Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 23 страниц)

Он отступил.

– Тогда я пойду с тобой.

– Нет.

– Я наследник.

– Вот именно.

– Я прикажу.

– А я не послушаюсь.

Он вскинул подбородок.

– Ты всегда не слушаешься.

– Плохая привычка. Не перенимай.

Сигрун подошла к нему сзади.

– Малой, если ты пойдёшь, Вара не уйдёт. Она потащит тебя обратно, даже если за ней будут гнаться все люди Хравна. Хочешь её поймать – иди босиком по снегу.

Хальвдан посмотрел на неё с ненавистью.

Сигрун выдержала.

– Да, я плохая. Потом расскажешь отцу.

Он снова повернулся ко мне.

– Ты вернёшься?

Я хотела солгать.

Очень.

– Если смогу.

Он кивнул.

Так серьёзно, что это было хуже слёз.

Потом снял с пояса маленький деревянный нож и протянул мне.

– Возьми.

– Нет, Хальвдан.

– Возьми. Я всё равно не умею им драться.

– Тебе отец дал.

– А ты сказала, что нож не лечит. Значит, мне пока не нужен.

Я не выдержала.

Взяла.

Деревянная рукоять была тёплая от его ладони.

– Спасибо.

Он шагнул назад.

– Если отец спросит, я скажу, что не видел.

– Не надо лгать.

– Тогда не спрашивай меня.

И ушёл.

Так же тихо, как пришёл.

Мы стояли молча.

Потом Аста вытерла лицо рукавом.

– Ночью, когда сменят стражу. Перед рассветом хуже всего бодрствуют.

Сигрун кивнула.

– Я отвлеку Бьёрна. Аста покажет хозяйственный выход. Дальше сама.

– Нет, – сказала Аста. – Я провожу до сушилен.

– Там опасно.

– Я знаю тропу.

– Аста…

Она посмотрела на меня.

– Если ты уйдёшь не туда, тебя поймают до первого камня. Тогда всё зря.

Я сжала деревянный нож Хальвдана.

В ладони он казался смешным.

Детским.

Бесполезным.

И почему-то тяжелее железа.

За стеной кашлянул один из больных детей. Я сразу повернула голову.

Живой.

Пока живой.

Я снова посмотрела на свёрток.

На мешочек Лив.

На нож.

На дверь.

На камни у порога.

Эйрик хотел время.

Хравн хотел суд.

Хакон хотел чистый дом.

Асгейр хотел трещину.

Хальвдан хотел, чтобы взрослые наконец сказали настоящее “нет”.

А я хотела жить.

Просто жить.

Без отсрочек, судов, воды, тинга и чужих рук, решающих, сколько ещё мне разрешено дышать.

Я завязала свёрток.

Туго.

Так, чтобы не развязался на бегу.

– Ночью, – сказала я.

Аста кивнула.

Сигрун тоже.

За дверью стражник переступил с ноги на ногу. В большом доме снова зашумел огонь. Снег бился в крышу мягко, будто пытался замести следы заранее.

Я посмотрела на лечебную кладовую.

На полки.

На чаши.

На чистую ткань.

На место, которое стало моим слишком быстро и слишком дорого.

Потом погасила маленькую лампу у стола.

Если север не хотел дать мне свободу, я собиралась украсть хотя бы попытку.

Глава 28. Побег

Ночью Волчий дом дышал тяжело.

Скрипел деревом, кашлял больными, шептал у очага, вздыхал во сне. Где-то плакал ребёнок. Где-то женщина тихо уговаривала его пить. У дальней стены храпел уставший воин. За дверью моей кладовой стражник переступал с ноги на ногу, и каждый его шаг отдавался у меня под рёбрами.

Я сидела на лавке и держала свёрток на коленях.

Мешочек Лив. Нож. Немного хлеба. Фляга. Травы. Нить. Игла. Деревянный нож Хальвдана.

Смешно.

Сбежать из дома ярла с детским деревянным ножом.

Хотя, если честно, другого символа у меня в этом мире и не было. Не меч. Не родовой браслет. Не ключ от собственного дома. Только маленькая вещь мальчика, который просил меня не исчезать.

Я сжала рукоять.

– Ещё можно передумать, – тихо сказала Аста.

Она стояла у двери, прислушиваясь. На плечах тёмный плащ, лицо бледное. Она боялась так сильно, что даже дышала осторожно.

– Можно, – сказала я.

– И?

– Я не передумала.

Она кивнула, но глаза опустила.

Я понимала, что делаю с ней. С Сигрун. С Руной, которая спала в углу, накрытая шерстью, и не знала, что я ухожу. Или делала вид, что спит. С Хальвданом. С детьми в кладовой. С Гудрун, которая утром посмотрит на пустую лавку и поймёт всё раньше остальных.

