Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 23 страниц)

Глава 4. Имя чужой женщины

Меня вывели из большого дома, когда Хальвдан снова уснул.

Не сразу. Сначала я ещё пыталась объяснить Торе, что мальчику нельзя давать тяжёлый отвар, пока он плохо глотает. Что воду надо кипятить. Что меха не возвращать. Что если губы снова начнут синеть – звать меня сразу, не после молитв, не после споров, не когда “боги решат”.

Тора слушала с лицом человека, который предпочёл бы затолкать меня обратно в ледяную бухту, но запоминала.

Это было уже кое-что.

Эйрик стоял рядом молча. На мне всё ещё был его плащ, тяжёлый, тёплый, пахнущий дымом, мокрой шерстью и железом. Я старалась не думать, что без него меня бы уже трясло от холода так, что зубы стучали бы на весь дом.

Потом он сказал:

– Увести её.

И всё.

Никакого спасибо. Никакого “ты спасла моего сына”. Никакого “простите, что чуть не утопили”.

Хотя, конечно, на последнее я особо не рассчитывала.

Верёвку на запястье держал уже не рыжебородый. Другой воин – моложе, широкоплечий, с пустым лицом. Он не грубил, но шёл так, будто ведёт опасного зверя.

– Я должна быть рядом, если ему станет хуже, – сказала я Эйрику.

Он повернул голову.

– Будешь рядом.

– За дверью с верёвкой?

– Живая.

Вот и весь разговор.

Меня провели мимо очага, мимо женщин, которые теперь смотрели не так, как ночью. Страха меньше не стало, но в нём появилась трещина. Они видели, что Хальвдан дышит. Видели мои руки на его лбу, воду, мокрую ткань, рассвет.

И всё равно отступали, когда я проходила.

Ведьма, которая спасла ребёнка, всё равно оставалась ведьмой.

На улице было серо и сыро. Рассвет только расползался над поселением, цепляясь за крыши и дым. Воздух после дома казался острым, чистым до боли. Я вдохнула – и закашлялась.

Меня отвели не далеко. К низкой пристройке у большого дома, где пахло старым сеном, кожей и холодной землёй. Внутри было темно. Щели в стенах пропускали ветер. В углу стояла лавка, на полу – грязная шкура, рядом пустое ведро.

Очень мило.

Почти палата интенсивной терапии.

Воин толкнул меня внутрь. Не сильно, но я всё равно пошатнулась. Ноги держали плохо. Всё тело после ночи стало ватным, чужим.

– Сидеть, – сказал он.

– А если Хальвдану станет хуже?

Он посмотрел на меня без выражения.

– Позовут.

Дверь закрылась.

Снаружи заскрипнул засов.

Я постояла посреди темноты, глядя на щели между досками.

Потом медленно села на лавку.

И только тогда меня накрыло.

Не красиво. Не драматично.

Просто руки начали трястись. Потом плечи. Потом зубы. Я прижала ладони к лицу, но не помогло. Внутри всё дрожало так, будто я всё ещё стояла у воды, и рыжебородый тянул меня вперёд.

Я спасла ребёнка.

Меня всё равно заперли.

Я не знала, где я.

Я не знала, кто такая Лив.

Я не знала, живо ли моё настоящее тело. Или оно лежит сейчас где-нибудь в разбитой машине, а мама звонит, звонит, звонит – и никто не берёт.

– Хватит, – сказала я себе шёпотом.

Голос прозвучал чужим.

Я подняла голову.

В пристройке было слишком темно, чтобы нормально рассмотреть себя, но у двери стояла старая медная миска с мутной водой. Наверное, для скота или для тех, кто не заслужил чистой чаши. Я потянулась к ней, поморщившись от боли в запястье.

Вода дрогнула.

В ней появилось лицо.

Не моё.

Худое. Бледное. Скулы острее, чем у меня. Глаза серо-зелёные, огромные от усталости и страха. На виске тёмный синяк. Губа разбита. Волосы длинные, спутанные, русые с рыжим отливом, совсем не мои тёмно-русые, которые я всегда собирала резинкой, чтобы не мешали на вызовах.

Я смотрела на неё.

Она смотрела на меня.

– Нет, – прошептала я.

Вода дрогнула от моего дыхания, лицо расплылось.

Я резко отшатнулась и ударилась спиной о стену.

