Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 23 страниц)

Глава 18. Первый снег

Снег пошёл утром.

Тихо.

Без ветра, без предупреждения, без красивого начала. Просто в какой-то момент дым над крышами стал белее, воздух – гуще, а на чёрной земле появились первые мокрые крупинки.

Я стояла у двери большого дома с чашей в руках и сначала даже не поняла, что вижу.

Снег.

Обычный снег.

В моём мире он значил грязные дороги, мокрые ботинки, пробки, вызовы один за другим, людей, которые падают на льду и удивляются перелому так, будто зима случилась впервые. Снег был погодой. Неприятной, красивой иногда, но всё-таки погодой.

Здесь он выглядел как приговор.

Он ложился на крыши, на бочки, на спины собак, на чёрные доски у входа. Люди сразу начали двигаться быстрее. Женщины стянули с верёвок ткань. Мужчины повели скот ближе к загонам. Гудрун выругалась на двух девок, которые не успели убрать корзины с сушёной рыбой. Бьёрн, проходя мимо, поднял лицо к небу и сказал одно слово, которое я не знала, но по тону поняла: ничего хорошего.

Скаурдал будто сжался.

До этого он был суровым, дымным, чужим. Теперь стал маленьким.

Между морем и горами.

Между снегом и голодом.

Между людьми, которые и так едва терпели друг друга под одной крышей.

Я невольно обхватила чашу обеими руками. Вода в ней уже остыла, но пальцы всё равно держались за дерево, как за что-то настоящее.

После ночи у кургана болело всё.

Губа распухла. Кожа на голове горела там, где Орм вырвал волосы. На плече темнели следы его пальцев. Бок отзывался при каждом вдохе. А внутри всё ещё стоял тот самый миг: серебряное кольцо в тумане, нож в моей руке, кровь на его ноге.

Я ударила человека ножом.

Плохого человека, да.

Опасного, да.

Но рука помнила сопротивление ткани, мяса, тёплую отдачу. И от этого становилось муторно.

В моём мире я резала одежду, повязки, бинты, иногда – кожу, если нужно было помочь. Здесь я ударила, чтобы выжить.

Видимо, север учил быстро.

– Ты должна лежать, – сказала Гудрун у меня за спиной.

Я даже не обернулась.

– Все должны. Но почему-то никто не лежит.

– У тебя губа как раздавленная ягода.

– Спасибо. Я как раз думала, удачно ли подобрала образ.

Она забрала у меня чашу.

– Сигурду повязку сменишь после еды. Сольвейг сама уже умеет. Хальвдан пьёт. Йорунн спит. Девчонка орёт как хорошая коза. Значит, живая.

– Очень медицинский доклад.

– Как умею.

Гудрун посмотрела на снег. На миг её лицо стало старше.

– Рано.

– Что?

– Рано лёг.

– Это плохо?

Она коротко хмыкнула.

– Снег хорош только в песнях. В жизни он закрывает траву, дорогу и ямы. Прячет падаль. Сгоняет зверя ниже. Запирает людей в доме, где у каждого свой нож и старая обида.

Я посмотрела на белеющий двор.

– Прекрасно. А я уже начала думать, что хуже не будет.

– Никогда так не думай. Боги слышат глупости лучше молитв.

Она ушла.

А я осталась смотреть.

Стражник у двери зевнул. Его, кажется, сменили после ночи, потому что прежний до сих пор не мог поверить, что я вышла из кладовой под его носом. Этот новый смотрел на меня с таким выражением, будто я могла превратиться в птицу и улететь, если моргнуть.

Я не могла.

Птицы хотя бы знали, куда лететь.

К полудню Орма заперли в старом амбаре под охраной. Рану на бедре ему перевязал не я – Тора. Не потому что я отказалась. Потому что Эйрик не позволил мне к нему подойти.

– Он может говорить, что ведьма снова пыталась его убить, – объяснил Бьёрн, когда я возмутилась.

– Он и так говорит.

– Пусть говорит с целой ногой.

– Удобно. Значит, злодеев лечим отдельно, чтобы не портили статистику.

Бьёрн посмотрел на меня тяжело.

– Злодеев держат живыми, чтобы они назвали имена.

И ушёл.

Вот так.

Очень просто.

Жизнь Орма стала полезной. Поэтому её берегли.

Я почти рассмеялась.

В этом мире польза действительно была самой прочной защитой. Сначала у меня. Теперь у него.

После обеда в доме стало душно. Люди заносили вещи, ворчали, сушили мокрые плащи, спорили о запасах. Дым ел глаза. Хальвдан уснул, завернувшись в мех. Сигурд храпел в моей кладовой, сжимая здоровой рукой чашу, потому что я сказала пить больше воды, и Бьёрн пригрозил залить ему её в горло, если сам не справится.

