Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Глава 24. Поцелуй не как победа

Мальчишка с раной в боку умирал тихо.

Это всегда хуже.

Когда человек кричит, ругается, хватает тебя за рукав и обещает проклясть весь твой род до седьмого колена – в нём есть сила. Плохая, рваная, перепуганная, но сила.

А этот лежал за ширмой и смотрел в потолок.

Губы серые. Дыхание мелкое. Кожа влажная, холодная. Под повязкой снова расползалось тёмное пятно.

Я опустилась рядом на колени.

– Имя.

Аста, стоявшая у изголовья, ответила за него:

– Торлейв.

– Торлейв, слышишь меня?

Его глаза дрогнули.

– Холодно…

Я стиснула зубы.

Опять.

Это слово я ненавидела уже почти физически.

– Одеяло. Ещё одно. Нет, не мех на лицо, Господи… к ногам. Аста, воду. Тёплую. Гудрун!

Гудрун появилась так быстро, будто стояла за ширмой всё это время.

– Что?

– Кровит снова. Мне нужен свет, чистая ткань, мёд, нож Коля, игла, нить. И Тора.

– Позову.

– Быстро.

Гудрун не стала спорить. Просто развернулась и пошла, уже на ходу раздавая приказы.

Эйрик стоял у входа за ширму.

После нашего разговора у двери я не успела даже понять, что чувствую. Только услышала про Торлейва – и всё остальное исчезло. Его слова, мои слова, Хакон, Ингрид, тосты, “нужна моему дому”, “научи”.

Теперь был пациент.

И кровь.

– Ты можешь помочь? – спросил Эйрик.

Вопрос прозвучал тихо.

Не “спасёшь?”.

Не “ты должна”.

Можешь.

Я почему-то услышала разницу.

– Попробую.

И сразу возненавидела это слово.

Попробую – значит, возможно, нет.

Эйрик вошёл ближе.

– Что делать мне?

Я подняла на него взгляд.

– Держать. Если скажу – давить. Если начнёт биться – не дать сорвать повязку. И не мешать.

– Хорошо.

Никаких обид.

Никакого ярла.

Просто человек, который встал рядом с кровью и ждал приказа.

Торлейв застонал, когда я сняла повязку.

Плохо.

Рана в боку открылась снова. Не страшная струя, но кровь шла ровно и упрямо. Возможно, сдвинулся сгусток. Возможно, внутри всё хуже, чем я надеялась. Возможно, всё, что я делаю, – временная заплатка на дырке, которую надо шить в нормальной операционной.

Но операционной не было.

Был Волчий дом, дым, очаг, люди за ширмой, снег за дверью и мой страх, который снова надо было затолкать куда-нибудь под рёбра.

– Давить сюда, – сказала я Эйрику, показывая место. – Сильно. Но не ломай его.

Он положил ладонь поверх ткани.

Торлейв закричал.

– Прости, – сказала я мальчишке. – Знаю. Потерпи. Нет, не так. Дыши. Смотри на меня.

Он метался глазами.

– Умру?

– Не сейчас. Я занята.

Аста всхлипнула, но тут же зажала рот.

– Аста, вода.

Она кивнула и поднесла чашу.

Я дала Торлейву несколько капель. Не больше. Его мутило. Плохо. Боль, потеря крови, страх – всё вместе.

Тора пришла с мешочком трав и лицом человека, который уже понял: ночь будет долгой.

– Что? – спросила она.

– Кровит. Нужно очистить край, снова наложить повязку. Возможно, придётся стянуть края.

– Шить?

Она сказала это не с ужасом.

С вопросом.

Мы прошли долгую дорогу от “не трогай грязными руками” до этого короткого “шить”.

– Если смогу, – ответила я.

Тора кивнула.

– Нить кипятили?

Аста быстро сказала:

– Да.

Я посмотрела на неё.

Она дрожала, но держалась.

– Молодец.

Эйрик не отрывал руки от повязки.

Кровь пропитывала ткань под его пальцами.

– Вара.

– Вижу.

– Он слабеет.

– Я вижу.

Слишком резко.

Но никто не обиделся.

У смерти плохие манеры. Рядом с ней людям приходится терпеть мои.

Я работала быстро.

Слишком быстро для страха и слишком медленно для крови.

