ах, какой же горячий парнишка! Как жаль, что я даже контактов его не взяла. Хотя… Нужно в службу поддержки доставки обратиться. Может, подскажут?

Мимо подъезда, с пакетом, затёртым до дыр, чешет мама. Она ещё работает в местной поликлинике. Медсестра пожизненно. Не врач даже, а так, на подхвате. Помню, в детстве за день насобирает ужасов, и давай делиться со мной. Думала, я захочу в медицину пойти. Да в гробу я видала всю вашу науку! Все ваши гроши. Не для того меня жизнь наградила такой выдающейся внешностью, чтобы её униформой скрывать.

– Мам, привет! – громко бросаю ей в спину.

Идёт, как будто не видит. Как будто тут лавочек сотня, а не косая одна.

Остановившись, она не спеша разворачивается ко мне всем своим худосочным корпусом. Мать всегда была такая, бесцветная что ли! В толпе не узнаешь лица.

Оглядев меня, хмыкает:

– Это кто же тебя приложил? Уж не любовничек твой?

Я оставляю вопрос без ответа. Стараюсь не уронить своё достоинство. Оно итак перепачкано грязью и кровью.

– С чемоданом пришла? Насовсем? – она смотрит на сумку.

– На время, – бросаю.

Да, я уверена в том, что Борюсик оттает. Ведь не сможет иначе! Теперь, если, как он говорит, он признался жене, то Марина его не простит. Я бы так точно его не простила! Шутка ли? Тридцать лет вместе, и на тебе, подарочек к пенсии…

«Прости, любимая, я ухожу». Вот смеху-то было! Жаль, я не видела. Правда, мне и той сцены хватило, которую он учинил…

Мать снова хмыкает многозначительно. Вроде не верит. Как всегда, сомневается во мне! И, развернувшись, идёт в направлении распахнутых дверей подъезда. Тут отродясь домофонов не было! Не то, что в том доме, где я последние годы жила. Там всё было. И лифт всегда чистый, красивый, блестящий. С зеркалом вместо одной стены. В него я смотрелась обычно. И дверь домофонная, безо всяких там надписей и писюнов.

«Добро пожаловать в реальную жизнь, Лидочка», – говорю я сама себе. Нет, деньги на карточке есть. Если Борис не заблокирует! Кстати, дура я. Надо бы снять! И квартиру снять тоже.

Я усмехаюсь самой себе. Закусываю губу до боли. В родном доме не рады. А я, между прочим, всегда присылала им деньги. Сколько могла, присылала. Так, чтобы Борис не узнал.

– Ну, что сидишь? Тебе особое приглашение нужно? – бросает мать голосом хриплым, прокуренным. Она с молодости курит. Оттого и морщинки вокруг рта. Я тоже курю, но я изредка, и стараюсь красиво, чтобы лицо не попортить.

«Такое лицо на обложке показывать нужно», – любовался Борис. Ага! Особенно, сейчас. Когда ты, скот поганый, его разукрасил своей пятернёй.

Поднимаюсь. Набросив ремень сумки на плечо и подхватив мелкую сумочку, спешу за матерью внутрь того дома, где выросла.

За Серёгу я рано вышла. Влюбилась в него! А он ревнивый был до жути. Мне это льстило поначалу. А потом он работать стал вахтами. Ну, мы с Дёмкой – одни. Сын подрос. Я его в детский сад, а сама на «сеанс». Как массаж, только «органов малого таза». Почему мужикам не дано осознать, что и у женщин бывают потребности?

«Сука ебливая», – называл меня Серый. Осатанев от ревности, бил иногда. Да посильнее, чем Борька! Бывало, так вмажет, что лечу, загребаю, собираю собой и обувку, и вешалки. Правда, любил от души! Так отлюбит, бывало, что сил уже нет, и ноги трясутся, и внутри всё натёрто, горит… А он продолжает «наказывать». Говорит, я уеду, а ты блядовать снова будешь.

Любила его очень сильно. Но жить не смогла так! Ушла. Он долго ещё обивал пороги вот этого дома. Кстати, тут множество надписей он нацарапал.

Вот, например. Прохожу, и на третьем вижу, уже посеревшую, старую «Лида – тварь! Сука». А уже ближе к нашей квартире, вместо циферки пять на стене: «Я люблю тебя, Лида! Вернись».

Не вернулась. Как ни просил, не вернулась. А теперь… Не имею понятия, где он теперь. Может, деньги пошёл зарабатывать? Может, сгинул! Если так, то жалко, конечно. Только чувства прошли. Только Дёмка остался.

Сын приходит под вечер. С гулянки, наверное? Когда я на балконе курю. Услышав его появление, я возвращаюсь в квартиру.