Я выскользнула наружу не тайком.

Почти.

Сказала стражнику, что мне нужен воздух. Он сказал, что ему велено следить. Я сказала, что если он хочет стоять рядом, пока меня тошнит от дыма, это его право. Он подумал и решил следить издалека.

Мудрый человек.

Я дошла до стены поселения.

Стена была низкой, больше от зверей и ветра, чем от серьёзного врага. За ней склон уходил вниз к фьорду. Вода сегодня была тёмной, почти чёрной. Снег падал на неё и исчезал сразу, будто море проглатывало белое без следа.

Я стояла и смотрела.

Ветер тянул с воды холодом. Он забирался под ворот, под рукава, под кожу. Но там, у стены, хотя бы никто не спрашивал, ведьма я, лекарка или чужое тело с чужой памятью.

Я была просто женщина с разбитой губой, грязными ногтями и слишком длинным списком того, что надо понять, пока меня снова не попытались убить.

За спиной хрустнул снег.

Я не обернулась.

– Если это стражник, меня ещё не стошнило. Потерпите.

– Я не стражник.

Эйрик.

Конечно.

Он подошёл и остановился рядом, не слишком близко. На плечах тёмный плащ, волосы уже припорошены снегом. В руке – серебряное кольцо Орма, нанизанное на кожаный шнур.

Я посмотрела на кольцо.

– Носите как украшение?

– Как напоминание.

– О чём?

– Что я слишком долго смотрел не туда.

Ответ был неожиданным.

Я повернулась к нему.

Лицо у него было спокойным, но под глазами лежала усталость. Ночь у кургана, Орм, Хравн, Хальвдан, Рагнхильд – всё это не исчезало, даже если ярл умел стоять ровно.

– Хравн говорил? – спросила я.

– Говорил.

– И?

– Слишком мало.

– Значит, лгал.

– Не всегда молчание – ложь.

– У нас с вами разные словари.

Он посмотрел на фьорд.

– Хравн сказал, что Орм пришёл к нему сам. Будто испугался твоего влияния на дом. Будто хотел узнать, не осквернила ли ты курган.

– И вы поверили?

– Нет.

Просто.

Одно слово.

Без объяснений.

Я не знала, что с ним делать.

– Тогда что дальше?

– Орм будет под стражей до совета. Хравн будет ждать, что я сорвусь. Асгейр будет говорить людям, что брат держит возле сына ведьму и режет своих воинов без суда.

– А вы?

– А я буду считать, кто слушает.

Я невольно усмехнулась.

Губа заболела.

– Очень по-ярловски.

– Это плохо?

– Не знаю. Я пока плохо разбираюсь в ярлах. Мой опыт ограничен одним экземпляром, и тот в начале пытался меня утопить.

Он не ответил сразу.

Снег ложился на его рукав и таял медленно.

– Я не забыл, – сказал он.

– Я тоже.

– Знаю.

И снова тишина.

Не плохая.

Просто такая, где больше нельзя спрятаться за крики.

Я посмотрела на фьорд.

– В моём мире снег был просто погодой.

Эйрик повернул голову.

– Просто?

– Ну… да. Красиво, если ты дома и тебе никуда не надо. Раздражает, если надо ехать на вызов, а дороги встали. Дети радуются. Взрослые ругаются. Потом всё превращается в грязь.

Он слушал так, будто я рассказывала о стране, где люди ходят по небу.

Наверное, так и было.

– А здесь, – продолжила я, – он выглядит так, будто небо решило закрыть выход.

Эйрик долго смотрел вниз, на тёмную воду.

– Зима и есть закрытый выход.

Я поёжилась.

Он заметил.

Снял с плеча край плаща и протянул мне.

– Не надо.

– У тебя губы синие.

– Они и так пострадали. Не будем обсуждать.

– Возьми.

– Это приказ?

Он посмотрел на меня.

И вдруг в глазах мелькнуло что-то почти усталое.

– Нет.

Вот из-за этого я и взяла.

Не потому что замёрзла, хотя замёрзла до костей. А потому что он сказал “нет”.

Я накинула край его плаща на плечи. От него пахло дымом, холодной кожей и железом. Тепло пришло не сразу, но ветер перестал резать спину.

Неприятно уютно.

Я сделала вид, что это просто шерсть.

– Гудрун сказала, снег рано лёг.

– Да.

– Насколько плохо?

– Если отступит – переживём легко. Если останется – придётся резать часть скота раньше. Меньше молока. Меньше мяса к весне. Больше голода к концу зимы.

