Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 23 страниц)

– А на Хакона?

– Как на гостя. Не как на судью. Он не имеет права решать твою жизнь здесь, но хочет, чтобы все забыли об этом.

– На Ингрид?

Гудрун чуть прищурилась.

– А вот на неё смотри, когда будешь говорить о выборе.

– Почему?

– Потому что она поймёт. И если поймёт, возможно, не даст отцу сделать из тебя удобную жертву.

Это было неожиданно.

И неприятно разумно.

– Вы ей доверяете?

– Нет.

– Тогда почему?

– Я не доверяю зиме. Но всё равно знаю, когда снег держит след.

Я решила не уточнять. Иногда Гудрун говорила почти как Свейн, только суше.

Она продолжила:

– Не говори “в моём мире”.

– Даже если очень хочется?

– Особенно тогда. Для людей это будет признание, что ты не отсюда.

– Я и так не отсюда.

– Но жить хочешь здесь.

Я замерла с ложкой в руке.

Гудрун заметила.

– Или нет?

Я не ответила.

Потому что сама не знала.

Вчера я хотела уйти. Сегодня лечила Арни. Завтра меня будут судить. Дом бросал в меня камни, держал у двери стражу, называл ведьмой, но внутри него лежали дети, которых я не могла бросить. Хальвдан. Аста. Руна. Даже Тора со своими травами и Гудрун с ключами.

Жить здесь – звучало как признание поражения.

Уйти – как ампутация без обезболивания.

– На тинге не молчи слишком долго, – сказала Гудрун мягче. – Люди думают, что молчание – вина. Но и не говори всё сразу. Твоё слово должно идти как вода в сухое горло. Маленькими глотками.

Я усмехнулась.

– Вы уже используете мои методы против меня.

– Учусь у лучших.

– Это был комплимент?

– Не привыкай.

К полудню Арни очнулся.

Ненадолго.

В кладовой были я, Тора, Эйрик, Бьёрн, Гудрун и Свейн. Так, как я требовала.

Арни открыл глаза, увидел Эйрика и попытался подняться.

– Лежать, – сказала я.

Он послушался.

Хороший пациент. Почти мёртвый, но умный.

– Кто ударил тебя? – спросил Эйрик.

Арни облизнул потрескавшиеся губы.

Я дала ему воды.

– Не видел, – хрипло сказал он. – Сзади.

– Почему ты был у малого берега?

Он закрыл глаза.

– Шёл… к Свейну. Сказать.

Свейн наклонился ближе.

– Что сказать, мальчик?

– Красная ткань… не с корабля. Её подбросили.

В кладовой стало холоднее.

– Кто? – спросил Эйрик.

– Видел… как Орм говорил с Хравном. До стычки. Потом… после боя… у мёртвого нашли ткань. Я понял… не его. Хотел сказать. Потом удар.

– Ты видел ткань у Хравна? – спросила я.

Арни повернул голову ко мне.

– Раньше. Давно. После смерти Рагнхильд. Я был мальчишкой. Носил дрова к дому годи. Он прятал красный свёрток в ящик под идолом. Руки были… в пятнах.

– Кровь? – спросил Бьёрн.

– Не знаю. Тёмное.

Тора побледнела.

Эйрик стоял неподвижно.

Так неподвижно, что мне стало страшно.

– Почему молчал? – спросил он.

Арни зажмурился.

– Я был трэллем тогда. У Кетиля. Потом Свейн выкупил меня в море. Кто слушает мальчишку, который носит дрова? А когда Лив кричала о красной ткани… я испугался. Потом её забрали.

Лив.

Имя легло между нами.

Я почувствовала, как внутри дрогнула чужая память. Будто кто-то в темноте услышал, что его наконец назвали.

– Отдыхай, – сказала я.

– Тинг… – прошептал Арни.

– Доживи до него сначала.

Он слабо усмехнулся.

– Ты грубая.

– Поэтому мои пациенты боятся умереть. Я их потом достану.