Я понимала.

И всё равно вставала.

Потому что понимание не отменяло воды у горла.

Снаружи послышался тихий кашель.

Сигрун.

Аста открыла дверь так медленно, что петли почти не скрипнули. Стражника у входа не было.

– Где он? – прошептала я.

– Сигрун сказала, что Бьёрн зовёт его к амбару.

– А Бьёрн правда зовёт?

– Нет.

– Хорошо. Значит, если нас поймают, умрём не только мы.

– Не шути.

– Я не шучу. Я нервно оцениваю последствия.

Аста схватила меня за руку и потянула в тёмный проход.

Мы шли через хозяйственную часть. Мимо бочек, мешков с зерном, подвешенной рыбы, мокрой шерсти, запаха дыма и кислого молока. Дом, который днём казался шумным и огромным, ночью стал живым зверем. Надо было пройти у него под рёбрами и не разбудить.

У очага кто-то шевельнулся.

Мы замерли.

Сердце ударило так громко, что я была уверена: сейчас проснётся весь Храфнс-фьорд.

Но человек только повернулся на другой бок.

Аста потянула меня дальше.

У заднего выхода нас ждала Сигрун.

Без плаща яркого цвета, без обычной насмешки на лице. Волосы убраны, нож у пояса, в руке маленький мешок.

– Долго, – сказала она.

– Я прощалась с интерьером.

– Ему всё равно.

Она сунула мне мешок.

– Сухие рукавицы. Кусок сыра. И верёвка.

– Верёвка? Очень символично.

– Для спуска. Не для красивых мыслей.

Аста открыла низкую дверь.

Снаружи ударил холод.

Не просто воздух – ледяная ладонь на лицо. Снег шёл мелкий, колючий. Двор был белый, только у проходов чернели вытоптанные тропы. Камни у двери моей кладовой уже почти занесло, но я всё равно знала, где они лежат.

Я оглянулась.

Большой дом темнел за спиной.

Там были дети.

Там был Хальвдан.

Там был Эйрик, который не сказал “нет”.

Я отвернулась первой.

– Идём.

Сигрун провела нас вдоль стены, где тень от крыши ложилась гуще. Дважды мы останавливались: один раз, когда у амбара заговорили мужчины, второй – когда Сколль поднял голову у собачьей будки.

Я замерла.

Пёс смотрел прямо на нас.

Серый силуэт в снегу. Глаза светились тускло, как угли под золой.

– Сколль, – прошептала Аста.

Пёс встал.

Я уже представила: лай, люди, факелы, Эйрик с лицом камня, Бьёрн с мечом, Хравн с тихой улыбкой.

Но Сколль только подошёл ближе, понюхал мою руку и тихо фыркнул.

Я почувствовала, как его нос коснулся деревянного ножа Хальвдана у моего пояса.

– Не выдавай, ладно? – прошептала я. – Я и так плохо разбираюсь в местной политике.

Пёс лизнул мне пальцы.

И остался стоять.

Сигрун выдохнула.

– Если ярл узнает, что его пёс умнее половины дома, он расстроится.

– Думаю, он догадывается.

Мы добрались до сушилен. Длинные тёмные навесы стояли чуть ниже поселения, ближе к ветру и морю. Внутри пахло рыбой, солью, дымом и старым деревом. Аста уверенно пошла между столбами, потом свернула туда, где я не увидела бы прохода даже днём.

– Здесь, – сказала она.

Перед нами был узкий спуск между камнями. Снег забил щели, земля под ногами стала скользкой. Внизу шумело море. Не громко, но постоянно. Как дыхание чего-то огромного и равнодушного.

Сигрун протянула мне верёвку.

– Держись за камни. Не наступай на белое, если под ним пусто. Аста знает путь. Если сорвёшься – не кричи.

– Почему?

– Всё равно не поможет.

– Обожаю практичные советы.

Аста спустилась первой.

Я – за ней.

Каждый шаг был маленькой договорённостью со смертью. Камень под ногой. Ледяной выступ. Корень. Верёвка, режущая ладони даже через рукавицы. Снег летел в лицо, забивался под ворот, таял на шее.

Где-то наверху Сигрун осталась у тропы.

– Ты не идёшь? – прошептала я.

– Нет. Если все исчезнем, искать начнут сразу. Я вернусь и буду делать лицо человека, который ничего не знает.

– У тебя получится?

– Я всю жизнь так живу.

Она исчезла в темноте.

Мы с Астой спускались дальше.

Море становилось ближе. Воздух пах не домом, не дымом, не больными детьми, а солью и свободой.

Свобода оказалась холодной, мокрой и очень неудобной.