Он говорил спокойно. Без жалобы. Как человек, перечисляющий раны перед обработкой.

– Были зимы хуже?

– Были.

– Насколько?

– Однажды ели кору. Мешали с мукой, чтобы обмануть живот. Делили последнюю сушёную рыбу между детьми и теми, кто мог держать копьё. Старики сами отказывались от еды и говорили, что не голодны.

Я молчала.

В моём мире люди жаловались, что доставка еды задержалась на сорок минут.

Нет. Так думать нельзя. Везде своя боль. Просто здесь она стояла ближе к телу.

– И вы выжили?

– Не все.

Снег падал между нами.

– Ты говоришь об этом так, будто читаешь список.

– Если говорить иначе, люди услышат страх.

– А ярл не имеет права бояться?

Он посмотрел на меня.

– Имеет. Не имеет права первым.

Я вспомнила Хальвдана. Его “мужчина терпит”. Его тонкие пальцы на чаше. Его попытку не плакать о матери.

– Тебя этому отец научил?

Эйрик кивнул.

– Он говорил: ярл не человек первым. Сначала крыша. Потом меч. Потом счётчик зерна. Потом тот, кто решает, кто ест, кто идёт в дозор, кто умирает за дом. И только потом – всё остальное.

– Мило. Тёплое детство.

Уголок его рта едва дрогнул.

Почти улыбка.

Так быстро, что можно было решить – показалось.

– Ты всегда был таким? – спросила я.

Вопрос вышел тише, чем я хотела.

И не как пленница.

Не как женщина, спорящая с человеком, который держит её жизнь в руках.

Просто как человек, который вдруг увидел под бронёй старую кожу и не понял, когда она успела стать камнем.

Эйрик не ответил сразу.

Смотрел на снег. На фьорд. На далёкие крыши.

– Нет.

Одно слово.

Но за ним было слишком много.

– Каким был?

Он чуть повернул голову.

– Глупее.

– Это трудно представить.

– Больше смеялся.

Вот это уже было совсем трудно представить.

Я даже посмотрела на него внимательнее.

– Правда?

– Иногда.

– Кто свидетель? Надо проверить.

Теперь он почти улыбнулся.

Совсем чуть-чуть.

И из-за этой почти улыбки лицо стало другим. Не мягким. Нет. Просто живым. Моложе. Менее похожим на человека, которого высекли из камня и забыли научить отдыхать.

– Асгейр смеялся чаще, – сказал он. – Поэтому люди думали, что он добрее.

– А был?

– Иногда.

– А теперь?

– Теперь он помнит, что люди любят тех, кто смеётся с ними. И пользуется этим.

Я посмотрела на двор. Где-то у дальнего сарая двое мужчин переносили бочки. У амбара с Ормом стояли стражники. Над крышей большого дома стелился дым. В этом дыму сейчас жили Хальвдан, Гудрун, Тора, Аста, Сигрун, Бьёрн, Сольвейг, Йорунн с маленькой девочкой. И я.

Чужая.

Но уже перечисляющая их как своих пациентов.

Плохой признак.

– Вы правда расскажете мне всё о Рагнхильд? – спросила я.

– Да.

– Даже если это сделает вас виноватым?

Он посмотрел прямо.

– Я уже виноват.

Я не нашла, что сказать.

– Но вина не кормит дом, – продолжил он. – Не держит стены. Не лечит сына. Не возвращает мёртвых.

– Зато может не дать убить следующих.

Он кивнул.

– Поэтому ты здесь.

– Потому что полезна?

– Потому что не молчишь.

Ответ был слишком неожиданным.

Я отвернулась к морю, потому что от таких слов хотелось спрятаться сильнее, чем от угроз.

– Не привыкайте, – сказала я. – Иногда я молчу. Когда сплю.

– Ты и во сне споришь.

– Клевета.

– Хальвдан сказал, ты ночью сказала “кипятить”.

Я закрыла глаза.

– Боже. Даже подсознание занимается санитарным просвещением.

– Что?

– Ничего. Пусть кипятит.

Он коротко выдохнул.

Похоже на смех.

Почти.

Снег усилился. Крупинки уже не таяли на земле сразу. У стены появилась тонкая белая кромка. Фьорд темнел. Ветер становился острее.

Эйрик шагнул чуть ближе и поправил край плаща у моего плеча.

Движение было короткое.

Практичное.

Не нежность.

Не попытка взять.

Но я всё равно замерла.

Он тоже.

На миг между нами снова встала ледяная бухта. Его рука, которая могла приказать. Моя шея, которую могли утопить. Всё, что нельзя было вычеркнуть одним разговором у стены.

Он убрал руку первым.

– Прости, – сказал он.