Свейн хмыкнул.

Арни снова провалился.

Эйрик вышел первым.

Не сказав ни слова.

Бьёрн – за ним.

Гудрун задержалась на пороге.

– Теперь Хравн будет опаснее.

– Потому что у нас есть свидетель?

– Потому что у него есть причина сделать так, чтобы свидетель не договорил.

Она ушла.

Я осталась с Торой и Арни.

Старая знахарка смотрела на раненого так, будто видела не его, а годы, которые сама прожила неправильно.

– Ты знала, – сказала я.

Она не ответила.

– Не всё. Но знала, что с Рагнхильд было не так.

Тора села.

Очень медленно.

– Я знала, что её смерть пахла неправильно.

– И молчала.

– Да.

Третье честное “да” за день.

Я устала от честности. От неё почему-то болело сильнее, чем от лжи.

– Почему?

– Потому что я дала ей отвар. Слабый. От боли. Такой давали многим женщинам. А потом ей стало хуже. Если бы я сказала, что запах изменился, люди спросили бы: почему ты не остановила? Почему не поняла? Почему дала первую чашу? Я боялась, что её смерть повесят на мои руки.

Я смотрела на неё.

Внутри поднималась злость.

Но рядом лежал Арни. В доме дышали дети. Завтра мне нужна была Тора живая, говорящая и не разбитая собственной виной.

– А Лив? – спросила я.

Тора закрыла глаза.

– Лив пришла ко мне. Спросила про горький корень. Про красную ткань. Я велела ей молчать, пока не будет доказательств. Она не послушала.

– И её повели к воде.

– Да.

– Вы понимаете, что это не делает вас невиновной?

Она открыла глаза.

В них не было оправдания.

– Понимаю.

Я отвернулась.

Потому что если бы смотрела дальше, сказала бы что-то такое, после чего завтра мы обе проиграли бы тинг.

– Тогда завтра скажете правду.

– Если Хравн спросит.

– Нет, Тора. Если не спросит – тоже.

Она долго молчала.

Потом кивнула.

– Хорошо.

Это слово прозвучало так тихо, что его легко было бы не услышать.

Но я услышала.

К вечеру дом готовился к тингу.

Не как к празднику.

Как к похоронам, где покойник ещё не выбран окончательно.

Мужчины точили слова и ножи. Женщины шептались у очага. Хальвдана держали подальше от меня, но я видела его один раз: он стоял у прохода, бледный, серьёзный, с пустым поясом без деревянного ножа.

Я коснулась рукояти у себя под плащом.

Он заметил.

И чуть кивнул.

Очень маленький кивок.

Я едва не расплакалась.

Ингрид подошла ко мне перед самым закатом.

Я сидела у окна, если эту дырку с натянутой кожей можно было назвать окном, и проверяла повязки, которые могла взять с собой. Зачем на тинг повязки? Не знаю. Наверное, профессиональная деформация. На публичный суд как на вызов: вода, ткань, руки свободны.

– Ты будешь говорить? – спросила Ингрид.

– Если дадут.

– Дадут. Иначе Эйрик потеряет лицо.

– Приятно знать, что мой голос теперь часть его лица.

Она села напротив.

Без разрешения. Как женщина, привыкшая к своему месту даже там, где оно ещё не закреплено.

– Мой отец считает, что завтра тебя нужно изгнать.

– Не утопить? Прогресс.

– Изгнание зимой часто то же самое. Просто чище для рук.

– Передайте ему, что я ценю вежливость.

Ингрид не улыбнулась.

– Я не передаю колкости от женщин, которые могут умереть.

– Очень разборчиво.

Она посмотрела на мои повязки.

– Ты боишься?

Я хотела соврать.

Потом устала.

– Да.

– Хорошо.

Я подняла глаза.

– Простите?

– Если бы не боялась, сказала бы глупость. Страх иногда держит язык ближе к разуму.

– Вы все сегодня решили учить меня говорить?