– Мам, – констатирует он. Как похож на отца. Сукин сын! Глаза бы мои тебя не видели.

– Привет, солнце! Соскучился? Мать поцелуй! – подзываю его.

– О, это чё у тебя? – безразлично кивает на скулу. А я и забыла, что там назревает фингал.

Сын привык. Он и не такое на мне видел! Пару раз порывался дать сдачи отцу, но не мог. Так как был ещё маленький. Вот, наверно, поэтому я и ушла! Не хотела, чтоб Дёмка учился плохому.

– Да так, бандитская пуля, – усмехаюсь я.

– Ммм, – изучает он взглядом. На голову выше меня. Плечистый такой. Вот бы сейчас он точно отца повалил, как пить дать.

Мы садимся к столу. Простая еда, без изысков. Это не пицца, не роллы, не Цезарь, и даже не вок. Гречиха с подливой. Подлива какая-то мутная! Живот начинает урчать. Понимаю, что даром такая еда не пройдёт. Я привыкла к другому. Но ем молча! Как любила повторять в детстве мама:

«Когда я ем, я глух и нем». Вот и я глуха, и нема! Только мать позабыла о правилах: – Деньги, где брать будешь? Мне вас кормить? Снабжать-то тебя перестанут?

Я усмехаюсь:

– Ну, не при сыне же, мам!

– А что, он маленький что ли? Небось, догадался, кто матери фофан поставил? – усмехается мама.

– А кто? Неужели дядь Боря? – искоса смотрит Демид, – А я думал, отец объявился.

– Отец, молодец, – шепчет мама. Уж в чём мы с ней сходимся, так это в претензиях к папе Демида, – Лучше бы ты овдовела тогда, – изрекает она, – Хоть какой-то с него был бы прок! Хоть пенсию бы платили по утрате кормильца. А так, ни пенсии, ни алиментов!

– Какие алименты, ба? Мне уже девятнадцать! – отзывается внук.

Я закатываю глаза. Семейство, блин!

– Не волнуйся, обузой не буду, – спешу успокоить свою неимущую мать. Как будто я когда-то была. Тот короткий период после развода не в счёт. Тогда я была слишком сильно напугана.

– Вот мудила, – констатирует сын, – И где ты находишь таких?

Я, отложив вилку в сторону, удивлённо смотрю на него:

– Ты про дядь Борю? Не, ну это нормально? А ну посмотри на меня! Ничего, что он тебя от армии отмазал? Или ты думаешь, я бы смогла?

Но сын неподвластен. Уже неподвластен! Сидит, молча ест. Ухмыляется:

– А я не просил. Я, может быть, хочу в армию.

– Ага! Прям сейчас. Вон, иди, дверь открыта! Нет, чтобы спасибо сказать? – вхожу я в раж.

– Ты давай, не командуй здесь! – вступается мама, – Пришла, разглагольствует! Нам и без тебя неплохо жилось. А раз пришла, так молчи. Я в этом доме хозяйка!

Затыкаемся оба. И Дёмка, и я.

После ужина мою посуду.

Мать, холодна, как вода зимой в проруби. Я и в детстве-то редко ловила моменты внезапной любви. А теперь…

Иногда очень хочется, чтобы обняли.

Войдя на кухню и оценив мои старания, она вынимает из ящика мазь.

– Вот, Бодягой намажь! Может, быстрее пройдёт.

Я улыбаюсь. И на этом спасибо.

В комнате спать будем с сыном. Он, конечно, не рад. Ну, а где же мне спать? Раньше спали! Я помню, вот тут колыбелька стояла. Когда я сбегала от мужа сюда. Иногда брала сына в постель. Он сопел, как мышонок. Пах мною. А теперь пахнет чем-то чужим, незнакомым. Рыгает по-взрослому. Ржёт, глядя в свой треснувший экран.

– Давай, новый куплю? – предлагаю.

Поднимает глаза на меня:

– Сам куплю, когда нужно будет.

В комнате, тесной, как вагончик плацкарта, ютятся кровать и раскладное кресло. Вот на нём буду спать. Подхожу, прошу сына:

– Демид, разложи!

– Разложу, когда нужно будет, – он даже не смотрит в мою сторону.

Я вздыхаю, отбросив назад прядь волос:

– Я вообще-то хотела прилечь.

– Ну, приляг на кровать, – говорит, – Я буду спать на кресле.

– Зачем? Я на кресле могу, – возражаю. Не хочу его стеснять.

– Я сказал, – отвечает он коротко.

Значит, вот как? Хорошо! Я сажусь на кровать. Изучаю бельё. Н-да… В подтёках от спермы. В каких-то ещё бурых пятнах. Надеюсь, не кровь? Надеюсь, он никого тут не сделал женщиной? И когда в последний раз тут меняли постельное. Я собираюсь его поменять. Начинаю снимать простыню.