Я резко посмотрела на него.

Слово прозвучало странно. Неловко. Будто он вытащил его из себя клещами.

– За плащ? – спросила я.

– За то, что коснулся без спроса.

Вот это уже было не просто странно.

Это было опасно.

Потому что человек, который начинает спрашивать границы там, где привык приказывать, меняет правила. А я не знала, готова ли к этому.

– Ладно, – сказала я тихо.

Не простила. Не приблизилась.

Просто признала, что услышала.

Он кивнул.

Мы ещё немного стояли молча.

Потом снизу донёсся крик. Не тревожный – рабочий. Кто-то звал Бьёрна. В большом доме хлопнула дверь. Пёс залаял один раз и замолчал.

– Пора, – сказал Эйрик.

– Да.

Я вернула ему край плаща.

Он не взял сразу.

– Оставь до дома.

– Я дойду.

– Знаю.

И снова не приказ.

Я устало вздохнула и оставила плащ на плечах.

– Вы сегодня необычно терпеливы.

– Я считаю зерно, страх и врагов. Терпение дешевле крови.

– Очень романтично.

Он посмотрел на меня.

– Что значит это слово?

Я замерла.

– Ничего полезного для зимы.

– Тогда потом.

Он сказал это так просто, что я едва не споткнулась.

Потом.

В этом мире, где смерть ходила слишком близко, слово “потом” звучало почти как роскошь.

Мы вернулись к дому вместе.

Люди смотрели.

Конечно, смотрели.

Вара в плаще ярла – прекрасная пища для сплетен, песен Кетиля и сердечного приступа Гудрун. Но если Эйрик это понимал, то не показал. Он только шёл рядом, а я старалась не думать, как это выглядит.

У двери он забрал плащ.

– Отдохни.

– Я должна проверить Сигурда.

– Потом.

– Если он снимет повязку…

– Бьёрн прибьёт его к лавке.

– Хорошо. Это почти медицинский надзор.

Я вошла в дом.

Тепло ударило в лицо. Дым, голоса, рыба, мокрая шерсть. Всё знакомое. Слишком знакомое уже.

Гудрун посмотрела на меня, на Эйрика за моей спиной, на моё лицо и ничего не сказала.

Это было страшнее любого вопроса.

Я хотела пройти к кладовой, но у бокового прохода услышала тихие голоса.

Один – мягкий, почти ленивый.

Асгейр.

Другой – тихий, сухой.

Хравн.

Я замерла.

– Орм глуп, – сказал Асгейр. – Я говорил тебе.

– Глупость полезна, когда её легко отрезать от руки, которая держала нож.

– Осторожнее, Хравн. Моя рука мне нравится.

Пауза.

Я стояла за перегородкой, не дыша.

– Ты видел их у стены? – спросил Хравн.

– Весь дом видел.

– Ведьма уже вошла туда, куда мечом не войти.

Асгейр ответил не сразу.

Когда заговорил, улыбки в голосе не было.

– Тогда придётся открыть другую дверь.

У меня похолодели пальцы.

Снег таял на моих волосах, капли стекали по шее под ворот платья. За стеной Волчий дом шумел, ел, жил, спорил о зиме.

А я стояла в тени и понимала: первый снег закрыл не только дороги.

Он закрыл нас всех внутри одного дома.

С людьми, которые уже начали выбирать, кого принесут в жертву, если зима окажется долгой.

Глава 19. Корабль с ранеными

Крик пришёл с фьорда.

Не женский. Не детский. Не тот, от которого в доме сразу хватаются за воду, ткань и чужие руки.

Мужской.

Длинный, рваный, сорванный ветром.

Я стояла в лечебной кладовой, меняла повязку Сигурду и как раз говорила ему, что если он ещё раз попытается чесать рану грязными пальцами, я привяжу его здоровую руку к лавке.

Сигурд открыл рот, чтобы возразить.

И не успел.

Снаружи ударил рог.

Один раз.

Потом второй.

Дом замер.

Гудрун, проходившая мимо с корзиной льна, остановилась так резко, что ткань едва не посыпалась на пол.

– Что это? – спросила я.

Сигурд сел.

Лицо у него изменилось.

Не испуг. Хуже. Узнавание.

– Корабль.

С улицы донёсся новый крик.

Потом лай Сколля. Потом уже голоса – много голосов сразу.

Я бросила грязную повязку в миску.

– Сидеть, – сказала Сигурду.

– Там наши.

– А у тебя рука с гноем. Будешь героически сидеть и не мешать.

Он хотел вскочить, но в дверях появился Бьёрн.

Снег таял у него на плечах. Лицо было тёмное.

– Вара. К причалу.