Наконец мы вышли на малый берег.

Это был не причал. Просто узкая полоска камней под склоном, укрытая от главной бухты выступом скалы. Здесь лежали перевёрнутые лодки, старые сети, бочки со смолой. Всё занесло снегом, и в темноте предметы казались спящими зверями.

Аста показала на дальнюю лодку.

– Под ней иногда оставляют весло. Если повезёт.

– А если не повезёт?

– Тогда ты спрячешься до следующей ночи.

– Где?

Она посмотрела на меня.

– Я не сказала, что хорошо спрячешься.

Очень обнадёживающе.

Я подошла к лодке.

Руки дрожали. От холода. От страха. От того, что ещё несколько шагов – и Волчий дом останется наверху. С детьми, тингом, Хравном, Эйриком и всем, что удерживало меня так крепко, будто уже успело стать частью тела.

Я взялась за край лодки.

И услышала стон.

Сначала решила – море.

Потом стон повторился.

Тихий.

Человеческий.

Аста замерла.

– Ты слышала?

– Да.

– Может, зверь?

– Звери так не матерятся.

Потому что после стона из темноты донеслось хриплое слово. Я не знала его, но по интонации поняла: человек был очень недоволен миром.

Я пошла на звук.

– Вара, нет.

– Тихо.

– Нет, не “тихо”. Нет!

Я уже отодвигала сеть у соседней лодки.

Под ней лежал мужчина.

Молодой, но старше Торлейва. Лицо в крови, волосы прилипли ко лбу. На боку тёмное пятно, под ним снег уже стал бурым. Одна рука прижата к животу, другая вытянута к воде. Пальцы синие от холода.

Он был жив.

Пока.

Я опустилась рядом.

– Чёрт.

Аста прикрыла рот.

– Кто это?

Я всмотрелась.

Видела его раньше. Не из Волчьего дома. Один из людей Хакона? Нет. Нет, он был среди раненых с корабля Свейна? Или у причала после нападения? Лицо знакомое, но кровь и темнота стирали черты.

– Помоги повернуть.

– Вара…

– Аста.

Она поняла по голосу.

Мы осторожно сдвинули сеть. Мужчина застонал, попытался ударить меня, но рука упала без силы.

– Тихо. Я лекарка.

Он открыл глаза.

Мутные. Перепуганные.

– Не… к Хравну…

Я застыла.

– Что?

Он закашлялся.

Кровь выступила на губах.

– Не к… нему…

Аста вцепилась мне в плечо.

– Мы должны уйти.

Да.

Должны.

Именно сейчас.

Пока нас не хватились. Пока стражник не вернулся. Пока Сигрун может сделать вид, что ничего не знает. Пока лодка здесь. Пока море ещё не совсем сожрало берег.

Я посмотрела на мужчину.

Кровь. Холод. Дыхание частое. Рана в боку – возможно, нож. Не сразу смертельно, если повезёт. Но если оставить – умрёт. Через час. Через два. Может, раньше.

И вместе с ним умрёт то, что он хотел сказать.

Не к Хравну.

Господи.

Ну конечно.

Свобода стояла в пяти шагах.

А рядом лежал пациент.

Я закрыла глаза.

Всего на миг.

В своём мире я однажды ехала после смены домой и думала, что больше не могу. Что если сейчас поступит новый вызов, я просто не отвечу. Выключу телефон. Уеду. Стану человеком, который не обязан успевать.

Вызов поступил.

Я ответила.

Потому что иначе потом невозможно жить в собственной голове.

Я открыла глаза.

– Аста, ткань.

Она замерла.

– Нет.

– Ткань.

– Если ты останешься, тебя найдут.

– Знаю.

– Если найдут, скажут, что ты бежала к врагу.

– Возможно.

– Эйрик…

– Аста!

Она вздрогнула.

Я сразу пожалела, но времени не было.

– Прости. Ткань. И воду.

Она достала из моего мешка чистый лоскут и флягу. Руки у неё тряслись.

Я разрезала одежду мужчины ножом. Рана была ниже рёбер, сбоку. Глубокая, но не фонтанирующая. Кровь шла медленно, густо. Холод, возможно, немного замедлил кровотечение. Или он уже потерял слишком много.

– Кто тебя ранил? – спросила я.

Он не ответил.

– Слышишь? Кто?

Глаза его метались.

– Красная…

Я наклонилась ближе.

– Красная ткань?

Он попытался кивнуть, но голова только дёрнулась.

Я прижала ткань к ране.

Он выгнулся от боли.

– Тихо. Да, больно. Знаю. Дыши.

– Он умирает? – прошептала Аста.

– Если мы будем обсуждать – быстрее.