– Потому что завтра тебя будут пытаться заставить говорить так, чтобы ты сама себе вырыла яму.

Она наклонилась ближе.

– Не оправдывайся за то, что спасала. Не проси прощения за живых. За мёртвых – можно. За живых – нельзя.

Эти слова попали куда-то очень глубоко.

Кнут.

Мальчик Олава.

Все, кого я не спасла.

Все, кого спасла и почему-то всё равно чувствовала себя виноватой.

– Почему вы мне это говорите? – спросила я.

Ингрид посмотрела в сторону очага, где Хакон разговаривал с Асгейром.

– Потому что я не люблю, когда мужчины называют политикой то, что делают с женской шеей.

Она поднялась.

– Завтра смотри на людей. Не на тех, кто хочет решить за них.

И ушла.

Ночью я уснула сидя.

Возле Арни.

Рука на его пульсе. Голова у стены. Лампа почти догорела. Тора спала на другой лавке, укрывшись старым плащом. За дверью тихо переговаривались стражники.

Сон пришёл без границы.

Сначала был дым.

Потом снег.

Потом красная ткань на белом.

Я стояла в комнате, которой никогда не видела, но тело Лив знало её до боли. Низкий потолок. Тёплый запах молока. Горькая чаша у постели. Женщина лежала на шкурах – бледная, с мокрыми от пота волосами, но всё ещё красивая той страшной красотой, которая бывает у умирающих, когда лицо уже почти не принадлежит земному.

Рагнхильд.

Я знала сразу.

У кровати стояла Лив.

Не я.

Лив.

Худая, испуганная, с красной тканью в руках. Она шептала что-то, но слов не было слышно. Рагнхильд пыталась поднять руку. Пальцы дрожали.

На полу стояла чаша.

От неё шёл горький запах.

В дверях мелькнула тень.

Серебряное кольцо.

Шёпот:

– Поздно.

Лив обернулась.

Тень исчезла.

Рагнхильд вдруг посмотрела прямо на меня.

Не на Лив.

На меня.

Её губы шевельнулись.

Я наклонилась ближе.

– Кто? – спросила я. – Скажи имя.

Она подняла руку.

Пальцы коснулись моей щеки.

Ледяные.

– Не Асгейр, – прошептала она.

Я не могла дышать.

– Кто?

Рагнхильд заплакала без слёз.

– Хравн.

Чаша на полу перевернулась.

Горькая тёмная жидкость потекла по доскам, превращаясь в чёрную воду.

Вода поднялась.

До щиколоток.

До колен.

До горла.

Я проснулась с криком.

Арни дёрнулся на лавке. Тора вскочила, хватая нож, которого у неё не было. Дверь распахнулась, стражники заглянули внутрь.

– Что? – спросил Бьёрн из-за их спин.

Я сидела, вцепившись пальцами в край лавки, и не сразу поняла, где я.

Кладовая.

Огонь.

Снег за стеной.

Арни жив.

Я жива.

Пока.

Тора подошла ко мне.

– Видение?

Я не ответила.

Не могла.

В горле стоял вкус горькой воды.

Я медленно коснулась щеки.

Кожа была холодной.

Так холодно, будто мёртвая женщина действительно дотронулась до меня.

– Рагнхильд, – сказала я хрипло.

Тора застыла.

Бьёрн сделал шаг внутрь.

– Что?

Я подняла глаза.

– Она сказала имя.

В кладовой стало тихо.

Даже Арни, казалось, перестал дышать.

– Не Асгейр, – прошептала я. – Хравн.

Снаружи, за дверью, кто-то быстро отошёл от стены.

Шаги.

Тихие.

Слишком быстрые для стражника.

Бьёрн рванулся первым.

Дверь распахнулась.

В коридоре никого уже не было.

Только на полу у порога лежала маленькая щепка, испачканная чёрной смолой.

Такая же смола была на ящике у святилища Хравна.

Я посмотрела на неё.

И поняла: до тинга оставалось слишком мало времени.

А Хравн уже знал, что мёртвые наконец начали говорить.