Промыть. Убрать сгусток, который мешал. Проверить, откуда идёт. Прижать. Подложить чистую ткань. Мёд – немного, не как чудо, а как хоть что-то против грязи. Нить. Игла.

Торлейв кричал, пока у него были силы.

Потом перестал.

Вот тогда мне стало страшно по-настоящему.

– Нет, – сказала я. – Не уходи. Торлейв, слышишь? Открой глаза.

Он не открыл.

– Торлейв!

Эйрик посмотрел на меня.

– Дышит.

– Слабо.

Я наклонилась ближе. Дыхание было. Тонкое. Рваное. Но было.

– Держим, – сказала я. – Просто держим.

Не знаю, кому.

Им всем.

Себе.

Ему.

Ночь стала одной длинной нитью.

Кровь то останавливалась, то снова проступала. Торлейв то приходил в себя, то проваливался. Я заставляла его пить по капле, грела руки, ругалась, когда кто-то приносил слишком холодную воду, меняла ткань, проверяла живот, слушала дыхание, считала удары сердца пальцами на шее.

Эйрик держал.

Молча.

Сначала повязку. Потом плечи. Потом чашу. Потом самого Торлейва, когда того скрутило от боли. Его руки были в крови до запястий, но он не отвёл взгляда, не отошёл, не сказал ни слова лишнего.

Тора стояла с другой стороны. Подавала травы, ткань, иногда спорила взглядом, но не вслух. Один раз она сама сказала:

– Руки.

И Аста тут же плеснула ей тёплой воды.

Я почти рассмеялась.

Если выживем, надо будет отметить день, когда Тора первой попросила вымыть руки.

Часа через два Торлейв перестал холодеть.

Это не значило, что он спасён.

Но значило, что смерть пока отступила на шаг и села рядом, недовольная.

– Теплеет, – сказала Тора.

Я кивнула.

Голос не работал.

Эйрик посмотрел на меня.

– Это хорошо?

– Пока да.

– Пока?

– Я никогда не обещаю.

– Знаю.

И в этом “знаю” не было раздражения.

Только принятие.

Странное. Тяжёлое. Опасное.

Под утро Торлейв уснул.

Не провалился. Не отключился. Уснул.

Дыхание всё ещё было частым, лицо бледным, повязка требовала проверки каждый час. Но он был жив.

Жив.

Я сидела на полу рядом с лавкой и не могла подняться.

Аста уснула, прислонившись к стене. Тора, пошатываясь, пошла к очагу и сказала Гудрун, что мальчик держится. Гудрун перекрестилась бы, если бы знала такой жест; вместо этого схватилась за ключи и велела всем не шуметь.

Эйрик всё ещё стоял рядом.

– Вара.

– Я сейчас.

– Ты сказала это десять вдохов назад.

– Значит, ещё десять.

Он протянул руку.

Я посмотрела на неё.

Большая ладонь. Кровь под ногтями. Следы ночи. Рука человека, который мог отдавать приказы, держать меч, удерживать меня у стены, закрывать двери.

И той же рукой он всю ночь держал жизнь чужого мальчишки там, где я сказала.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Он помог мне подняться.

Ноги тут же решили, что они не участвуют. Меня качнуло. Эйрик подхватил под локоть.

– Не надо, – сказала я автоматически.

– Я не держу.

– Держите.

– Чтобы ты не упала.

– Это тоже держите.

Он сразу отпустил.

Я почти рухнула обратно, но успела схватиться за край лавки.

Глупо.

Очень глупо.

Но важно.

Эйрик понял.

И не спорил.

– Прости, – сказал он.

Второй раз.

За сутки второй раз.

У этого мира сегодня явно были проблемы с устойчивостью.

Я выдохнула и выпрямилась.

– Я сама.

– Вижу.

– Нет, не видите. Вы всё время пытаетесь помогать так, будто я сейчас стану вашей.

Он замер.

Я не хотела говорить это здесь. У ширмы. У живого мальчишки. С кровью на руках. На краю полного истощения.

Но, видимо, именно там правда и вылезает. Где нет сил держать рот закрытым.

– Вы защищаете – и я снова в клетке. Вы говорите “останься” – и это звучит как приказ. Вы говорите “нужна” – и я превращаюсь в вещь, которую нельзя отдать.

Эйрик молчал.

А я уже не могла остановиться.