Я давила на рану, потом подложила второй слой ткани, перетянула его поясом. Пальцы немели от холода. Снег падал на его лицо, на мои руки, на кровь. Я ругалась шёпотом, потому что громко нельзя.

Мужчина снова зашевелился.

– Не… вода…

– Что не вода?

– Ткань… у…

Он потерял сознание.

– Нет. Нет, милый, так не пойдёт.

Я хлопнула его по щеке.

Аста охнула.

– Вара!

– Он мне нужен говорящим.

Мужчина застонал.

– У кого ткань?

Он открыл глаза.

– У… Хравна.

Мир стал очень тихим.

Даже море будто отступило на шаг.

– Что у Хравна? – спросила я.

– Красная… ткань… он прятал… после…

– После чего?

Сверху донёсся лай.

Сколль.

Потом мужские голоса.

Аста побледнела так, что стала почти одного цвета со снегом.

– Нас ищут.

Конечно.

Я посмотрела на лодку.

На море.

На мужчину.

На путь.

На свою руку, прижатую к его ране.

Если сейчас отпущу – кровь снова пойдёт.

Если возьмём его – далеко не уйдём.

Если останемся – нас найдут.

Свобода была в пяти шагах.

Я прижала сильнее.

– Помоги мне держать.

Аста заплакала.

Тихо, беззвучно. Но села рядом и положила свои руки поверх моих.

– Ненавижу тебя, – прошептала она.

– Справедливо.

Наверху уже слышались шаги.

Факелы скользнули по склону. Голоса стали ближе.

– Вара! – крикнул Бьёрн.

Аста вздрогнула.

Я не ответила.

– Вара!

Теперь голос Эйрика.

Низкий. Резкий. Страшный.

Я закрыла глаза.

Всё.

Поймали.

Смешно: я почувствовала не только страх.

Ещё и облегчение.

Потому что теперь можно было перестать выбирать между бегством и раной. За меня снова выбрали обстоятельства. Как удобно. Как отвратительно.

Первым к берегу спустился Сколль.

Он подбежал, понюхал раненого, потом меня. Тихо заскулил.

Следом появился Бьёрн с факелом.

Он увидел нас и замер.

– Твою мать всех троллей…

– Потом ругаться, – сказала я. – Дави сюда.

Он сразу опустился рядом.

– Кто это?

– Не знаю. Живой свидетель. Рана в боку. Потеря крови. Мёрзнет.

– Ты сбегала?

– Сейчас я лечу.

– Это не ответ.

– Это лучший ответ, который у меня есть.

Потом пришёл Эйрик.

Он спустился по тропе так быстро, будто снег и лёд не имели права мешать ярлу. За ним – двое воинов. Сигрун не было. Надеюсь, она успела вернуться. Надеюсь, не попалась. Надеюсь – глупое слово.

Эйрик остановился в нескольких шагах.

Факел осветил его лицо.

Вот это было хуже крика.

Он увидел свёрток. Плащ. Асту. Лодку. Меня у раненого.

И в глазах его первым вспыхнуло не облегчение.

Ярость.

– Ты уходила.

Я не поднялась.

– Да.

– С ним?

Он кивнул на раненого.

Я резко посмотрела на него.

– Что?

– Кто он?

– Человек с ножевой раной, которого кто-то оставил умирать под лодкой. Хотите сначала родословную или всё-таки кровь остановим?

Бьёрн кашлянул.

– Ярл…

Эйрик не смотрел на него.

Только на меня.

– Ты пыталась уйти к людям Асгейра?

Я рассмеялась.

Не потому что смешно.

Потому что иначе заорала бы.

– Конечно. Взяла Асту, детский деревянный нож, два куска сыра и решила вступить в заговор на малом берегу. Очень хитрый план.

– Вара.

– Нет. Ты сейчас не будешь говорить со мной так, будто я предала тебя.

– Ты сбежала из-под стражи перед тингом.

– Я пыталась уйти от воды, к которой ты снова позволил меня вести.

Он замолчал.

Снег падал между нами.

Аста тихо плакала рядом, но рук не убирала. Бьёрн держал повязку. Раненый хрипел.

Эйрик сделал шаг ближе.

– Я искал тебя.

– Чтобы вернуть?

– Чтобы ты не умерла в снегу.

– Какая разница, где?

Слова вырвались сами.

И повисли между нами так тяжело, что даже Бьёрн отвернулся.

Эйрик побледнел.

Совсем немного.

Но я увидела.

– Разница есть, – сказал он.

– Для тебя.

– Для меня. Для Хальвдана. Для детей в доме. Для тех, кто ещё дышит из-за тебя.

– Опять нужна.

Он сжал челюсть.