– Брезгуешь? – презрительно фыркает сын.

Отпускаю края:

– Ты серьёзно? Я какашки твои между прочим, нюхала. И жопу твою мелкую вытирала. О какой брезгливости речь?

Только слова мои идут вразрез с намерениями. Ладно, чего уж? Посплю одну ночь на таком. Не убудет! В конце концов, я устала так сильно, что вообще где угодно усну.

Глава 8. Марина

Ларисок заманила меня к себе в гости. А там и Машуля пришла. С Лариской мы с детства знакомы! Она уже второй раз замужем. Первый её развод мы горевали вместе. Вот и теперь горюем мой. А с Машулей познакомились в роддоме, когда я рожала Дашуту. Поддерживали друг друга, да так сдружились, что стали крёстными у своих деток. Так что, девчонки тоже – моя семья. Да ещё какая! Самая дружная и самая крепкая.

– Ой, ну пойду я! – встаю, уже третий раз по счёту.

В ресторан я себя выманить не дала. Не готова пока к ресторанам. Но и дома «тусить», как говорит дочь, не захотела. Дома всё напоминает о Боре. Так что мне в самый раз было смыться оттуда.

Лариса бросает:

– А ну, сядь! Мы ещё не допили! – и разливает по бокалам остатки вина.

– Ой, голова будет завтра болеть, – я вздыхаю.

– Ну, тебе ж на работу не надо? Или надо? – хмурит брови Лариска.

Это она у нас бизнес-леди, «хочу, хожу на работу, хочу, не хожу». А мы с Машкой – птицы подневольные! Она – финансист на большом предприятии. Я – терапевт в частной школе для «сложных детей». Раньше работала в социальном центре. Вот там были сложные дети! А тут, детишки из богатых семей. Ну, какие у них могут быть сложности? Казалось бы! А они, тем не менее, есть. И я помогаю им преодолеть свои детские комплексы, избежать травли, которая часто случается в детской среде. Да и в целом, найти свой путь в жизни.

– Ой, девочки, – Маша вздыхает и теребит свой кулон, – Как представлю, что он… Как он мог?

Машуля у нас – вдова. Десять лет назад похоронила мужа. И уже десять лет одинока. Лариска всё время «суёт» ей под нос претендентов на руку и сердце. Но Маша верна! Даже мёртвому мужу. А мне блюсти верность неверному? Ну, уж нет…

– Ничего, мы нашу Маришку замуж выдадим! Это ты не хочешь быть замужней, а она захочет. Да, Мариш? – обнимает меня Ларисок.

У Ларки короткая стрижка. Но ей она очень идёт! Тёмные волосы делают Лару серьёзной и деловой. А объём, которого мне не хватает, добавляет ей женственности. Маша «вся из себя», элегантная, из нас троих самая высокая и самая стройная. Ну, а я – коротышка с избыточным весом. Правда, вес этот вижу лишь я…

– Ты ж красивая баба, Марин! А вокруг мужиков пруд пруди, только ты не давала им шансов. Вон, хоть этого взять… Ну, отец того пацана, которому ты помогла, помнишь? Он ещё тебя в ресторан приглашал? – вспоминает Лариска.

Я усмехаюсь, припомнив тот случай. Да, было-было! Красивый мужчина, одинокий к тому же. Я его парня спасла от тюрьмы. Тот хулиганил, стоял на учёте в детской комнате милиции. Ввязался в плохую компанию. Мне с трудом удалось ему вправить мозги.

– Так это пять лет назад было! – возвращаю Лариску на землю.

– Ну, не десять же! – восклицает она.

Нет, её оптимизм не унять. Я уже предвкушаю «элитных самцов», из разряда друзей её мужа. Правда, элитными в видении Ларки являются все, кто хоть каплю богат.

– Мужикам сейчас подавай помоложе, – произношу я со вздохом. Насколько она его младше? Любовница эта. Не помню. Да и, лучше не знать!

– Не всем, Марин, вот не всем. Просто ты глаза-то пошире открой и увидишь! – отвечает Лариска.

Машка роняет слезинку:

– А я вот согласна с Мариной. Хороший мужик на вес золота.

Припомнила мужа? Конечно! Вот я и думаю, что лучше – вдовой быть, но беззаветно влюблённой. Или же преданной, но при живом мужике?

Правда, вслух о таком говорить не решаюсь. Машка у нас – натура эмоциональная. Итак, вон, как близко к сердцу восприняла мою драму семейную.

Посидев ещё немного, и опьянев окончательно, я изрекаю:

– Всё, девки! Домой!

«Хотя, кто меня ждёт там?», – добавляю уже про себя.