Чужое тело.

Чужое лицо.

Чужое имя.

Лив.

Я посмотрела на руки. Вчера – нет, не вчера, в другой жизни – мои пальцы были короче. На правой руке маленький шрам от разбитой ампулы. Здесь его не было. Зато на запястьях – старые следы верёвок, не только свежие. На предплечье – бледный ожог, неровный, будто когда-то кожу прижгли железом или кипятком.

Мне стало дурно.

Я обхватила себя руками и стала дышать медленно. Как учили пациентов с паникой. Вдох. Выдох. Ещё раз.

Не помогало.

Тогда я сосредоточилась на фактах.

Факт первый: я жива.

Факт второй: меня зовут Варвара Соколова.

Факт третий: в этом мире меня считают Лив Торстейндоттир.

Факт четвёртый: ребёнок ярла жив благодаря мне.

Факт пятый: если я сейчас развалюсь, это никого не спасёт. Особенно меня.

За дверью послышались шаги.

Я замерла.

Засов скрипнул. В щель просунулись сначала руки с деревянной чашей, потом рыжеватая голова.

Девушка.

Совсем молодая. Лет восемнадцать. Невысокая, с веснушками и быстрыми глазами. Она проскользнула внутрь так тихо, будто всю жизнь училась быть незаметной.

– Вода, – сказала она.

Поставила чашу на пол и хотела тут же уйти.

– Подожди.

Она застыла.

– Как тебя зовут?

Девушка посмотрела на дверь, потом на меня.

– Аста.

Имя прозвучало осторожно, как украденная вещь.

– Аста, – повторила я. – Я не причиню тебе вреда.

Она хмыкнула. Очень тихо.

– Это обычно говорят те, кто может.

Умная.

– Ты служишь в доме?

– Я трэл.

Я уже слышала это слово. Поняла смысл – рабыня. Зависимая. Та, чьё слово почти ничего не стоит.

В груди неприятно сжалось.

– Ты можешь рассказать мне, кто такая Лив?

Аста посмотрела на меня так, будто я попросила её сунуть руку в огонь.

– Ты.

– Нет. Я не она.

– Тогда ты говоришь, как безумная.

– Возможно.

Она чуть наклонила голову. Быстрые глаза скользнули по моему лицу, по рукам, по верёвке.

– Лив тоже в последние дни говорила странно.

Я медленно выпрямилась.

– Что значит “в последние дни”?

Аста снова посмотрела на дверь.

– Мне нельзя говорить.

– Мне утром могли не дать дожить до этих разговоров. Так что давай считать, что правила уже немного испортились.

Уголок её губ дрогнул, но улыбкой это не стало.

Она присела на корточки у стены, не подходя близко.

– Лив Торстейндоттир. Дочь Торстейна.

– И?

– Торстейн предал Волчий дом.

Слова упали между нами тяжело.

– Как предал?

– Говорили, он показал врагам тропу через перевал. Из-за него погибли люди ярла. Его род наказали.

– Убили?

Аста молчала.

Этого хватило.

Я сглотнула.

– А Лив?

– Её оставили.

– Из милости?

Аста посмотрела на меня почти с жалостью.

– Здесь милость редко ходит одна. Чаще с верёвкой.

Я невольно опустила взгляд на своё запястье.

– Её держали в доме?

– То здесь, то у Торы. Иногда у скота. Иногда при женщинах. Она знала травы. Молчала. Много молчала.

Совсем не я.

– За что её хотели утопить?

Аста облизнула пересохшие губы.

– Сначала пала коза. Потом у ребёнка Эйнара пошла сыпь. Потом у колодца нашли кости с рунами. Хравн сказал, что это порча. А когда Хальвдан заболел…

– Решили, что виновата Лив.

– Его видели рядом с ней за день до жара.

– Он сам подходил?

– Не знаю.

Я прикрыла глаза.

Конечно. Ребёнок заболел – найдите ведьму. Очень удобно. Особенно когда ведьма уже есть, с плохой фамилией и мёртвым отцом-предателем.

– Лив пыталась оправдаться?

Аста вдруг стала ещё тише.

– Она говорила, что жена ярла умерла не так, как все думают.

Я открыла глаза.

– Жена?

– Рагнхильд. Мать Хальвдана.

В голове будто что-то щёлкнуло.