– Да. Нужна. И жива. Я не умею сейчас сказать это так, чтобы ты не услышала клетку.

– Тогда не говори.

Он кивнул.

И не сказал.

На этот раз остановился.

Запоздало.

Но остановился.

Раненый вдруг дёрнулся под нашими руками.

– Хравн… – выдохнул он.

Эйрик резко опустился рядом.

– Что?

Мужчина открыл глаза. Не понимал, кто перед ним. Или понимал слишком хорошо.

– Не… к нему… красная… ткань…

– Говори, – приказал Эйрик.

Я наклонилась к раненому.

– Не дави. Он уходит. Пусть скажет сам.

Эйрик посмотрел на меня.

И впервые за эту ночь послушал сразу.

– Что с тканью? – спросила я мягче. – Где она?

Мужчина сглотнул. На губах выступила кровь.

– У Хравна… была… после Рагнхильд…

Эйрик застыл.

Бьёрн поднял голову.

Аста перестала плакать.

– Ты видел? – спросила я.

– Видел… он спрятал… в ящик… под идолом… потом Орм…

Его затрясло.

Я тут же прижала рану сильнее.

– Хватит. Бьёрн, нужна шерсть. Он замерзает. Эйрик, людей. Носилки. Быстро.

Никто не двинулся.

Все стояли, прибитые именем Хравна.

– Быстро! – рявкнула я.

Вот теперь они очнулись.

Один воин побежал вверх. Другой снял плащ. Бьёрн передал мне факел и осторожно подхватил раненого под плечи.

Эйрик всё ещё смотрел на мужчину.

В его лице не было торжества.

Только ужас человека, который наконец увидел, насколько близко к его дому всё это время стояла смерть.

– Он должен жить, – сказал Эйрик.

– Правда? – Я зло посмотрела на него. – А я думала, мы просто любуемся.

Он принял удар молча.

Заслуженно.

Мы наложили новую давящую повязку прямо на снегу. Я заставила раненого пить по капле. Он снова потерял сознание, но дыхание держалось. Носилки сделали из двух жердей и плаща. Плохие носилки. Неровные. Но лучше, чем тащить на руках.

Когда его подняли, я тоже попыталась встать.

И поняла, что ноги не слушаются.

Аста подхватила меня с одной стороны. Эйрик шагнул с другой – и остановился.

Спросил глазами.

Даже сейчас.

Я ненавидела, что заметила.

– Можно, – сказала я хрипло.

Он поддержал меня под локоть.

Осторожно.

Так, будто любое лишнее давление снова превратит помощь в клетку.

Мы пошли вверх.

Медленно.

Снег забивался в следы. Море шумело за спиной. Лодка осталась перевёрнутой на берегу, как глупая мечта, которую я не успела даже толком попробовать.

У середины тропы я остановилась и оглянулась.

Там была свобода.

Не настоящая, наверное. Холодная, голодная, смертельная. Но моя попытка.

Теперь её заносило снегом.

Эйрик тихо сказал:

– Я не спрошу, куда ты хотела идти.

– Потому что знаешь?

– Потому что это был твой выбор.

Я посмотрела на него.

Поздно.

Очень поздно.

Но слово всё равно легло внутрь странным теплом.

– А теперь? – спросила я.

Он посмотрел на носилки, на кровь, на тёмный склон, на дом наверху.

– Теперь ты спасла свидетеля, который может изменить тинг.

– И снова стала полезной?

Он закрыл глаза на один вдох.

Потом сказал:

– И снова выбрала человека, хотя могла выбрать себя.

Я отвернулась.

Потому что это было ближе к правде, чем мне хотелось.

Наверху уже собирались люди. Факелы. Голоса. Тень Гудрун у двери. Сигрун стояла рядом с ней, лицо непроницаемое. Значит, вернулась. Жива.

У входа в дом появился Хравн.

Спокойный.

Сонный, будто его только разбудили.

Но когда факел осветил раненого на носилках, его лицо изменилось.

Всего на миг.

На один вдох.

Страха хватило.

Я увидела.

Эйрик тоже.

Раненый на носилках вдруг снова открыл глаза. Увидел Хравна и попытался подняться.

– Нет… – прохрипел он. – Не к нему…

Я бросилась к нему.

– Лежать!

Он схватил меня за запястье ледяными пальцами.

И сказал громче, чем прежде:

– Красная ткань… у Хравна.

Теперь услышали все.

Гудрун.

Сигрун.

Бьёрн.

Стражники.

Несколько женщин у двери.

И сам Хравн.

Снег падал на нас белыми хлопьями.

Хравн медленно поднял глаза на Эйрика.

– Бред раненого, – сказал он.

Я посмотрела на кровь на своих руках.

На раненого.