– Я всю ночь держала его. До этого – Кнута. Хальвдана. Йорунн. Сигурда. Сольвейг. Всех. А потом кто-то каждый раз решает, что теперь имеет право сказать, где мне стоять, куда идти и кому принадлежать. Потому что я полезна. Потому что я спасла. Потому что я должна.

Голос сорвался.

Я отвернулась, но поздно.

Слёзы уже пошли.

Тихие, злые, унизительные.

– Ненавижу, – выдохнула я. – Ненавижу быть нужной. Это почти как быть связанной, только все улыбаются и говорят спасибо.

Эйрик сделал шаг ко мне.

И остановился.

Сам.

На расстоянии вытянутой руки.

– Что мне делать? – спросил он.

Не “что ты хочешь”.

Не “чего требуешь”.

А именно так: что мне делать?

Я хотела сказать: отпусти.

Но если бы он сейчас открыл дверь и сказал: иди куда хочешь, Вара, я бы не ушла.

Потому что за ширмой дышал Торлейв. У очага спал Хальвдан. В кладовой лежали мои инструменты. В ларце – красная ткань. В этом проклятом доме уже было слишком много нитей, которыми меня привязали не верёвкой.

И часть этих нитей я сама держала в руках.

– Не знаю, – сказала я честно.

Он кивнул.

Словно этот ответ был тяжелее любого приказа.

– Тогда я буду спрашивать.

Я подняла на него глаза.

– О чём?

– Можно ли коснуться. Можно ли помочь. Можно ли стоять рядом.

Очень тихо.

Почти неловко.

Не как ярл.

Как человек, который учится говорить на чужом языке и боится ошибиться в самом важном слове.

У меня под рёбрами что-то дрогнуло.

Опасно.

Больно.

Живо.

– И если я скажу нет?

– Остановлюсь.

– Даже если решите, что знаете лучше?

Он помолчал.

Вот за это я почти поверила. Не за быстрый красивый ответ. За паузу.

– Буду учиться не решать за тебя.

Смех вырвался сам.

Короткий. Мокрый.

– Боже, это звучит ужасно.

– Я плохо учусь словам.

– Зато хорошо молчите страшным лицом.

На этот раз он почти улыбнулся.

И всё сломалось.

Не громко.

Не как в песнях.

Просто после ночи крови, страха, чужого дыхания под пальцами и слов, которые мы оба не умели говорить, между нами вдруг стало слишком мало воздуха.

Я шагнула первой.

Сама.

Это было важно.

Не потому что я всё простила. Не потому что забыла бухту, верёвки, угрозы, “нужна дому”, Ингрид у очага и Хакона с его чистым домом.

Ничего не исчезло.

Всё стояло рядом.

И всё равно я поднялась на носки и поцеловала его.

Глупо.

Неловко.

С разбитой губой, которая сразу отозвалась болью.

Эйрик замер.

Полностью.

Будто я не поцеловала его, а приложила нож к горлу.

Потом его рука поднялась – и остановилась в воздухе, не касаясь моего плеча.

Он отстранился первым.

Не резко.

Но сразу.

– Вара.

Я закрыла глаза.

– Не говори, что это ошибка. Я сама знаю.

– Это не победа.

Я открыла глаза.

Он смотрел прямо. Близко. Слишком близко. В его лице было столько сдержанного, что от этого становилось горячо и больно одновременно.

– Что?

– Я не хочу, чтобы ты потом подумала, будто я взял то, что не смог удержать словами.

Горло сжало.

Вот так.

Именно так этот невозможный человек умел делать меня слабее.

Я коснулась пальцами своей губы. На них осталась кровь – моя или Торлейва, уже не разобрать.

– Я сама поцеловала.

– Ты не спала ночь. Ты держала смерть за горло. Ты сейчас стоишь на злости и усталости.

– А ты?

– Я стою там же.

Он сказал это просто.

И от этого стало ясно: если мы сейчас продолжим, это будет не нежность. Не выбор. Это будет падение двух людей, которые слишком долго держались за край.

Я отступила.

На полшага.

Холод сразу вошёл между нами.

– Значит, ты умнее меня.

– Нет.

– Нет?

– Просто больше боюсь сделать больнее.

Я не ответила.

Потому что ответ был бы слишком честным.