Хальвдан. Мёртвая мать. Лив. Обвинение. Болезнь.

– Что значит “не так”?

– Не знаю. Она сказала это Торе. Потом Гудрун. Потом хотела сказать ярлу. Но её схватили раньше.

– Кто?

Аста побледнела.

– Я не видела.

– Но знаешь?

Она резко поднялась.

– Я принесла воду.

– Аста.

– Я ничего не знаю.

Она подошла к двери и постучала. Снаружи засов не сразу, но сдвинулся. Перед уходом она всё-таки обернулась.

– Не говори, что спрашивала меня.

– Не скажу.

– И не говори больше, что ты не Лив.

– Почему?

Аста посмотрела мне прямо в глаза.

– Потому что если ты не Лив, значит, в её теле кто-то чужой. А это хуже ведьмы.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

Вода в чаше чуть дрожала. Я взяла её обеими руками и сделала глоток. Холодная. С привкусом дерева и дыма. Желудок сжался, но я заставила себя пить медленно. Потом отломила кусок чёрствой лепёшки, которую Аста оставила рядом с чашей. Я даже не заметила, когда она успела.

Еда была грубой, кислой, с песком на зубах.

Но это была еда.

Я ела и думала о Лив.

Тихая девушка. Дочь обвинённого предателя. Знала травы. Молчала. Потом заговорила о смерти жены ярла – и её повели к воде.

В этом мире совпадения пахли не судьбой.

Скорее кровью.

Я снова посмотрела на запястья. Чужие следы. Старые. Кто-то связывал Лив и раньше. Кто-то бил её. Кто-то заставил замолчать.

И теперь все эти долги висели на мне.

– Прекрасно, – прошептала я. – Просто прекрасно.

В углу пристройки что-то темнело под старой шкурой. Я заметила это только сейчас. Маленький кожаный мешочек. Наверное, мой? Или Лив.

Я осторожно потянулась.

Внутри были сухие травы, тонкая костяная игла, камешек с вырезанной руной и обрывок красной нити.

Как только я коснулась нити, мир исчез.

Снег.

Не тот серый, который лежал утром у дома. Другой – густой, ночной, липнущий к волосам.

Я бегу.

Нет.

Не я.

Чужое дыхание рвётся в горле. В руках что-то зажато – ткань, красная, мокрая. За спиной мужской голос:

– Отдай, Лив!

Боль в затылке.

Рука хватает за волосы.

Земля ударяет в лицо.

И чей-то шёпот прямо у уха:

– Не верь тому, кто говорит от имени богов.

Я очнулась на полу.

Чаша опрокинулась. Вода растеклась по доскам. Мешочек лежал передо мной, красная нить прилипла к пальцу.

Я дышала так, будто бежала на самом деле.

За дверью послышались тяжёлые шаги.

Я едва успела спрятать мешочек под край шкуры, когда засов отодвинули.

На пороге стоял Эйрик.

За его спиной – двое воинов. В полумраке пристройки он казался ещё выше. Плаща на нём уже не было. На поясе висел нож. Лицо – спокойное. Слишком спокойное для человека, чей сын всю ночь был между жизнью и смертью.

Он заметил опрокинутую чашу.

Потом мои мокрые пальцы.

Потом верёвку, впившуюся в кожу.

– Встать, – сказал он.

Я медленно поднялась. Ноги всё ещё дрожали.

– Хальвдан?

– Спит.

Я выдохнула раньше, чем успела остановить себя.

Эйрик это увидел.

– Ты рада?

– Я не люблю, когда дети умирают.

– Даже дети врагов?

– Дети не враги.

Он молчал несколько секунд.

Потом вошёл и закрыл дверь перед воинами.

Вот это мне не понравилось.

Совсем.

Я отступила на шаг, но стена была близко.

– Кто помогал тебе? – спросил Эйрик.

– В чём?

– В болезни моего сына.

Я уставилась на него.

– Вы серьёзно?

– Я всегда серьёзен.

– Я всю ночь пыталась его спасти.

– Возможно, чтобы скрыть то, что сделала до этого.

Усталость сгорела за секунду. Осталась злость.

– Вы либо глупый, либо очень хотите найти виноватую.

Его глаза стали холоднее.

– Осторожнее, Лив.

– Я не Лив.

– Тогда кто ты?

Я открыла рот.