Глава 30. Камень тинга

Камень тинга стоял выше поселения.

Не на вершине – север не был настолько любезен, чтобы заставить людей карабкаться к справедливости по пояс в снегу. Просто на открытом месте между скалами, где ветер гулял свободно и быстро выдувал из человека лишнее тепло, лишнюю надежду и желание долго говорить.

Я шла туда между Бьёрном и Гудрун.

Формально – не под стражей.

Фактически – именно так.

За нами несли Арни. Он был жив. Бледный, почти прозрачный, с губами цвета старой золы, но живой. Его уложили на носилки, и Свейн сам шёл рядом, одной рукой придерживая край плаща, чтобы снег не забивал раненому лицо.

– Не трясите, – сказала я уже в третий раз.

Бьёрн не повернул головы.

– Если скажешь ещё раз, я сам лягу на носилки, чтобы отдохнуть от твоего голоса.

– Ложитесь. Только рану сначала получите убедительную.

– Она всегда такая перед судом? – спросил Свейн.

– Она всегда такая, – ответила Гудрун.

Я хотела съязвить, но ветер ударил в лицо снегом, и слова застряли в зубах.

Внизу остался Волчий дом. Дым из крыши стелился низко, будто дом не хотел отпускать тепло в этот день. У дверей стояли женщины с детьми. Не все пошли к Камню. Больных оставили под присмотром Торы, Асты и Руны. Я хотела остаться с ними. Очень хотела. Но сегодня лечить надо было не жар и не понос.

Сегодня надо было лечить страх.

А страх плохо поддаётся кипячёной воде.

У Камня уже собрались люди.

Свободные мужчины стояли ближе. Женщины – чуть дальше, но не так далеко, чтобы не слышать. Люди Хакона держались отдельной плотной кучей. Ингрид стояла рядом с отцом, в тёмном плаще с меховым воротом. Лицо спокойное, глаза внимательные. Асгейр был у края круга – там, где можно одним шагом оказаться и рядом с братом, и рядом с толпой.

Хравн стоял у Камня.

Конечно.

Чёрный плащ, костяные подвески, волосы убраны назад. Ветер трепал края его одежды, но сам он казался неподвижным. Как ворон на мёртвой ветке.

Когда я подошла, разговоры стихли не сразу.

Это я заметила.

Эйрик тоже, наверное.

Он стоял перед Камнем, чуть в стороне от Хравна. Не у очага, не у двери, не в доме, где его слово гасило шум. Здесь люди пришли не слушать ярла. Здесь они пришли решать, можно ли верить женщине, которую ещё недавно хотели утопить.

Я сжала пальцы так сильно, что деревянный нож Хальвдана под плащом упёрся в бок.

Боль помогла.

Хальвдана здесь не было.

Слава всем возможным богам и санитарным правилам.

Эйрик поднял руку.

На этот раз люди замолчали быстрее.

– Мы собрались у Камня тинга, – сказал он. – Не у воды. Не у двери лекарки. Не с камнями в руках. Здесь говорят словами.

Хравн чуть склонил голову.

– И слушают богов.

– И людей, – ответил Эйрик.

Небольшая пауза.

Хорошо.

Очень маленькое, но хорошо.

Хравн вышел вперёд.

– Люди Храфнс-фьорда, вы знаете, почему мы здесь. В наш дом вошла женщина без рода и без правды. Её звали Лив Торстейндоттир – дочь предателя. Теперь она зовёт себя Варой. С её приходом заболел наследник. С её приходом кровь воинов пролилась в доме. С её приходом дети начали гореть от жара. Один ребёнок умер.

В толпе кто-то всхлипнул.

Фрейдис.

Теперь я знала её имя.

Мать мальчика Олава. Маленького, с веснушками на носу, которого я не смогла удержать.

Она стояла рядом с мужем, закутанная в серый платок. Глаза сухие, лицо пустое. Так выглядит горе, которое уже выплакало воду и оставило только соль.