За ширмой Торлейв тихо застонал. Я сразу повернулась к нему, но он просто шевельнулся во сне. Дыхание ровное. Пока.

Когда я обернулась обратно, Эйрик уже стоял дальше.

Правильно.

Неправильно.

Я сама не знала.

– Вара, – сказал он.

– Не надо.

– Я не прошу прощения за то, что хочу тебя.

Сердце ударило так сильно, что я почти пошатнулась.

Он продолжил тише:

– Я прошу время научиться хотеть так, чтобы не держать.

Это было слишком.

После такой ночи – слишком.

Я отвернулась, потому что иначе сделала бы ещё одну глупость.

– Иди, ярл. Пока я не решила, что обучение можно ускорить практикой.

Он выдохнул. Почти смех. Почти боль.

– Отдохни.

– Проверю Торлейва.

– Потом отдохни.

– Не начинай.

– Спрашиваю?

Я посмотрела на него через плечо.

Он действительно спрашивал.

Усталый, в крови, с серыми глазами, в которых теперь было не только власть и вина. Там была просьба. Непривычная. Неровная. Но настоящая.

– Попробую, – сказала я.

– Этого хватит.

Он повернулся к выходу.

И застыл.

У входа за ширму стояла Ингрид.

Не знаю, сколько она видела.

По её лицу – достаточно.

Она была без плаща, в тёмном платье, с расплетённой после сна косой. В руках держала чашу с водой. Наверное, принесла для раненого. Или для своего человека. Или просто шла мимо и услышала голоса.

Чаша в её пальцах не дрожала.

Вот что я заметила.

Не дрожала.

Она посмотрела на Эйрика.

Потом на меня.

На мою разбитую губу. На его кровь на руках. На расстояние между нами, которое было слишком маленьким для простого разговора и слишком большим для оправдания.

Ингрид медленно поставила чашу на ближайшую лавку.

– Торлейву нужна вода? – спросила она.

Голос ровный.

И от этого стало страшнее.

Я кивнула.

– Да.

– Хорошо.

Она вошла, взяла чистую ткань, смочила её и подошла к раненому мальчишке так спокойно, будто ничего не видела.

Эйрик стоял неподвижно.

Я тоже.

Только Аста, проснувшаяся у стены, смотрела на нас огромными глазами.

Ингрид осторожно промокнула губы Торлейва.

Потом сказала, не оборачиваясь:

– Мой отец проснётся скоро. К этому времени вам обоим стоит решить, что именно увидел дом этой ночью.

Никто не ответил.

За стеной Волчий дом начинал просыпаться.

Скрипели лавки, кашляли раненые, в очаг подкладывали дрова. Снег бился в дверь. Где-то далеко Хальвдан позвал Гудрун.

А я стояла за ширмой и понимала: поцелуй не спас ничего.

Он только сделал следующую боль неизбежной.

Глава 25. Болезнь среди детей

Утро началось не с Ингрид.

Хотя я ждала именно её.

После ночи за ширмой, после поцелуя, после её холодного: “К утру вам стоит решить, что именно увидел дом этой ночью” – я была уверена: она придёт. Вежливая, прямая, с тихим ударом в каждом слове. Скажет, что я стала угрозой союзу. Что Эйрик не имеет права хотеть. Что я не имею права быть желанной.

Я даже подготовила несколько ответов.

Плохих, резких, совершенно бесполезных.

Но первой пришла не Ингрид.

Первой в лечебную кладовую ворвалась женщина с ребёнком на руках.

Я не сразу узнала её. Лицо перекошено, волосы выбились из-под платка, платье мокрое у груди. Ребёнок висел у неё на руках тряпичной куклой. Маленькая девочка лет трёх, с влажными волосами, серым лицом и губами, потрескавшимися от жара.

– Лекарка! – женщина почти упала на колени. – Посмотри. Она горит. Всю ночь горит.

Я уже была рядом.

– На лавку. Быстро. Как зовут?

– Хельга.

Имя ударило странно – так звали мать Лив. Но сейчас это была просто девочка. Маленькая, горячая, опасно вялая.

Я коснулась лба.

Жар.

Сильный.

– Пила?

– Рвала.

– Понос был?

Женщина замерла.

– Что?

– Живот слабит? Вода из неё выходит?

Она побледнела ещё сильнее.

– Да.

Плохо.

Очень плохо.