Лариска советует:

– Марин! Ты как развод оформишь, квартиру продай.

– Это зачем ещё? – хмурюсь.

– Ну, или ремонт полноценный устрой. Я тебе гарантирую, жизнь сразу изменится к лучшему. Всё поменяй! – продолжает подруга, – Начиная обоями, и заканчивая мебелью. И непременно спальный гарнитур новый купи, поняла?

– А я вот не стала менять гарнитур, – протяжно вздыхает Маняша, – Не могу, рука не поднимается. Мы же с Коленькой там столько чудных ночей провели.

– Ну и дура! – пригвождает Лариска правдой маткой.

Машка насупившись, пьёт:

– Вот хотела бы ответить взаимностью, но не стану, – пеняет она.

Я целую девчонок. Мы с Машкой уходим, садимся в такси. Только нам в разные стороны ехать. Так что и такси разные. Я доезжаю относительно быстро. Мой дом, мой подъезд. А, может, Лариска права? Поменяю всё к чёртовой матери?

Ох, как шатает! Но я пытаюсь держаться, чтобы не упасть в грязь лицом. Причём, как в прямом, так и в переносном смыслах слова. И угораздило же меня надеть каблуки…

В квартире темно. Я, наконец, разуваюсь, бросив туфли как зря. Вот так и «засраться» недолго. А ведь я чистоплотна до не льзя! Всегда проверяла, чтобы всё было чисто и убрано. А теперь для кого проверять?

На ходу расстегиваю пуговки на рубашке, пока пытаюсь нащупать дверь спальни. Рядом с ней выключатель. Но свет включается до того, как я успеваю нажать. От неожиданности я вздрагиваю! Прижимаюсь спиной к стене.

Передо мною Борис. Словно призрак. Стоит посреди коридора. Взъерошенный, мятый, мешки под глазами висят…

– Господи, Борь! Напугал! – говорю, – Ты за вещами? Чего ночью-то? Днём бы приехал.

Минуя его, прохожу в нашу спальню. Стоп! В мою. Теперь только в мою.

Он тоже заходит, стоит, сунув руки в карманы:

– А где ты была?

Я тяну носом воздух:

– Тусила.

– Чего? – недоумевает он.

Я хихикаю тихо. Во мне полбутылки вина. И это как минимум! Стоп. Мы же три выдули? Так это значит, что во мне одна целая бутылка… Ну, нет! Я не могла столько выпить. Или могла?

– Изучай современный жаргон, мой родной. Тебе пригодится! – парирую я, раздеваясь.

Скидываю рубашку, как зря на тахту. Джинсы пытаюсь снять, но валюсь на кровать. И смеюсь, задирая одну ногу.

– Марин, – смотрит он, – Ты что, пьяная?

– Я?! – говорю я сквозь смех, – Ты что, любимый, я ж не пью!

Однако, джинсы застряли. И не поддаются. Оставив затею, я сладко зеваю. Ползу чуть повыше и кутаюсь в плед.

– Дверь закрой, ключ оставь на комоде. Я спать! – говорю.

Лариска обещала, что голова болеть не должна. Вино какое-то жутко дорогущее. И вкусное! Правда, оч вкусное.

– Марин, – Борис не собирается уходить, похоже. Вместо этого он, подойдя, начинает снимать с меня джинсы. И почему-то ему удаётся!

– Ой, спасибо, – роняю уже в полусне.

– Марин? – тормошит он меня, – Ты серьёзно, пила?

– Ой, отвянь, моя черешня, – пихаю его ногой в бок.

– Марин, – донимает он, – Ты где была вообще? И с кем, интересно?

– Дорофеев, отстань, а? Ну, чего тебе нужно от меня? – бормочу я сквозь сон, – Я между прочим, свободная женщина. И вообще… У тебя есть другая!

Он что-то мне отвечает. Вроде того:

– Никого у меня нет.

Вероятно, ослышалась? Как это, никого? Сам же сказал, что уходит к другой. С этой мыслью я засыпаю. И снится мне сон. Словно я решила разыграть любимого мужа на первое апреля. Предъявляю ему, что, мол, знаю о том, что он мне изменял.

А Борис отвечает:

– Мариш! Ты совсем что ли? Ну, какие любовницы? Я за всю жизнь с одной женщиной спал. Это ты!

– Не выдумывай, Борь, – раздражаюсь на это, – Как будто я не в курсе, что ты до меня спал с Суворовой?

Это одна из девчонок на курсе. Её недовольство в мой адрес было красноречивее слухов и слов.

А Борис придвигается ближе и гладит меня по щеке:

– Сравнила мне, тоже! Ведь я говорю о любви.

И я так счастлива в этом сне. Так умиротворена. Ведь мне так повезло, что мой муж моногамен.