На дом.

На Хравна.

И впервые за много дней почувствовала не только страх.

У нас появился голос.

Слабый, хриплый, окровавленный.

Но живой.

Пока живой.

– Тогда, – сказала я, не отводя взгляда от Хравна, – очень советую ему дожить до утра.

Глава 29. Перед судом

Раненого звали Арни.

Это выяснилось уже после того, как мы внесли его в дом, уложили на лавку в моей кладовой и почти час пытались не дать ему умереть.

До имени было не до имени.

Сначала – кровь.

Потом – холод.

Потом – дыхание, которое то появлялось, то исчезало так тихо, будто Арни сам не был уверен, стоит ли ему оставаться в этом мире.

Он был из людей Свейна. Один из тех, кто вернулся на корабле после стычки. Я вспомнила его только тогда, когда смыла с лица кровь: тёмные волосы, узкий шрам на подбородке, привычка смотреть в сторону двери, как у человека, который давно привык спать вполглаза.

Теперь он лежал на моей лавке, серый, с перевязанным боком, и каждый его вдох был для меня важнее любого тинга.

– Если он умрёт, – сказала я, меняя пропитанную кровью ткань, – Хравн скажет, что я заставила мёртвого лгать.

– Если он выживет, Хравн скажет то же самое, – ответила Тора.

Она сидела рядом, держала чашу с тёплой водой и выглядела так, будто за ночь постарела ещё на десять лет. Хотя, возможно, это я смотрела на всех через собственную усталость.

– Тогда пусть выживет хотя бы из вредности, – сказала я.

Арни не оценил шутку.

Он был без сознания.

У двери стояли двое стражников.

Двое.

Не один, как раньше.

Формально – чтобы охранять свидетеля.

Формально – чтобы никто не ворвался ко мне после камней.

Формально – чтобы Арни не добил тот, кто уже оставил его под лодкой.

Фактически – чтобы я не ушла.

Это даже не скрывали.

Бьёрн стоял у самой двери, скрестив руки на груди. Лицо у него было мрачное, как зимнее море.

– Ты можешь не смотреть так, будто я прямо сейчас вылезу через дымовое отверстие, – сказала я.

– Если бы там прошла твоя голова, я бы смотрел и туда.

– Лестно, что вы так высоко цените мои навыки побега.

– После сегодняшней ночи я ценю их выше, чем хотел бы.

Я затянула повязку.

Арни застонал, но не проснулся.

Хорошо.

Плохо.

Я уже перестала радоваться простым вещам без второго смысла.

Снаружи, в большом доме, гудели голоса. Люди не спали. После ночной находки у малого берега сон стал роскошью, а роскошь в Волчьем доме быстро превращалась в подозрение.

Хравн потребовал увидеть раненого.

Эйрик отказал.

Хравн сказал, что годи должен услышать слова умирающего, чтобы отличить бред от знака.

Эйрик ответил, что годи услышит их на тинге.

После этого стало так тихо, что даже я за дверью поняла: ярл только что бросил Хравну кость не в ноги, а в лицо.

Но тинг не отменил.

Вот это сидело под кожей.

Не отменил.

Я проверила лоб Арни. Жара пока не было. Рана чистая настолько, насколько могла быть чистой рана, найденная в снегу под лодкой.

– Он доживёт до утра? – спросил Бьёрн.

– Если повезёт.

– Мне не нравится это слово.

– Мне тоже. Но других у меня сегодня мало.

Тора молча протянула мне новую ткань.

Я посмотрела на неё.

– Спасибо.

– Не благодари раньше времени. Я ещё могу сказать что-нибудь неприятное.

– Очень жду. Без этого ночь неполная.

Она фыркнула.

Почти по-доброму.

И именно в этот момент в дверях появился Эйрик.

Я почувствовала его раньше, чем увидела. По тому, как Бьёрн чуть выпрямился. Как стражники стали тише. Как даже огонь у маленького очага будто решил гореть аккуратнее.

Эйрик вошёл в кладовую.

На нём всё ещё был плащ, мокрый от снега. Волосы потемнели у висков. Лицо – камень. Но глаза выдавали ночь.

Он посмотрел на Арни.

Потом на мои руки.

Потом на свёрток у стены.

Тот самый, с которым я пыталась уйти.

– Все выйдите, – сказал он.

Бьёрн даже не двинулся.

– Ярл…

– Ты останешься у двери. Не внутри.

Тора поднялась медленно.

– Если он начнёт кровить…

– Я позову, – сказала я.

Она посмотрела на меня так, будто не верила ни мне, ни Эйрику, ни миру в целом.

Потом всё-таки вышла.

Бьёрн последним закрыл дверь.

Не до конца.