Хравн не смотрел на неё.

Ему не нужно было.

Он пользовался её болью, как факелом.

– Она говорит о грязной воде, – продолжил он. – Но вода текла здесь до её прихода. Она говорит о чашах, но из этих чаш пили наши отцы. Она говорит о невидимой грязи, но все видят другое: где появляется она, там умирают.

Люди загудели.

Я вдохнула.

Не отвечать сразу.

Гудрун сказала: не бросайся на каждую верёвку, которую тебе кидают. Некоторые уже с петлёй.

Эйрик посмотрел на меня.

Потом на людей.

– Вара будет говорить.

Хравн повернулся к нему.

– Сначала должны говорить свободные люди.

– Она спасла моего сына, моих воинов, женщин и детей этого дома. Её голос будет услышан.

Слова легли на снег тяжело.

Не как просьба.

Как выбор.

Первый открытый.

У меня внутри что-то дрогнуло, но я не позволила себе посмотреть на него дольше одного вдоха.

Нельзя.

Гудрун сказала: не ищи защиту только в одном лице.

Я вышла вперёд.

Ветер сразу ударил под плащ. Горло пересохло. В толпе были лица, которые я знала: Сольвейг, Йорунн с мужем, Коль, Сигурд с перевязанной рукой, Хрольв, всё ещё ненавидящий меня за Кнута, но уже не бросающий камни. Олав. Фрейдис. Женщины, чьи дети ночью пили воду из моих рук.

И те, кто ждал, когда я скажу что-нибудь ведьминское.

– Я не буду говорить, что вам нельзя бояться, – сказала я.

Голос сначала вышел хриплым.

Я кашлянула.

– Я сама боюсь. Каждый день. Иногда каждый час. Когда ребёнок не пьёт. Когда рана чернеет. Когда человек перестаёт дышать. Когда в дверь летят камни.

Кто-то опустил глаза.

Не все.

Но несколько женщин – да.

– Хравн прав в одном. После моего прихода в доме стало больше страха. Но не потому, что я принесла болезнь. А потому, что я называю то, что раньше прятали за словами “судьба” и “воля богов”.

Хравн тихо усмехнулся.

– Слышите? Она судит судьбу.

– Нет, – сказала я. – Я говорю о воде.

Некоторые переглянулись.

Да. Смешно. Говорить о воде перед людьми, которые ждали рассказа о проклятиях.

– Дети заболели не все. Болели те, кто пил из одной чаши, ел одно и то же, находился рядом с больными и потом касался руками пищи. У них был жар, рвота, понос. Они теряли воду. Быстрее, чем мы успевали вернуть.

Я увидела непонимание.

Слишком много слов.

Проще.

– Тело ребёнка – как кожаный бурдюк. Если из него выливается вода, а внутрь не возвращается, он сохнет. Становится слабым. Холодеет даже при жаре. Потом сердце не может биться.

Фрейдис вздрогнула.

Я заставила себя смотреть не только на неё.

На всех.

– Я поила детей маленькими глотками. Кипячёной водой. Не потому, что это красиво. Не потому, что я шептала над ней. Потому что грязная вода может нести болезнь дальше. Общая чаша может нести болезнь дальше. Руки могут нести болезнь дальше.

– Наши матери пили эту воду! – крикнул кто-то.

– И ваши матери хоронили детей чаще, чем должны были.

Тишина ударила сразу.

Слишком резко?

Возможно.

Но слово уже вышло.

Я продолжила тише:

– Я не говорю, что раньше все были глупы. Я говорю, что мы можем делать иначе, если видим, что старое не спасает.

Тора бы, наверное, сказала: осторожнее.

Поздно.

Сольвейг вдруг вышла вперёд.

Не сильно. На один шаг.

– Моя рука не сгнила, – сказала она.

Люди повернулись к ней.

Она покраснела, но не отступила.

– Я боялась. Думала, ведьмин след. Она мыла рану. Было больно. Я её ненавидела. Потом рука зажила.