Я осторожно приподняла веки. Глаза сухие. Кожа горячая, но пальцы холодные. Я нажала на ноготок – цвет возвращался медленно.

Обезвоживание.

Жар, рвота, понос.

В голове сразу выстроился список: вода, грязная пища, общая чаша, ручей, испорченное молоко, каша, которую стояла слишком долго, контакт с другими детьми.

– Аста! – крикнула я.

Она появилась почти сразу. После вчерашней ночи у неё были тени под глазами, но двигалась она быстро.

– Тёплая вода. Кипячёная. Много. Чистую ткань. Маленькую чашу. Гудрун позови.

Женщина всхлипнула:

– Она умирает?

Я посмотрела на ребёнка.

Та дышала часто, поверхностно. Не умирала прямо сейчас. Но если продолжит терять воду – может очень быстро.

– Пока нет. Но надо поить.

– Она не пьёт.

– Будем давать по каплям.

– Тора сказала, если рвёт, не надо мучить живот.

– Тора сейчас придёт и будет спорить со мной рядом, а не через тебя.

Женщина не поняла, но вцепилась в край лавки.

Девочка застонала.

Звук был слабый. Маленький. Страшный.

Я взяла чашу с тёплой водой, которую Аста принесла так быстро, будто держала её заранее, смочила губы ребёнка, потом дала несколько капель.

Хельга сглотнула.

Хорошо.

Ещё капля.

Ещё.

Мать смотрела так, будто я вытягивала жизнь ниткой из воды.

Может, так и было.

Гудрун вошла через несколько мгновений.

– Что?

– Болезнь живота. Жар. Рвота. Понос. Нужно узнать, есть ли ещё дети с таким.

Она сразу поняла.

Не болезнь – опасность для дома.

– Сколько времени?

– У этой с ночи. Может, дольше. Спроси женщин. Кто ел то же? Кто пил из той же чаши? Кто ходил к ручью? Детей с похожим – ко мне, но не всех сразу в одну кучу. И здоровых держать дальше.

– Матери не отдадут детей.

– Я не прошу отдать. Я прошу не складывать больных и здоровых в один меховой мешок у очага.

Гудрун сжала ключи.

– Говори проще.

– Если ребёнок рвёт и пачкает всё вокруг, болезнь может перейти к другому через грязные руки, воду, чашу, ткань.

– Невидимая грязь?

– Да.

Она выругалась.

Но уже не надо мной.

Через час лечебная кладовая перестала быть кладовой.

Она стала местом, куда приносили детей.

Сначала мальчика лет пяти – красный от жара, злой, кричащий. Потом младенца, который не мог толком сосать грудь. Потом двух сестёр, обе слабые, обе с одинаковым запахом кислого молока и болезни на коже.

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается старый ужас.

Дети.

Снова дети.

Взрослые могут ругаться, сопротивляться, лезть с ножами, ненавидеть тебя за мёртвых братьев. С детьми хуже. Дети просто смотрят. Или не смотрят уже, когда сил нет.

– Вода, – повторяла я. – Тёплая. Кипячёная. По капле. Не заливать. Если вырвало – немного подождать и снова.

– Она не держит! – плакала одна мать.

– Тогда меньше. Вот так. Видишь? Капля. Ещё капля.

– Но она плачет!

– Значит, силы есть. Пусть плачет.

Тора пришла ближе к полудню.

Остановилась на пороге, увидела детей на лавках, женщин у стен, Асту с чашами, Гудрун, которая распоряжалась так, будто ведёт войско, и меня – с мокрыми рукавами, волосами, прилипшими ко лбу, и руками, которые уже пахли водой, потом и страхом.

– Это мор, – сказала кто-то из женщин.

– Не говори это слово, – резко сказала Гудрун.

Но слово уже вышло.

Мор.

Оно покатилось по дому, как камень по склону.

Тора подошла к девочке Хельге, коснулась живота, лба, посмотрела на язык.

– Им нужен отвар.

– Им нужна вода, – сказала я.

– И отвар.

– Если он не усилит рвоту.

– Я не дура.

– Я этого не говорила.

– Но думала.

– У меня лицо такое.

На миг между нами мелькнуло почти привычное раздражение. Даже спасительное. Потому что спорить с Торой было легче, чем смотреть на серые губы детей.

Она достала травы.