И закрыла.

Что сказать?

Что я из другого времени? Что у вас тут IX век или что-то около того, а я из мира, где люди носят пластиковые бахилы, ругают Минздрав и ищут симптомы в интернете? Что утром меня собирались утопить, хотя вчера я парковалась у круглосуточной аптеки?

Он сочтёт меня безумной.

Или ведьмой.

Возможно, оба варианта одновременно.

– Варвара, – сказала я. – Моё имя Варвара Соколова.

Эйрик смотрел, не мигая.

– Чьего ты рода?

Я почти рассмеялась.

– Никакого, который здесь что-то значит.

– Откуда пришла?

– Издалека.

– Кто послал тебя?

– Никто.

– Ложь.

– Правда.

Он сделал шаг ближе.

– В моём доме болеет сын. Перед этим у колодца видят женщину, которую уже обвиняли в порче. Она отрицает имя. Говорит словами, которых не знает ни одна женщина моего фьорда. Спасает мальчика так, как не умеет даже Тора. И хочет, чтобы я поверил: она просто упала с неба?

Я подумала.

– Если выбирать между небом и морем, то давайте не морем. Мне сегодня хватило.

Он не оценил.

– Ты смеёшься?

– Нет. Я пытаюсь не орать.

Эйрик вдруг схватил меня за связанную руку и повернул запястье. Я зашипела от боли.

– Эти следы были на тебе до сегодняшнего дня.

– Я знаю.

– Кто тебя связывал?

– Я не помню.

Это было почти правдой.

– Кто бил?

– Не помню.

– Кто дал тебе руны?

Мешочек под шкурой будто стал тяжелее.

Я промолчала.

Эйрик заметил паузу.

Конечно заметил.

Он наклонился, поднял край шкуры и достал мешочек.

Сердце ухнуло.

Он развязал его, высыпал на ладонь травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.

При виде нити его лицо едва заметно изменилось.

Так мало, что другой бы не заметил.

Я заметила.

– Что это? – спросила я.

Он сжал пальцы.

– Это я должен спросить у тебя.

– Я нашла его здесь.

– Это принадлежало Лив.

– Значит, спрашивайте Лив.

– Я спрашиваю.

Мы смотрели друг на друга.

Он видел перед собой её лицо. Её руки. Её следы. Её имя.

А я была внутри, как незваный гость в чужом доме, где все комнаты заперты, но за каждой слышны шаги.

– Я не она, – сказала я тише. – Хотите верьте, хотите нет. Я не знаю ваших колодцев, ваших богов, ваших врагов. Я не знаю, почему оказалась в этом теле. Я не знаю, жива ли там, откуда пришла. Но я знаю одно: ваш сын был бы мёртв, если бы я хотела ему смерти.

Эйрик долго молчал.

Потом убрал мешочек себе за пояс.

– Пока он жив, живёшь и ты.

– А потом?

– Потом узнаем, кто ты.

Он открыл дверь.

Свет ударил в глаза. За порогом стояли воины.

Уходя, Эйрик остановился и, не оборачиваясь, сказал:

– Если вспомнишь, кто дал тебе красную нить, позовёшь стражу.

– Почему?

Он всё-таки повернул голову.

– Потому что за эту нить уже умирали.

Дверь закрылась.

Засов встал на место.

Я медленно опустилась на лавку.

Красная нить.

Рагнхильд.

Лив.

Хальвдан.

Хравн.

“Не верь тому, кто говорит от имени богов”.

Я прижала ладони к лицу и впервые за всё утро подумала не о том, как выбраться.

А о том, что, возможно, если я выберусь слишком рано, умрёт не только мальчик.

Глава 5. Хлеб от наследника

После ухода Эйрика в пристройке стало ещё холоднее.

Не потому, что он унёс с собой тепло. Нет. Просто вместе с ним ушло то странное напряжение, на котором я держалась. Пока он стоял передо мной, пока задавал вопросы, пока смотрел так, будто хотел разрезать меня взглядом и вытащить правду прямо из костей, я могла злиться.

А злость грела.

Теперь остались только сырой воздух, мокрый пол и пустое место под шкурой, где лежал мешочек Лив.

Эйрик забрал его.

Травы, костяную иглу, камешек с руной, красную нить.