Я уже хватала свёртки ткани.

– Сколько?

– Не знаю.

Очень плохой ответ.

– Живые?

– Пока.

Ещё хуже.

Гудрун перехватила меня у выхода.

– Что нужно?

– Всё. Вода. Много. Кипятить. Ткань – рвать полосами. Мёд, если есть. Чистые чаши. Лавки освободить. Детей убрать. Хальвдана не выпускать.

– Уже.

Она повернулась к женщинам и рявкнула так, что большой дом ожил сразу. Люди задвигались. Кто-то схватил ведра, кто-то побежал к очагу, кто-то начал убирать шкуры с лавок.

Я выскочила наружу.

Снег стал гуще.

Он летел в лицо мокрыми хлопьями и тут же таял на коже. Двор превратился в грязную кашу. Люди бежали к фьорду, поскальзывались, кричали. Внизу, у причала, сквозь серый снег виднелся корабль.

Чёрный борт. Опущенный парус. Люди на веслах. Один человек стоял у носа, держась за канат, и махал рукой.

Корабль шёл криво.

Будто сам был ранен.

Эйрик уже был у спуска. Асгейр рядом. Хравна не видела, но знала: появится. Такие люди чувствуют кровь лучше ворон.

– Что случилось? – спросила я, подбегая.

Эйрик не посмотрел на меня.

– Стычка у Чёрного причала.

– Сколько раненых?

– Сейчас узнаем.

– Мне нужны люди. Не смотреть. Работать.

Теперь он повернулся.

– Кого?

– Бьёрн – держать самых буйных. Гудрун – вода и ткань. Тора – со мной. Аста – подавать. Сигрун – если может. Коль – если дома, пусть несёт железо, ножи, огонь. И кто-нибудь крепкий на носилки.

Асгейр чуть улыбнулся.

– Ты уже командуешь дружиной, лекарка?

Я даже не посмотрела на него.

– Если дружина истекает кровью – да.

Улыбка исчезла.

Эйрик коротко сказал:

– Сделать.

И люди побежали.

Корабль ударился о причал тяжело, боком. Кто-то выругался. Канаты бросили на берег. С борта первым спрыгнул сухой старик в мокром плаще. Ветер как будто высушил его лицо до кожи и костей. Светлые глаза щурились, будто даже снег был морской солью.

Свейн.

Я поняла по запаху раньше, чем по имени: смола, соль, мокрая шерсть, кровь.

– Ярл, – сказал он Эйрику.

– Сколько?

– Один уже у моря. Девять дышат. Двое плохо.

– Кто напал?

– Не сейчас, – сказала я.

Они оба посмотрели на меня.

Я поднялась на борт.

И всё остальное исчезло.

Кровь.

Запах ударил сразу: мокрое дерево, железо, рвота, холод, страх. На дне корабля лежали люди. Кто-то стонал. Кто-то молчал так, что хотелось не подходить. Один воин сидел, прижимая ладонь к шее. Кровь текла между пальцами. Другой держал живот и смотрел в небо. У третьего нога была вывернута под неправильным углом.

Массовый вызов.

Только без сирен, фонарей, раций, носилок, кислорода, врачебной бригады и дороги в больницу.

Нормально, Варя.

Просто очередной ад. Только с парусом.

– Ты, – сказала я ближайшему мужчине. – Дави ему на шею. Сильно. Не отпускай, даже если орёт.

– Он мой брат…

– Тогда тем более не отпускай.

Я опустилась к воину с животом. Пальцы сами проверяли: сознание, дыхание, кровь, цвет кожи. Рана плохая. Очень плохая. Глубоко. Кровь тёмная, много. Живот жёсткий под рукой.

Он посмотрел на меня.

Молодой. Совсем молодой.

– Лив?

Я застыла на долю секунды.

– Вара.

– Мне холодно.

Смертельно плохая фраза.

Я сняла с плеча край чужого плаща, накрыла его.

– Как зовут?

– Кнут.

– Кнут, смотри на меня. Дыши.

– Я умру?

Вокруг кричали. Кто-то падал. Бьёрн уже забрал мужчину с шеей. Эйрик помогал выносить раненого с перебитой ногой. Тора поднялась на борт, увидела Кнута и замерла на полшага.

Я всё поняла по её лицу.

Его можно было держать. Греть. Давить. Молиться. Но спасти здесь, этими руками, без операционной, без крови, без хирурга – нет.

За моей спиной застонал другой. Тот, у кого была шея. Кровь била сильнее.

Там ещё можно.

Вот оно.

Выбор, который в учебниках называют сортировкой, а в жизни – маленьким убийством, если не научиться дышать.

Я наклонилась к Кнуту.