– Эти успокоят живот. Слабо. Не крепко.

– Дашь мне посмотреть.

Она прищурилась.

– Ты опять не веришь?

– Я хочу знать, что даю детям.

Тора помолчала.

Потом протянула мне траву.

Это было больше, чем уступка.

Это было доверие, которое она ненавидела показывать.

Я понюхала. Запах терпкий, не горький, не тот, что был на красной ткани. Хорошо.

– Слабо, – повторила я.

– Я сама сказала.

– Отлично. Мы обе умеем говорить.

Тора фыркнула и пошла к очагу.

К вечеру заболели ещё трое.

Один из них был сыном рыжебородого Олава – того самого, который когда-то у бухты кричал, что ведьм надо топить. Теперь он стоял у двери моей кладовой, держа мальчика на руках, и не кричал.

Мальчик был совсем плох.

Лет четырёх. Худой, с веснушками на носу. Руки висели плетьми. Глаза закатывались, когда его клали на лавку.

– Он пил? – спросила я.

Олав сглотнул.

– Не держит.

– Сколько раз был понос?

Он отвёл взгляд.

– Много.

– С утра?

– С ночи.

Я подняла на него глаза.

– Почему принёс только сейчас?

Он вспыхнул.

– Хравн сказал, что это очищение. Что пусть выходит дурное.

У меня внутри что-то оборвалось.

– Дурное сейчас выходит вместе с жизнью.

Олав дёрнулся, будто я ударила его при всех.

– Спасай, – сказал он.

Не попросил.

Приказал.

И всё равно в этом приказе было больше мольбы, чем в любом “пожалуйста”.

Я начала поить мальчика с ложечки. Капля. Ещё. Он не глотал. Я растерла ему грудь, приподняла голову, заставила мать держать его на боку, чтобы не захлебнулся, когда снова начнёт рвать.

– Руна, ткань.

Я поняла, что сказала имя, только когда девочка уже подала мне чистый лоскут.

Руна стояла у полки.

Вся в саже, как всегда, только глаза испуганные. Коль, если узнает, меня убьёт. Потом оживит и убьёт ещё раз.

– Ты откуда?

– С водой пришла.

– И осталась?

– Ты не выгнала.

Логика железная. Вся в отца.

– Руки мыла?

Она тут же показала мокрые ладони.

– Дважды.

– Молодец. Стоишь там. Подаёшь. К детям без спроса не лезешь.

Она кивнула так серьёзно, будто я дала ей меч.

Тора заметила.

Гудрун тоже.

Никто не выгнал.

Значит, всем уже было страшнее за детей, чем за правила.

К ночи дом перестал быть домом.

Он стал больницей, которая не знает, что она больница.

У очага кипела вода. Женщины меняли ткани. Матери сидели рядом с больными и шептали имена детей, как молитвы. Аста бегала между кладовой и огнём. Руна подавала чаши, считала глотки, иногда шептала: “Он выпил три. Эта – пять”. Гудрун разогнала здоровых детей в дальний угол и запретила им подходить к больным.

Они плакали.

Матери тоже.

– Нельзя разлучать, – сказала одна женщина. – Он боится.

– Лучше пусть боится и не заболеет, – ответила я.

– Ты жестокая.

– Да.

Я уже не спорила с такими словами.

Иногда жестокость – это не дать матери обнять здорового ребёнка после того, как она держала больного и не вымыла руки. Иногда жестокость – вылить чашу молока, потому что оно стояло у тепла и пахнет кисло. Иногда жестокость – сказать “нет”, когда все хотят “ещё немного”.

Хравн появился, когда первый ребёнок начал синеть.

Мальчик Олава.

Я держала его маленькую руку и считала дыхание, а оно становилось всё реже.

– Хель забирает своё, – сказал Хравн за моей спиной.

Я даже не повернулась.

– Если пришёл помогать – мой руки.

– Вода не смоет гнев богов.

– Зато смывает грязь. Уже польза.

Он подошёл ближе. Я слышала, как люди расступаются. Слышала, как шепчут. Слышала, как матери начинают плакать тише, чтобы слушать его.

– Дети болеют после того, как ведьма вошла в дом как хозяйка.

– Дети болеют после того, как кто-то дал им грязную воду или испорченную еду.

– Ты обвиняешь женщин дома?