Хорошо. Значит, если ярл решит меня придушить, свидетели хотя бы услышат.

Я вытерла руки о ткань.

– Если вы пришли спросить, собираюсь ли я снова бежать, ответ зависит от количества стражи и наличия свободных лодок.

Эйрик не улыбнулся.

– Я пришёл не за этим.

– Тогда за чем?

– Сказать то, что должен был сказать раньше.

Вот это было опасно.

Я уже знала: когда мужчины в этом доме начинали говорить “должен”, обычно кто-то терял свободу, кровь или право возражать.

– Говорите.

Он посмотрел на Арни.

– Я молчал у двери не потому, что хотел отдать тебя толпе.

– А потому что думал.

– Да.

Я усмехнулась.

Плохо. Устало.

– Прекрасное занятие. Особенно когда тебя тем временем обсуждают как ведьму, заразу и будущий труп.

Он принял удар молча.

– Я должен был понять, кто бросает камни, кто молчит, кто смотрит на Хравна, кто на Асгейра, кто ждёт моего приказа, а кто только повода.

– И поняли?

– Часть.

– Поздравляю.

Я хотела отвернуться, но не смогла. Слишком много злости скопилось внутри. Она требовала выхода, как гной из раны.

– Пока ты понимал, я снова была одна.

Он не ответил сразу.

Только сжал руку на ремне.

– Да, – сказал он наконец.

Одно слово.

И в нём не было защиты.

Не было “но”.

Не было “ты не понимаешь”.

Да.

Я вдруг почувствовала, как злость споткнулась. Не ушла. Нет. Просто не нашла, обо что удариться.

– Не споришь? – спросила я.

– Нет.

– Это новая пытка?

– Нет.

Он подошёл к столу, но не ближе.

Остановился там, где между нами оставалось место. После той ночи за ширмой он стал считать шаги. Слишком поздно. Но считал.

– Я оставил тебя одну, когда ты ждала “нет”. Я искал путь, где не будет крови своих людей. Но ты слышала только то, что уже слышала раньше: твою смерть можно обсуждать.

Горло сжало.

Я отвернулась к полке.

– Потому что её обсуждают.

– Да.

Снова.

Это его честное “да” было почти невыносимым.

– Тогда что изменилось? – спросила я.

– Арни.

Я посмотрела на раненого.

– Если он выживет.

– Он выживет?

– Я не бог.

– Я спрашиваю лекарку.

– Лекарка говорит: ночь решит.

Эйрик кивнул.

– Тогда до тинга он будет под моей личной защитой.

– А я?

Он поднял глаза.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

– И ты.

Я почти рассмеялась.

– Снова защита.

– Да.

– С засовом, стражей и запретом ходить одной.

– Да.

– Ты понимаешь, как это звучит?

– Теперь – да.

– И всё равно?

Он долго молчал.

– Если я уберу стражу, Хравн или Асгейр используют тебя. Если оставлю – ты слышишь клетку. Я не знаю решения, которое не ранит тебя.

– Тогда спроси.

Он посмотрел на меня.

Я устало опустилась на лавку напротив Арни.

– Спроси, что я выберу из плохого.

Эйрик медленно кивнул.

– Что ты выберешь?

Я закрыла глаза на один вдох.

Вот так.

Не идеально.

Не красиво.

Но вопрос был задан.

– Стража остаётся у двери. Не в кладовой. Я хожу к больным детям и раненым. Со мной Аста или Гудрун. Не воин, который дышит мне в затылок. Арни никто не трогает без меня или Торы. Хравн к нему не подходит. Асгейр тоже. Если Арни проснётся, слышат его слова не только ты. Бьёрн. Гудрун. Свейн. И я.

– Хорошо.

Слишком быстро.

Я открыла глаза.

– Не торгуешься?

– Нет.

– Непривычно.

– Я учусь.

Вот опять.

Внутри что-то больно дрогнуло, но я сразу придавила это.

Нельзя.

Не сейчас.

Не перед тингом, где меня будут разбирать на части словами.

Эйрик повернулся к двери, потом остановился.

– Хальвдан знает, что ты вернулась.

Я сжала пальцы.

– И?

– Он не спит.

– Конечно.

– Он спросил, поймаю ли я тебя снова, если ты уйдёшь.

– Что ты сказал?

Эйрик посмотрел на меня через плечо.

– Сказал, что попробую сначала понять, почему ты уходишь.

Я молчала.

Потому что это было мало.

И много.

И поздно.

И всё равно важно.

Он вышел.

Дверь закрылась тихо.

Я сидела рядом с Арни и слушала, как за стеной просыпается утро.

До тинга оставался день.

И этот день оказался длиннее ночи.

Сначала пришла Тора.