– Я сейчас вернусь.

Он схватил меня за рукав.

Слабее, чем должен был.

– Не уходи.

Я не хотела уходить.

Господи, как же я не хотела.

– Тора, – сказала я хрипло. – С ним. Тёплое. Вода по капле, если сможет. Не давайте ему одному.

Тора посмотрела мне в глаза.

Поняла.

Не спорила.

Я вырвала рукав из пальцев Кнута и бросилась к раненому с шеей.

– Дави! – крикнула я его брату. – Я сказала дави, а не гладь!

– Он захлёбывается!

– Повернуть голову. Не отпускать.

Кровь была повсюду. Снег падал на палубу, таял в красных разводах. Люди скользили. Кто-то молился. Кто-то ругался. Свейн стоял у борта и коротко командовал, кого первым снять с корабля.

– Море не любит гордых, – сказал он мужчине, который пытался встать с пробитым плечом. – Лежи, пока лекарка не укусила.

– Я не кусаю, – бросила я.

– Зря. Иногда помогает.

Я почти не слышала себя.

Раненых выносили в большой дом.

Я шла между ними, как по коридору из криков.

– Этот первый. Шея. На лавку. Давить, пока не скажу.

– Этот к очагу, но не в дым. Ногу не трогать, пока я не посмотрю.

– Этот может ждать. Да, может, потому что орёт громко.

– Кто молчит? Почему молчит? Проверь дыхание!

– Воды! Чистой! Нет, не этой, господи, я же сказала кипячёной!

Гудрун не спрашивала дважды. Это спасало.

Она командовала домом, как поле боя. Женщины рвали ткань. Аста носила воду. Сигрун держала плечи воину, который пытался ударить меня, когда я промывала рану. Бьёрн прижимал кровоточащую шею так крепко, что у мужчины синели губы, и отпускал только по моему слову.

Эйрик стоял не в стороне.

Это я заметила краем сознания.

Он таскал раненых. Держал того, кто бился от боли. Отдал свой пояс на жгут. Один раз я сунула ему окровавленную ткань и сказала:

– Давить сюда.

Он не спросил зачем.

Просто давил.

Асгейр тоже помогал. Громко, заметно, красиво. Успокаивал мужчин, поднимал тех, кого видели все, бросал быстрые слова у очага. Люди слышали его. Благодарили. Смотрели.

Я это отметила где-то далеко.

Потом забыла.

Потому что мужчина с шеей начал захлёбываться.

– На бок!

– Он умрёт? – крикнул его брат.

– Если будешь орать мне в ухо – возможно оба!

Я прочистила рот, прижала ткань, нашла место, где кровь шла сильнее. Давление. Повязка. Ещё ткань. Не идеально. Далеко не идеально. Но кровь замедлилась.

– Держать, – сказала Бьёрну. – Не снимать. Если промокнет – сверху ещё. Не убирать старое.

Он кивнул.

Следующий.

Нога.

Перелом закрытый? Нет. Кость белела в рваной ране. Мужчина выл, пока Сигрун держала его плечи, а Бьёрн – бедро. Я промыла, остановила кровь, приказала сделать шину из досок.

– Я потеряю ногу? – спросил он.

– Если будешь дёргаться – я потеряю терпение.

– Это хуже?

– Спроси у Сигурда.

Где-то за спиной Сигурд, который всё-таки приплёлся помогать, сказал:

– Хуже.

Кто-то хрипло рассмеялся.

Смех оборвался на новом крике.

Следующий.

Плечо. Стрела или копьё? Обломок уже вынули – плохо. Кровь умеренная. Повезло. Промыть, мёд, повязка.

Следующий.

Голова. Рассечение, кровь страшная, но поверхностная. Оставить после давления.

Следующий.

Мальчишка лет семнадцати. Губы серые. Дыхание короткое. Рана в боку. Не так глубоко, как у Кнута, но опасно. Можно попробовать.

– Его сюда.

– А Кнут? – крикнул кто-то.

Я не повернулась.

Не могла.

– Тора с ним.

– Ты обещала вернуться!

Голос был не Кнута.

Другого.

Я обернулась.

У двери стоял высокий молодой воин, весь в крови, но, кажется, не своей. Лицо перекошено. Глаза бешеные.

– Он мой брат!

– Я знаю.

– Тогда иди к нему!

Я посмотрела на мальчишку перед собой. На его грудь, которая поднималась всё слабее.

Потом на угол, где Тора сидела рядом с Кнутом. Она держала его за руку. Губы её двигались. Не знаю, молитва это была или просто слова, чтобы он не уходил в тишину.

Кнут уже не смотрел на меня.

Я всё поняла.