И вместе с ними – единственную вещь, которая могла объяснить, почему при касании к старой нитке я вдруг увидела снег, кровь и чужой страх.

Я потерла запястья. Верёвка уже не резала так сильно, но кожа горела. Под пальцами чувствовались свежие ссадины и старые рубцы. Эти руки много помнили. Больше, чем я.

– Лив Торстейндоттир, – прошептала я.

Имя прозвучало в темноте чужим и липким.

Я не хотела быть Лив.

Но все здесь видели только её.

Её лицо. Её вину. Её прошлое. Её красную нить.

Может, где-то настоящая Лив ещё была? Внутри? В этих вспышках? В чужих снах, которые лезли в мою голову? Или я заняла её место окончательно, как вор, который проснулся в чужом доме и уже держит в руках чужой ключ?

Я закрыла глаза.

Нет.

Так нельзя.

Если я начну думать об этом сейчас, сойду с ума. А сумасшедших в этом мире, кажется, тоже топят. Или жгут. Или отдают богам – смотря какое настроение у старика в костяных побрякушках.

За дверью послышался тихий шорох.

Я сразу выпрямилась.

– Аста?

Ответа не было.

Шорох повторился. Потом кто-то совсем осторожно толкнул дверь. Она не открылась – засов снаружи держал крепко.

Я поднялась с лавки, стараясь не шуметь.

– Кто там?

Тишина.

Потом тонкий голос, едва слышный:

– Это я.

Я нахмурилась.

– Кто – я?

Пауза.

– Хальвдан.

У меня сердце ухнуло вниз.

– Что?

Снаружи что-то скрипнуло. Маленькие пальцы, наверное, пытались сдвинуть засов. Не получилось. Потом мальчик тихо выругался – очень серьёзно, почти по-взрослому.

Я подошла к двери.

– Ты должен лежать.

– Я уже лежал.

– Это не ответ.

– Мне надо войти.

– Тебе надо обратно в постель.

– Я принёс хлеб.

И вот это почему-то почти добило.

Я посмотрела на грубые доски двери. На щель, из которой тянуло холодом. На слабую тень за ней.

– Хальвдан, – сказала я медленно, – кто тебя выпустил?

– Никто.

Прекрасно.

– То есть ты сбежал?

– Наследники не сбегают.

– А что они делают?

– Идут туда, куда должны.

Голос был слабый. С хрипотцой. Он пытался говорить твёрдо, но после нескольких слов сбивался на дыхание.

Я прижалась лбом к двери.

– Господи, ребёнок…

– Я не ребёнок.

– Ты температурящий ребёнок, который только что чуть не умер.

Снаружи стало тихо.

Слишком тихо.

Я прикусила язык.

Он пришёл ко мне с хлебом. После всего. После жара, удушья, страха. А я накинулась, как на пациента, который отказался от госпитализации.

– Прости, – сказала я мягче. – Я не ругаюсь. Я… тревожусь.

– Почему?

Странный вопрос.

– Потому что ты болен.

– Я жив.

Вот тут он был весь сыном Эйрика.

Та же невозможная упрямость. Только в маленьком, бледном, едва стоящем на ногах варианте.

За дверью зашуршало. Засов вдруг сдвинулся.

Я отступила.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель протиснулся худой мальчик в длинной рубахе и накинутом на плечи меху. Лицо у него было бледное, щёки всё ещё горели пятнами. Волосы спутаны. На шее висел маленький молоточек – амулет. В одной руке он держал кусок тёмного хлеба, завёрнутый в ткань. В другой – маленький деревянный нож.

Я уставилась на засов.

– Как ты это сделал?

Хальвдан чуть поднял подбородок.

– Я знаю двери в своём доме.

– Конечно. Ещё бы ты знал, что после лихорадки нельзя бегать по холоду.

Он сделал шаг, покачнулся и тут же схватился за стену.

Я бросилась к нему.

Верёвка на запястье не дала подойти нормально. Я выругалась сквозь зубы, перехватила его свободной рукой и усадила на лавку.

– Сидеть.

Он хотел возразить, но закашлялся.

Сухо. Глухо. Слишком глубоко для шестилетнего ребёнка.

Я присела перед ним и приложила ладонь к его лбу.

Жар меньше, чем ночью. Но ещё есть.

– Кто разрешил тебе вставать?

– Я сам.

– Ошибка.