Сигурд поднял перевязанную руку.

– Моя тоже.

Кто-то хмыкнул:

– Твоя ещё не зажила.

– Но я жив, – огрызнулся Сигурд. – И пальцы двигаются. Хотите – покажу неприлично.

Несколько мужчин нервно рассмеялись.

Смех был короткий, но он сломал тяжесть.

Хравну это не понравилось.

– Раны воинов – не дети, – сказал он.

– Нет, – сказала Йорунн.

Она вышла из-за спин женщин. Бледная после родов, но упрямая. Рядом Эйнар держал свёрток с девочкой.

– Моя дочь дышит. Если бы Вара не пришла, её бы не было. И меня, может, тоже.

Хравн повернул голову.

– Ты говоришь под благодарностью.

– Да, – ответила Йорунн. – А ты – под страхом. Почему твой голос чище моего?

Тихий шум прошёл по женщинам.

Я чуть не выдохнула слишком громко.

Гудрун стояла у края круга с таким лицом, будто лично расставила каждое слово по лавкам и теперь проверяет, ровно ли стоит.

Хравн поднял руки.

– Я не отрицаю, что ведьма может исцелять, если ей это выгодно. Старые саги знают таких женщин. Они дают жизнь одной рукой и забирают другой.

– Удобно, – сказала я. – Если человек умер – ведьма виновата. Если выжил – тоже ведьма, просто хитрая.

Коль вдруг громко фыркнул.

– Похоже на плохую торговлю.

Рядом с ним Руна, которая не должна была приходить, конечно же стояла, спрятавшись за его локтем. Наши глаза встретились. Она быстро опустила голову, но не ушла.

Коль заметил мой взгляд и нахмурился так, будто я виновата в том, что его дочь выросла с собственными ногами.

Хравн повернулся к Эйрику.

– Ярл, ты видишь: она смеётся перед горем.

Фрейдис подняла голову.

Вот этого я боялась.

Она вышла вперёд медленно. Олав попытался удержать её, но она убрала его руку.

– Мой сын не смеётся, – сказала она.

Голос был сухой.

Совсем сухой.

– Он не пьёт воду. Не просит мать. Не держит палец. Он лежит холодный.

Я повернулась к ней.

– Я знаю.

– Нет, – сказала она. – Ты не знаешь. У тебя нет сына.

Слова ударили точно.

Я не ответила.

Она подошла ближе. Между нами осталось несколько шагов и целая смерть.

– Ты держала его, – сказала Фрейдис. – Я видела. Ты не ушла. Не бросила. И всё равно он умер.

– Да.

– Тогда почему другие живы?

Вот он.

Вопрос, на который невозможно ответить так, чтобы мать не возненавидела.

– Потому что болезнь не берёт всех одинаково. Потому что одних принесли раньше. Потому что одни смогли пить. Потому что у твоего сына было слишком мало сил, когда я начала.

Фрейдис смотрела на меня.

– Значит, если бы я пришла раньше…

– Возможно.

Олав закрыл глаза.

Кто-то в толпе тихо ахнул.

Я сделала шаг к ней.

– Но это не значит, что ты убила его.

Фрейдис дёрнулась.

– Не говори мне…

– Нет. Я скажу. Потому что иначе Хравн скажет за меня. Ты не убила его. Олав не убил его. Я не смогла спасти. Это правда. Но смерть ребёнка – не всегда чья-то вина.

Мой голос дрогнул.

Проклятье.

– Иногда она просто приходит раньше, чем помощь.

Фрейдис ударила меня.

Не сильно.

Ладонью по лицу.

Но после всех ран, бессонных ночей и страха удар вспыхнул белым.

Бьёрн шагнул вперёд.

Эйрик тоже.

Я подняла руку.

– Нет.

Фрейдис стояла передо мной и дышала так, будто сама только что вышла из ледяной воды.

– Я ненавижу тебя, – сказала она.

– Знаю.

– И Хравна ненавижу.