И всё равно сказала:

– Я не могу.

Брат Кнута шагнул ко мне.

– Ведьма.

Эйрик оказался между нами раньше, чем я успела отступить.

– Назад, Хрольв.

– Она бросила его!

– Назад.

– Он звал её!

У меня внутри что-то порвалось.

Но руки продолжали работать.

Прижать. Проверить дыхание. Поднять плечо. Не дать захлебнуться. Ткань. Вода. Давление.

Я слышала, как Хрольв кричит за спиной. Как Эйрик говорит ему что-то низко. Как Гудрун велит увести детей. Как Кетиль где-то тихо произносит имя Кнута, будто уже вплетает его в память.

А я спасала другого.

Потому что могла.

Потому что Кнута – нет.

Время исчезло.

Осталась работа.

Я мыла, давила, перевязывала, командовала. Ругалась. Просила. Угрожала. Однажды ударила ладонью по лицу мужчину, который начал отключаться, и сказала:

– Не смей. Я ещё не закончила.

Он открыл глаза.

Бьёрн потом сказал:

– Даже смерть испугалась.

Я ответила:

– Пусть привыкает.

Но голос был уже не мой.

Когда всё наконец стало тише, в доме лежали живые.

Семеро.

Семь мужчин, которые могли умереть и пока не умерли.

Один – Кнут – лежал у дальней стены, накрытый шерстью. Хрольв сидел рядом, сгорбившись, и держал его руку под тканью, будто брат ещё мог ответить.

Тора сидела с другой стороны.

Старая, неподвижная.

Она подняла на меня глаза.

И не сказала ничего.

Вот это было тяжелее обвинения.

Я посмотрела на свои руки.

Они были красные до локтей.

Чужие руки.

Мои руки.

Руки, которые выбрали.

– Вара, – сказал Эйрик.

Я не ответила.

– Сядь.

– Нужно проверить шею.

– Бьёрн держит.

– Ногу.

– Сигрун держит.

– Мальчишку с боком…

– Дышит.

Я повернулась к нему.

Он стоял рядом. В крови. Не своей, кажется. На лице – та же каменная собранность. Только глаза выдавали усталость.

– Сядь, – повторил он.

– Если я сяду, меня вырвет.

– Тогда выйдем.

Я хотела сказать, что сама.

Не вышло.

Просто пошла к двери.

Снег снаружи уже ложился настоящим слоем. Воздух ударил холодом так резко, что я согнулась у стены и меня вырвало.

Долго.

Пусто.

Горько.

Руки дрожали. Колени тоже. Я упёрлась ладонью в мокрое бревно и пыталась вдохнуть, но перед глазами всё ещё был Кнут. Его пальцы на моём рукаве. “Не уходи”.

Я ушла.

Потому что должна была.

Потому что так правильно.

Потому что так учат.

Потому что если спасать того, кого нельзя спасти, умрут те, кого можно.

Все правильные слова.

Ни одно не помогало.

Эйрик стоял рядом. Не трогал. Не говорил, что всё хорошо. Спасибо ему за это. Если бы сказал – я бы, наверное, ударила.

Когда меня перестало трясти настолько, что я смогла выпрямиться, он подал мне чашу воды.

Я прополоскала рот и сплюнула в снег.

Красное пятно расползлось на белом.

– Ты спасла семерых, – сказал он.

Я закрыла глаза.

– А помню одного.

Он молчал.

Снег падал на его плечи, на мои руки, на грязь у стены, на кровь, которую невозможно было смыть из головы.

– Его рана была смертельной, – сказал он наконец.

– Знаю.

– Ты не могла…

– Знаю.

– Вара.

Я резко повернулась.

– Знаю, Эйрик. Я всё знаю. Я знаю, как это называется. Я знаю, почему выбрала других. Я знаю, что если бы осталась с ним, умер бы мальчишка с боком или тот, кому Бьёрн держал шею. Я знаю.

Голос сорвался.

Я сжала зубы.

– Просто знание не делает его менее мёртвым.

Эйрик смотрел на меня так, будто впервые видел не мой язык, не упрямство, не полезность.

А цену.

Настоящую.

Он медленно сказал:

– В моём мире такие решения принимает ярл.

– В моём – тот, кто первым стоит рядом с кровью.

– И как ты живёшь после?

Я усмехнулась.

Криво. Плохо.

– Плохо.

На этот раз он не стал спорить.

Мы вернулись внутрь не сразу.

Я умыла руки снегом. Бесполезно. Кровь въелась в кожу, в ногти, в складки пальцев. Потом всё равно пришлось мыть в горячей воде, но в тот момент мне нужно было хоть что-то холодное. Что-то, что возвращает тело обратно.

