Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)

Глава 26. Камни у двери

Первый камень ударил в дверь так, будто кто-то кулаком стукнул мне прямо в грудь.

Второй – ниже.

Третий заставил Руну вскрикнуть.

Она стояла у полки с чашами, маленькая, перепачканная сажей, с мокрыми от слёз глазами. В руках всё ещё держала чистую ткань, будто тканью можно было защититься от толпы.

Аста схватила её за плечи и оттащила от двери.

– Не стой там!

– Они сломают? – прошептала Руна.

Я посмотрела на доски.

Дверь была крепкой. Коль делал железные петли хорошо. Но за дверью были не просто люди. За дверью был страх, горе и чужая рука, которая умело показывала, куда бросать.

– Не сломают, – сказала я.

Сама не знала, правда ли.

Снаружи кричали:

– Лив! Лив! Лив!

Не Вара.

Лив.

Мёртвая девушка снова стала удобнее живой.

Варвара могла мыть руки, спорить, поить детей по каплям, спасать рожениц и воинов. Лив была ведьмой. Лив была виноватой. Лив можно было утопить, и тогда всем станет понятнее, почему умер ребёнок.

Руна всхлипнула.

– Они думают, ты убила мальчика?

Я посмотрела на неё.

Тринадцать лет. Руки в саже. Глаза взрослые от страха, но всё ещё детские там, где смерть требует ответа.

– Да.

– Но ты держала его до конца.

– Толпа не видела конца. Она видит только могилу.

Новый камень ударил в стену рядом с дверью. С полки упала пустая деревянная чаша и покатилась по полу.

Аста вздрогнула.

– Надо позвать ярла.

– Уже услышал, – сказала Гудрун.

Она стояла у входа в кладовую, между нами и дверью, ведущей в большой дом. Лицо у неё было серое от усталости, но глаза – жёсткие. В одной руке связка ключей, в другой короткий нож. Не для боя, скорее для уверенности. Хотя с Гудрун я бы не стала проверять.

– Где Хальвдан? – спросила я.

– С Торой. И двумя женщинами. Ему велено не выходить.

– Он послушает?

– Нет. Поэтому у двери стоит Бьёрн.

Ну хоть что-то.

Снаружи крик стал громче:

– Ведьму к воде!

У меня спина покрылась холодом.

Тело помнило бухту.

Не память Лив – моя. Холодные камни под ногами, руки за спиной, лица людей, которые уже решили, что смерть женщины будет выглядеть как порядок.

Я шагнула к двери.

Гудрун встала передо мной.

– Нет.

– Я должна сказать им.

– Что?

– Что это болезнь. Что надо кипятить воду. Что умер не потому, что я…

– Они не слушают разум, когда у них мёртвый ребёнок.

– Если я буду молчать, Хравн расскажет за меня.

– Он уже рассказывает.

Она кивнула на узкую щель между досками.

Я подошла ближе, но Гудрун тут же схватила меня за рукав.

– Не к двери.

– Я только послушаю.

– Не к двери, сказала.

Голос у неё был такой, что я остановилась.

Снаружи звучал Хравн.

Не кричал.

Конечно, нет.

Крик – для толпы. Хравну он был не нужен. Его голос шёл ровно, мягко, почти печально, и именно поэтому люди ловили каждое слово.

– Один ребёнок уже ушёл к мёртвым. Сколько ещё вы отдадите женщине, которая говорит, что знает больше богов?

Толпа загудела.

– Она разделила матерей и детей, – продолжил Хравн. – Она велела не касаться больных, будто любовь матери грязнее её рук. Она выливала молоко, отнимала чаши, запрещала старые травы. А теперь ребёнок Олава лежит холодный.

Я сжала кулаки.

Так точно.

Он говорил правду – и выворачивал её до лжи.

Да, я разделяла. Да, выливала. Да, запрещала. Да, ребёнок умер.