– Я обвиняю грязь, которую никто не видит, потому что удобнее видеть ведьму.

Хравн поднял голос:

– Она разделяет матерей и детей. Запрещает касаться. Отнимает чаши. Выливает молоко. Теперь она решает, кто будет пить, кто будет ждать, кто будет жить.

Люди смотрели.

Я чувствовала их взгляды спиной.

Каждое его слово попадало в настоящий страх. Не выдуманный. Настоящий. Матерям было страшно не трогать детей. Страшно поить по каплям, когда хочется залить сразу. Страшно кипятить воду, когда ребёнок горит. Страшно верить женщине, которая сама призналась, что не всегда спасает.

Я повернулась.

– Да, – сказала я. – Решаю. Потому что если сейчас все будут хватать одни чаши, пить из одного ведра и таскать больных к здоровым, завтра здесь будет вдвое больше детей.

– Слышите? – Хравн поднял руки. – Она уже говорит, что завтра болезнь вырастет. Не предупреждает. Обещает.

Олав вскочил.

– Замолчите оба!

В кладовой стало тихо.

Он стоял над сыном, огромный, рыжий, с лицом, которое будто за ночь высохло.

– Если богам нужен мой мальчик, пусть сами придут за ним. А ты, лекарка… – Он повернулся ко мне. – Ты делай. Что умеешь. Если врёшь – я сам поведу тебя к воде.

– Договорились, – сказала я.

Хравн улыбнулся.

Потому что даже это ему было выгодно.

Мальчик Олава умер перед рассветом.

Тихо.

Слишком тихо.

Я держала его. По каплям. По вдохам. До последнего. Он не кричал. Не сопротивлялся. Просто в какой-то миг грудь перестала подниматься.

Мать завыла.

Олав не издал ни звука.

Только опустился на колени рядом с лавкой и положил большую руку на волосы сына.

Я сидела рядом.

Пальцы не разжимались.

Руна за полкой плакала беззвучно. Аста стояла белая, как снег за дверью. Тора закрыла мальчику глаза. Гудрун отвернулась к стене, но ключи на её поясе дрожали.

– Я не смогла, – сказала я.

Никто не ответил.

И хорошо.

Потому что любые слова были бы ложью.

К утру остальные дети ещё дышали.

Пятеро стали чуть лучше. У Хельги губы порозовели, она даже попросила воды сама. Младенец снова взял грудь. Две сестры спали, мокрые, слабые, но живые.

Пятеро живых.

Один мёртвый.

Снова этот счёт.

Я вышла из кладовой, чтобы умыться, и увидела Ингрид.

Она стояла у стены с чашей чистой воды. Не вмешивалась. Не командовала. Просто смотрела на дом, где женщины сидели на полу, где дети стонали во сне, где Хравн уже шептался с мужчинами у двери.

– Теперь мой отец скажет, что это знак, – сказала она тихо.

– Конечно скажет.

– Хравн скажет, что это ты.

– Уже сказал.

Она посмотрела на меня.

– А ты?

– А я скажу, что это вода. Или молоко. Или грязные руки. И что если они послушают Хравна, дети продолжат умирать.

– Люди не любят, когда у смерти нет лица.

– Знаю.

– Сегодня лицом будешь ты.

Я кивнула.

Сил злиться не было.

В этот момент за дверью раздался гул.

Не один голос.

Много.

Гудрун вышла из кладовой и резко остановилась.

Снаружи кто-то бросил первый камень.

Он ударил в дверь лечебной кладовой глухо, тяжело.

Потом второй.

Руна вскрикнула внутри.

Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.

С улицы донеслось:

– Ведьма принесла мор!

Олав не кричал.

Я узнала голос другого мужчины.

Того, кто часто сидел рядом с Асгейром.

И тут поняла, почему смерть именно этого мальчика станет оружием.

Не потому что ребёнок умер.

А потому что взрослые уже знали, куда направить горе.

Третий камень ударил в дверь.

Сильнее.

Доски дрогнули.

Ингрид поставила чашу на пол.

– Теперь, Вара, – сказала она, не глядя на меня, – весь дом увидит, кто решит защищать тебя при свете дня.

А за дверью толпа начала скандировать моё чужое имя:

– Лив! Лив! Лив!

Как будто мёртвая девушка наконец вернулась.

Чтобы вместе со мной снова идти к воде.