Когда я вошла в дом, разговоры стихли.

Не умерли, как при Эйрике.

Просто стали осторожными.

Люди смотрели на меня иначе, чем утром.

Не как на ведьму.

Не как на чудо.

Как на человека, который только что прошёл через их кровь и не сбежал.

Хрольв поднялся у стены.

Я остановилась.

Эйрик шагнул рядом, но я чуть подняла руку. Не надо.

Хрольв подошёл ко мне.

Лицо серое. Глаза красные. Он был старше Кнута на несколько лет, но сейчас казался мальчиком, который потерял того, за кого отвечал.

– Он звал тебя, – сказал он.

– Да.

– Ты слышала.

– Да.

Он сжал кулаки.

– Ты выбрала не его.

Я не отвела взгляд.

– Да.

Сигрун тихо выругалась у очага. Гудрун застыла с тканью в руках.

Хрольв сделал шаг ближе.

– Почему?

Я могла сказать: потому что его рана была несовместима с жизнью. Потому что внутреннее кровотечение. Потому что без хирургии никак. Потому что шансов не было.

Он бы не понял.

И не должен был.

Горе не обязано понимать медицину.

– Потому что другим ещё можно было помочь, – сказала я.

Он смотрел на меня долго.

Потом ударил кулаком в столб рядом с моей головой.

Дерево глухо треснуло.

Я не дрогнула.

Хотя хотела.

– Ненавижу тебя, – сказал он.

– Имеешь право.

Он отвернулся и ушёл к брату.

Только тогда я почувствовала, что ноги снова становятся ватными.

Гудрун подошла ко мне и сунула в руки чистую ткань.

– Иди умойся по-человечески. А то дети решат, что тебя ободрали.

– Я уже умылась.

– Значит, плохо.

– Спасибо за заботу.

– Не за что. Ты мне ещё нужна.

Да.

Снова это слово.

Нужна.

После полуночи раненые наконец уснули. Или перестали кричать. Иногда это почти одно и то же. Бьёрн сидел у мужчины с шеей и не отпускал повязку, хотя я уже трижды сказала, что можно ослабить. Сигрун дремала у лавки с переломом. Аста уснула прямо на полу, обняв корзину с чистыми тряпками. Тора ушла к телу Кнута, чтобы подготовить его.

Я собирала использованную ткань, когда у двери появился Свейн.

Он выглядел так, будто море выжевало его и решило выплюнуть обратно из уважения к старости. Волосы мокрые. Лицо в соли и саже. На руке повязка, которую он, конечно, сам себе намотал неправильно.

– Садитесь, – сказала я.

– Корабль стоит?

– Я не корабельщик.

– Значит, всё плохо.

– Садитесь, Свейн.

Он сел на лавку.

– Женщина, которая спорит с ярлом, похожа на лодку без вёсел, – сказал он, пока я разматывала его повязку. – Интересно, куда её вынесет.

– Сегодня вынесло в кровь по локоть.

– Море так и делает. Сначала зовёт, потом проверяет, не врёшь ли себе.

– У вас все говорят загадками после полуночи?

– Только старики. Молодые в это время стонут громче.

Рана у него была неглубокая. Порез по предплечью. Неприятный, но не страшный.

– Повезло, – сказала я.

– Нет. Я просто не лез туда, где мечи моложе меня.

Я промыла рану. Он даже не поморщился.

– Кто напал? – спросила я.

Свейн посмотрел на меня из-под седых бровей.

– Люди без флага. Но слишком ровно держали щиты для голодных разбойников.

– Значит, чьи-то люди.

– На море редко бывает ничьё. Даже мёртвые к кому-то принадлежат.

Он полез в мокрый мешок у пояса.

– Это нашли у одного из тех, кто не доплыл до берега. Я хотел отдать ярлу, но сначала подумал: у ведьмы глаза полезные.

– Лекарки.

– Море не слышит разницы.

Он положил на стол маленький свёрток.

Я развернула.

Внутри лежал обрывок ткани.

Красной.

Старой.

Плотной.

По краю – тёмное пятно, почти чёрное. И едва заметная нить, которой когда-то что-то было перевязано.

Горький запах поднялся сразу.

Слабый.

Но я узнала его раньше, чем успела испугаться.

Красная ткань из видения Лив.

Ткань, за которую её били у кургана.

Ткань, которая пахла смертью Рагнхильд.

Я подняла глаза на Свейна.

Он уже не улыбался.

– Видела такое? – спросил он.

Я сжала ткань в пальцах.

За стеной кто-то из раненых застонал. В очаге треснуло полено. Снег бился в дверь мягко, будто просился внутрь.