– Я хотел дать тебе хлеб.

Он протянул свёрток.

Я посмотрела на этот кусок. На его тонкие пальцы. На то, как он сжимал хлеб, будто это не еда, а важный дар, который надо донести любой ценой.

– Спасибо, – сказала я.

Он насторожился.

– Ты его съешь?

– Съем.

– Тебя кормили?

– Водой и лепёшкой.

– Хельга сказала, ведьмам много не надо.

– Передай Хельге, что ведьмы после ночной смены едят как волки.

Хальвдан моргнул.

– Ты правда ведьма?

– Нет.

– А сердца ешь?

– Только кашу. Если мне наконец её дадут.

Он посмотрел на меня очень серьёзно.

Потом уголок его губ дрогнул.

Не улыбка ещё. Тень улыбки.

И мне вдруг стало так больно, что пришлось опустить глаза.

Этот мальчик должен был лежать под присмотром, пить воду маленькими глотками и спать. А он тащил хлеб женщине, которую все называли ведьмой. Не потому что понимал, что я сделала. Не потому что мог защитить.

Просто потому что ребёнок помнил: кто-то сидел рядом с ним ночью, когда ему было страшно дышать.

– Хальвдан, – сказала я, – мне нужно тебя послушать.

Он сразу напрягся.

– Зачем?

– Проверить дыхание.

– Я дышу.

– Я заметила. Но хотелось бы, чтобы ты продолжал.

Он нахмурился, но позволил мне приложить ухо к его спине. Нормально послушать без фонендоскопа было невозможно, но хоть так. Вдох. Хрип. Ещё вдох. Не катастрофа. Но далеко не хорошо.

– Кашель есть?

– Немного.

– Пьёшь?

– Пиво не дали.

– И правильно. Воду?

Он поморщился.

– Вода плохая.

– Знаю. Но пить надо.

– Тора сказала, отвар лучше.

– Тора многое сказала. Ты будешь пить воду.

– Ты споришь с Торой?

– Я сегодня спорила с ярлом, старым жрецом, рыжебородым медведем и половиной дома. Тора в этом списке уже почти отдых.

Хальвдан снова посмотрел на меня тем серьёзным взрослым взглядом.

– Ты не боишься отца?

Я хотела соврать.

Сказать: нет, конечно.

Но он был ребёнок. А детям лучше не лгать там, где они и так видят правду.

– Боюсь.

– Но говоришь ему.

– Иногда страх не причина молчать.

Он задумался. Потом тихо сказал:

– Отец говорит, мужчина терпит.

– Иногда мужчина пьёт воду, когда у него жар, и ложится в постель, потому что лекарка сказала.

Хальвдан насупился.

– Я наследник.

– Наследники тоже умирают от глупости.

Он возмущённо вдохнул – и снова закашлялся.

Я подала ему чашу. Он попытался отвернуться.

– Пей.

– Не хочу.

– Мне тоже много чего не хочется. Например, быть связанной в сарае. Но мы оба сейчас будем делать неприятные вещи.

Он взял чашу двумя руками и сделал маленький глоток. Потом ещё один.

– Молодец.

Он нахмурился сильнее.

– Я не маленький.

– Не маленький. Упрямый.

– Как отец?

Я помедлила.

– Очень похоже.

Хальвдан опустил глаза на деревянный нож. Провёл пальцем по тупому лезвию.

– Он сердился?

– Когда?

– Ночью. Когда я умирал.

– Ты не умирал.

– Все думали.

Я села рядом с ним на лавку. Осторожно, чтобы не спугнуть.

– Он боялся.

Хальвдан быстро посмотрел на меня.

– Отец не боится.

– Боится.

– Нет.

– Да. Просто у него лицо такое, будто страху запретили выходить наружу.

Мальчик молчал.

За тонкой стеной пристройки кто-то прошёл. Я сразу напряглась. Хальвдан тоже услышал, но не испугался. Наверное, привык к шагам в этом доме.

– Моя мать умерла, когда я родился, – сказал он вдруг.

Я застыла.

Слишком рано. Слишком прямо.

– Кто тебе сказал?

– Все знают.

Конечно. В таком доме даже молчание знало больше, чем ребёнку можно было вынести.

– Это не значит, что ты виноват.

Он сжал деревянный нож.

– Я не сказал, что виноват.