Не с отваром. Не с ворчанием. С маленьким деревянным подносом, на котором лежали травы, кусок угля, несколько палочек и чашка такой крепкой горькой жидкости, что я поняла: это для меня.

– Пей, – сказала она.

– Если это яд, пожалуйста, уточните дозировку.

– Если бы я хотела тебя отравить, ты бы не успела пошутить.

– Логично.

Я выпила.

Чуть не закашлялась.

– Что это?

– То, что держит на ногах, когда мозгов не хватает лечь.

– У меня в мире это называлось кофе. И было вкуснее.

– В твоём мире всё вкуснее?

– Нет. Но кофе – да.

Тора села напротив.

– Хравн начнёт с детей.

Я поставила чашку.

Значит, пришла не ругаться.

– С умершего мальчика Олава?

– Да. Потом скажет, что болезнь пришла после того, как ты велела матерям не трогать детей. Потом – что ты выливала молоко. Потом – что ты шептала над водой.

– Я ругалась над водой.

– На тинге не шути.

– Я без шуток кого-нибудь ударю.

– Тогда лучше шути, но тише.

Я посмотрела на неё.

Тора говорила сухо, но глаза у неё были внимательные.

– Почему вы мне помогаете?

– Потому что Хравн врёт.

– Он и раньше врал.

– Раньше ложь держала порядок.

– А теперь?

Тора посмотрела на Арни.

– Теперь она убивает слишком близко к очагу.

Не “ты мне нравишься”.

Не “я на твоей стороне”.

Просто граница, которую старая знахарка наконец увидела.

Этого хватало.

Она взяла палочку и провела по столу линию.

– Он спросит: почему один умер, если ты лекарка?

– Потому что его принесли поздно и он потерял слишком много воды.

– Скажешь проще.

– Его тело высохло быстрее, чем я успела вернуть воду.

Тора кивнула.

– Хорошо. Он спросит: почему боги дали смерть одному и жизнь другим?

– Я не знаю, что дают боги.

– Опасно.

– Но знаю, что дали руки людей: грязную воду, общие чаши, позднюю помощь. И ещё знаю, что пятеро детей живы, потому что их поили.

Тора прищурилась.

– Лучше.

Она двигала палочки, будто раскладывала битву.

– Он спросит про курган.

– Я скажу, что искала тайну Лив.

– Нет.

– Почему?

– Потому что для людей это значит: ты ходила к мёртвым.

– А я ходила.

– Ты хочешь умереть честной?

– Желательно жить честной.

– Тогда говори: я искала то, что могло доказать смерть Рагнхильд не от родов.

Вот это прозвучало неожиданно.

От Торы.

Я посмотрела на неё.

– Вы скажете это на тинге?

Она отвела глаза.

– Если спросят.

– Тора.

– Не требуй от меня храбрости заранее. Я старая. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к собственной глупости.

Я едва заметно улыбнулась.

– Хорошо.

Она ткнула палочкой в стол.

– Хравн будет говорить о Лив. Не о тебе. О её отце. О предательстве. О слухах. О том, что её мать знала травы и ходила к старым камням.

– А я что?

– Не спорь с каждым слухом. Скажи: если Лив была виновна, покажите её преступление. Если я виновна, покажите моё. Не топите одну женщину за страх перед другой.

Я медленно выдохнула.

– Это хорошо.

– Я знаю.

Да. Скромности у нас в доме никто не преподавал.

После Торы пришла Гудрун.

С едой, которую я не просила, и с лицом человека, который уже решил, что я съем хотя бы часть, даже если придётся держать мне нос.

– Ешь.

– Я не хочу.

– Я не спрашивала.

– У нас сегодня все такие заботливые, что страшно.

– На тинге голодная женщина говорит как раненая кошка. Тебе надо говорить как нож.

Она поставила передо мной хлеб, сыр и горячую похлёбку.

Я взяла ложку.

Гудрун осталась стоять.

– Что?

– Ешь.

– Вы будете смотреть?

– Да.

Пришлось есть.

Первые ложки шли через силу. Потом тело вдруг вспомнило, что оно не только боится, но и живёт. Горячее упало в желудок тяжёлым комком, но руки перестали дрожать чуть меньше.

Гудрун села.

– На тинге не смотри только на Эйрика.

Я подняла глаза.

– Я и не собиралась.

– Собиралась. Когда страшно, люди ищут того, кто может защитить.

– Я не…

– Не спорь. Слушай.

Я замолчала.

– Смотреть надо на тех, чьих детей ты спасла. На женщин. На Олава тоже, если сможешь. Его сын умер, но он видел твои руки. Не смотри долго на Хравна. Он умеет делать так, что спор становится его дорогой.