Вот теперь тинг замер по-настоящему.

Фрейдис повернулась к нему.

– Он сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я поверю ведьме, боги отвернутся. Я ждала. Мой сын слабел. Я ждала, потому что боялась. А потом понесла его к ней, когда он уже не мог плакать.

Хравн смотрел на неё спокойно.

Слишком спокойно.

– Горе путает память.

– Нет, – сказала Фрейдис. – Горе оставляет только то, что режет.

Олав встал рядом с ней.

Не взял за руку.

Просто встал.

И этого было достаточно.

Хравн понял, что этот огонь сейчас может пойти не туда.

Асгейр вышел вперёд мягко, почти лениво.

– Никто не спорит, что горе тяжело. Никто не спорит, что Вара умеет лечить. Я сам видел её руки в крови наших людей.

Он говорил не против меня.

И поэтому стал опаснее.

– Но разве вопрос только в этом? Человек может не желать зла и всё равно приносить беду. Чужая женщина может сама не знать, что идёт за ней следом. Болезнь. Раздор. Страх. Смерть. Если дом раскалывается из-за одного человека, разве не мудрее убрать этого человека до весны? Не убить. Не топить. Изгнать.

Хакон едва заметно кивнул.

Вот он.

Чистый вариант.

Без крови на руках.

Изгнание зимой.

Вежливая смерть.

Эйрик посмотрел на брата.

– И оставить детей без лекарки?

Асгейр развёл руками.

– До её прихода дети тоже жили.

– И умирали, – сказала Йорунн.

Асгейр улыбнулся ей почти ласково.

– Все умирают, Йорунн. Вопрос в том, сколько смертей дом готов терпеть ради женщины без рода.

Женщины зашептались.

Я поняла: он попал в слабое место.

Без рода.

Я могла лечить. Могла спорить. Могла спасать. Но здесь человек без рода всегда стоял на краю. Его легче толкнуть. За него некому мстить.

И тут Ингрид сделала шаг вперёд.

Не сильно.

Просто так, чтобы её увидели.

– У женщины без рода всё равно может быть долг, – сказала она.

Хакон медленно повернул к ней голову.

Ингрид не посмотрела на отца.

– Если её изгнать сейчас, кто будет отвечать за больных детей? Тора одна? Она сама признала, что методы Вары помогли. Кто будет отвечать за раненых? За Арни, который должен говорить?

Асгейр чуть склонил голову.

– Ты заступаешься за неё, Ингрид?

– Я заступаюсь за пользу, которую все видят и боятся назвать.

Вот это было неожиданно.

Даже для меня.

Хравн сразу понял, что разговор уходит.

– Польза не смывает нечистое.

– Тогда давайте говорить о нечистом, – сказал Свейн.

Старик вышел к носилкам Арни.

– Этот мальчик видел красную ткань у Хравна.

Толпа загудела.

Хравн поднял руку.

– Бред раненого, подхваченный ведьмой.

– Я ещё не умер, – прохрипел Арни.

Все повернулись.

Он открыл глаза. Свейн наклонился к нему, но Арни попытался подняться сам. Не смог. Я тут же подбежала.

– Лежать, идиот.

– На тинге… нельзя лежать.

– Тебе можно. У тебя дырка в боку.

Кто-то снова нервно хмыкнул.

Арни с трудом повернул голову к Камню.

– Я видел… после смерти Рагнхильд… Хравн прятал красный свёрток. В доме годи. Под идолом.

Хравн смотрел на него без злости.

И это было страшно.

– Ты был мальчишкой-трэллем, – сказал он. – Боялся теней и наказания. Теперь лежишь между жизнью и смертью, а ведьма шепчет тебе свои сны.

Арни попытался сказать ещё, но закашлялся. Кровь выступила на губах.

– Хватит, – сказала я. – Ему нельзя.

– Удобно, – мягко сказал Хравн. – Свидетель говорит только до того места, где начинается проверка.

Эйрик сделал шаг к нему.

– Проверка будет.