– Но подумал.

Его губы дрогнули. Он отвернулся.

Вот теперь он снова стал шестилетним. Больным, худым, слишком рано обученным не плакать.

Я очень осторожно положила ладонь рядом с ним на лавку. Не на плечо. Не обняла. Нельзя. Он мог испугаться. Или решить, что жалость – это слабость.

– Дети не убивают матерей своим рождением, – сказала я тихо.

Он молчал.

– Иногда взрослые умирают. От болезни. От крови. От ошибок других взрослых. Но не потому, что ребёнок появился на свет.

– Ты знаешь?

– Да.

– Откуда?

Я посмотрела на свои чужие руки.

– Я много раз видела, как люди рождаются. И как умирают. Больше, чем хотела бы.

Хальвдан повернулся ко мне.

– Ты точно не ведьма?

– Точно.

– Но ты знаешь больше Торы.

– Не всё. Просто другое.

– Откуда?

Я усмехнулась.

– Из очень далёкого места.

– За морем?

– Дальше.

– За землями франков?

– Ещё дальше.

– Там женщины спорят с ярлами?

– Там у нас нет ярлов.

Хальвдан посмотрел так, будто я сказала, что у нас нет солнца.

– А кто говорит людям, что делать?

– Слишком много людей. И обычно все сразу.

Он задумался над этим странным мироустройством. Потом вдруг протянул мне деревянный нож.

– Возьми.

Я не взяла.

– Зачем?

– Если кто-то придёт.

Горло перехватило.

Маленький мальчик. Деревянный нож. Попытка защитить ведьму от собственного дома.

– Оставь себе, – сказала я. – Мне больше нужна твоя помощь.

– Какая?

– Вернуться в постель и не умереть от собственного героизма.

Он даже почти улыбнулся.

И в этот момент дверь распахнулась.

Холод ударил внутрь. На пороге стоял Эйрик.

За его спиной – воин, бледный от ужаса, и Аста, которая смотрела в пол так, будто готовилась к наказанию.

Эйрик не сразу сказал что-то.

Он увидел сына. Меня рядом с ним. Чашу в его руках. Хлеб на моей коленке. Деревянный нож.

Лицо его стало таким, каким было у бухты.

– Хальвдан.

Мальчик попытался вскочить.

Не смог. Закашлялся.

Я удержала его за плечо.

– Не вставать.

Эйрик шагнул вперёд.

– Убери руку.

– Нет.

Все в дверях замерли.

Я подняла на него глаза.

– У него жар. Он слабый, у него кашель. Если вы сейчас заставите его вставать, чтобы показать, какой он послушный наследник, ему станет хуже.

Эйрик смотрел на мою руку на плече сына.

– Он не должен был быть здесь.

– Согласна. И кто-то должен был следить, чтобы шестилетний ребёнок после приступа не ходил по ледяному двору.

Воин у двери стал ещё бледнее.

Хальвдан сипло сказал:

– Отец, я сам…

– Молчи.

Мальчик замолчал.

Слишком быстро.

Мне это не понравилось.

– Не рычите на него, – сказала я.

Эйрик медленно повернул ко мне голову.

Очень медленно.

– Ты забываешься.

– Нет. Я запоминаю. Например, что ваш сын боится кашлять громче, чем вы разрешили.

Это было лишнее.

Я поняла это сразу.

Аста едва слышно втянула воздух. Воин у двери опустил глаза. Хальвдан застыл под моей рукой.

Эйрик подошёл ближе. Теперь между нами было меньше шага. Он мог одним движением убрать меня от мальчика. Или придушить. Или приказать вынести обратно к воде.

Но он не сделал ничего.

Только сказал тихо:

– Ты знаешь очень мало о моём сыне.

– Я знаю, как звучит ребёнок, который пытается не плакать.

Его лицо не изменилось.

Но глаза – да.

В них что-то дрогнуло. Не мягкость. Скорее удар, который он не ожидал получить.

Хальвдан вдруг прошептал:

– Я принёс ей хлеб.

Эйрик посмотрел на него.

– Зачем?

Мальчик сглотнул.

– Она сидела со мной ночью.

Молчание стало другим.

Не легче. Просто в нём появилась трещина.

Эйрик перевёл взгляд на хлеб у меня на коленях. Потом на чашу. Потом на сына.

– В постель.

– Я сам дойду.

– Нет.

Эйрик наклонился и поднял его на руки.

Хальвдан напрягся.

– Отец, я могу…

– Я знаю.

Два коротких слова.

Но на этот раз Эйрик не поставил мальчика на ноги. Не заставил идти. Не приказал доказать силу. Просто держал его осторожно, почти неловко, будто не привык к такой близости.

Хальвдан сначала не знал, куда деть руки. Потом всё-таки обнял его за шею.

Я отвела взгляд.

Слишком личное.

Слишком больное.

Эйрик у двери остановился.

– Ты осмотрела его?

– Да.

– Что с ним?

– Жар меньше. Дыхание лучше, но кашель плохой. Нужна вода. Часто. Не отвар Торы без меня. Не кутать. Не тащить по холоду. И пусть спит.

– Я услышал.

– Правда?

Он посмотрел на меня через плечо.

– Не испытывай.

– Я просто уточняю. Вчера меня тоже вроде слышали не все.

Хальвдан тихо фыркнул и тут же спрятал лицо в мехе отцовского плаща.

Эйрик это заметил.

И, кажется, впервые не понял, сердиться ему или нет.

Он вышел. Дверь закрылась, но не сразу. Перед этим Хальвдан успел обернуться и посмотреть на меня.

Я подняла кусок хлеба.

– Съем, – сказала я.

Он кивнул.

Потом дверь закрылась.

Засов встал на место.

Аста осталась снаружи. Я слышала, как Эйрик коротко приказал что-то воину. Тот оправдывался. Потом шаги удалились.

Я села обратно на лавку и посмотрела на хлеб.

Тёмный. Жёсткий. Неровно отломанный.

Первый подарок в этом мире.

От ребёнка, которого я не должна была полюбить. Ни как пациентка привязывается к спасённому, ни как женщина, которой слишком больно вспоминать мальчика из прошлой жизни.

Я откусила кусок.

Хлеб был сухой, кислый, почти безвкусный.

Я ела медленно. И почему-то каждый кусок вставал в горле.

Вечером меня не выводили.

День тянулся серой, сырой полосой. Аста больше не приходила. Никто не приносил новостей о Хальвдане. Я несколько раз стучала в дверь, требовала сказать, как он, но стражник отвечал только одно:

– Тихо.

Я ходила по пристройке от стены к стене, пока не заболели ноги. Потом села. Потом снова встала. Слушала каждый звук. Кашель за стеной. Женские голоса. Лай собаки. Шаги.

К ночи дом затих.

Не полностью. В таком месте, кажется, тишины не бывает. Где-то скрипели доски, кто-то ворочался, ветер шевелил щели в стенах. Но людской шум ушёл глубже, стал глухим.

Я уже почти задремала, когда услышала голоса.

Не у двери.

С другой стороны стены.

Пристройка, видимо, примыкала к какому-то проходу или хозяйственному углу. Доски там были тоньше. Слова просачивались неровно, кусками.

– …слишком быстро…

Голос мужской. Низкий. Не Эйрик.

Другой ответил тише:

– Тора говорит, жар ушёл.

– Должен был не уйти.

Я замерла.

Сердце ударило так громко, что я испугалась: они услышат.

Я медленно встала и подошла к стене.

– Не называй это здесь, – сказал второй.

Первый усмехнулся. В этом смешке было что-то лёгкое, почти приятное. От этого стало хуже.

– Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить.

Кровь отхлынула от лица.

Хальвдан.

Я прижалась ладонью к доскам.

– А ведьма? – спросил второй.

Пауза.

– Ведьма стала неудобной.

Шаги отдалились.

Я стояла в темноте, не двигаясь.

Сухой хлеб в животе превратился в камень.

Значит, Хальвдан заболел не случайно.

Значит, кто-то хотел, чтобы он ослаб.

Не умер – нет. Пока нет. Просто ослаб. Достаточно, чтобы дом ярла дрогнул. Достаточно, чтобы Эйрик стал уязвим. Достаточно, чтобы обвинить Лив, ведьму, меня – кого угодно.

Я медленно отступила от стены.

И впервые с момента, как очнулась у ледяной бухты, поняла: меня занесло не просто в чужой век.

Меня занесло в чужой заговор.

А ребёнок, который принёс мне хлеб, стоял в его центре.