– Да, – сказал Хравн. – И не только ящик под идолом.

Он повернулся к людям.

– Если Вара говорит, что её знание несёт жизнь, пусть боги покажут знак. Если она чиста – больные дети переживут ночь. Если она лжёт – к рассвету умрёт ещё один. Тогда даже ты, Эйрик, не сможешь прятать её за своим плащом.

Меня будто ударили под дых.

Дети.

Опять дети.

Он не спорил с водой, чашами, свидетельством, женщинами.

Он взял живых детей и сделал их мерой моей вины.

– Нет, – сказала я.

Слишком тихо.

Никто не услышал.

Хравн продолжил:

– До рассвета Вара останется под взглядом людей. Пусть лечит, как умеет. Пусть кипятит воду. Пусть шепчет над чашами. А утром мы увидим: пришла ли жизнь с её руками или смерть.

– Нет, – повторила я громче.

Теперь услышали.

Я вышла вперёд.

– Дети не знаки. Не ваши. Не моих рук. Не богов. Они дети.

Хравн посмотрел на меня.

– Боишься проверки?

– Я боюсь, что если кто-то умрёт, ты опять сделаешь из ребёнка камень для моей двери.

– Значит, допускаешь смерть?

– Я допускаю правду. Иногда люди умирают, даже если мы делаем всё. Но это не значит, что их можно использовать после.

Тишина.

Ветер.

Снег.

Эйрик смотрел на меня. Я не смотрела на него.

Я смотрела на женщин.

На Фрейдис.

На Йорунн.

На мать Хельги.

На тех, кто держал больных детей ночью и понимал, что Хравн сейчас привязывает их дыхание к моей шее.

– Хотите знак? – сказала я. – Вот знак. Если мы будем поить детей чистой водой, мыть руки, держать больных отдельно и не слушать тех, кто велит ждать, – больше детей выживет. Не все. Но больше. Это мой знак. Не красивый. Не небесный. Просто живые.

Слова повисли.

Хравн улыбнулся.

Он понял: я не выиграла.

Я только сказала правду, а правда часто слабее страха, когда на кону ребёнок.

Эйрик поднялся к Камню.

– До рассвета Вара будет лечить детей. Под защитой Волчьего дома. Арни будет под охраной. Утром люди пойдут к дому Хравна и проверят его слова. Тинг не завершён.

– И если умрёт ребёнок? – спросил Хрольд из толпы.

Эйрик посмотрел на него.

– Тогда утром мы всё равно будем искать правду. Не камни.

Это было почти “нет”.

Почти.

Но не оно.

Хравн склонил голову.

– Пусть рассвет покажет.

Люди начали расходиться медленно.

Не как после решения.

Как после отсрочки.

Я стояла у Камня и чувствовала, как колени становятся ватными. Щека горела от удара Фрейдис. Горло болело от слов. Внутри было пусто и холодно.

Гудрун подошла первой.

– Жива?

– Пока.

– Значит, идём к детям.

Да.

Конечно.

Пока мужчины спорили о богах, суде, знаках и чистоте дома, дети всё ещё могли хотеть воды.

Я повернулась к спуску.

И увидела Хравна.

Он стоял у края круга и смотрел не на меня.

На Арни.

Спокойно.

Слишком спокойно.

Потом его взгляд скользнул к лесной тропе за Камнем, туда, где снег уже заметал следы.

И я поняла: до рассвета опасность была не только в болезни.

Если Арни доживёт, Хравну придётся отвечать.

А такие люди не ждут рассвета сложа руки.

Я ускорила шаг.

– Бьёрн!

Он повернулся.

– Что?

– К Арни. Сейчас.

Он понял не сразу.

Потом понял.

И побежал.

Но со стороны лесной тропы уже раздался короткий свист.

Почти птичий.

Почти случайный.

Арни на носилках вдруг выгнулся и захрипел.

Я бросилась к нему.

На снегу рядом с его плечом дрожала тонкая чёрная стрела.