Он просто вытащил из всего этого причины, воду, грязь, потерю жидкости, поздний приход, и оставил форму, которую легко ненавидеть.

– Откройте! – крикнул кто-то. – Пусть выйдет!

– Пусть вода решит!

Аста побледнела.

– Они правда могут?

– Могут, – сказала Гудрун.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

Я повернулась к ней.

– Вы не утешаете.

– Утешать буду после того, как выживем.

Руна вдруг сказала:

– Я скажу отцу.

– Нет, – резко сказала я.

– Он придёт.

– Если ты выйдешь, тебя затопчут.

– Но…

– Руна, нет.

Она сжала ткань так, что пальцы побелели.

– Я не боюсь.

– Я знаю. Поэтому и говорю нет.

Её губы дрогнули.

Я подошла к ней и взяла ткань из рук.

– Бояться – не стыдно. Стыдно давать страху держать твою голову вместо тебя. Сейчас твоя голова говорит: стоять дальше от двери.

– А твоя?

Я усмехнулась.

Плохо, криво.

– Моя голова иногда уходит пить чай и оставляет вместо себя язык.

Аста всхлипнула и вдруг коротко рассмеялась. Совсем тихо. На грани плача.

Хорошо.

Смех – значит, ещё не сломались.

Снаружи опять ударили камнем.

На этот раз в маленькое оконце. Кожа, натянутая вместо ставни, дрогнула, крепление сорвалось, внутрь посыпался снег и грязь.

Руна вскрикнула снова.

Аста закрыла её собой.

И во мне что-то оборвалось.

Не от страха.

От злости.

Я рванулась к двери.

– Хватит.

Гудрун перехватила меня обеими руками.

– Назад.

– Там больные дети!

– Знаю.

– Если они ворвутся, они разнесут всё. Воду, ткани, травы. Там Хельга. Там младенец Йорунн может заразиться, если их притащат…

– Поэтому ты не откроешь дверь.

– Я могу им объяснить!

– Нет, Вара. Ты можешь дать им лицо.

Я замерла.

Гудрун держала меня крепко. Ключи на её поясе звенели от каждого нашего движения.

– Сейчас они бьют в дверь, – сказала она тихо. – Если ты выйдешь, они будут бить в тебя. И тогда Эйрик или должен будет убивать своих людей, или смотреть, как они убивают тебя. Не ставь его перед таким выбором.

– Так пусть Хравн ставит?

– Хравн уже поставил.

Вот именно.

Он был снаружи. Спокойный. Чистый. Без крови на руках. Без мёртвого ребёнка в памяти. Словами поднимал людей, а потом скажет: “Я только говорил”.

Я вдруг поняла, почему он опаснее Орма.

Орм бил сам.

Хравну не надо было.

Шум снаружи изменился.

Не стих.

Сместился.

Послышались другие голоса. Грубые. Мужские. Команды. Лязг оружия.

Гудрун отпустила меня.

– Эйрик.

Я подошла к щели у стены, но уже осторожно.

Снаружи, в сером утреннем свете, перед толпой стоял Эйрик.

Не один. С ним были Бьёрн, несколько воинов, Свейн, Коль – без молота, но с таким лицом, что молот был не нужен. Сколль рычал у ног ярла, низко, глухо. Толпа отступила на несколько шагов, но не разошлась.

Людей было больше, чем я думала.

Мужчины. Женщины. Матери с красными глазами. Олав стоял впереди – молчаливый, огромный, с лицом человека, из которого вынули всё, кроме боли. Рядом с ним – тот, чей голос кричал первым. Человек Асгейра. Я уже видела его у очага.

Асгейр стоял чуть в стороне.

Не в толпе.

Не с Эйриком.

Там, где удобно видеть обе стороны.

Ингрид и Хакон стояли у входа в большой дом под навесом. Не вмешивались. Наблюдали.

Очень политично.

Эйрик поднял руку.

Толпа не сразу замолчала.

Вот это заметили все.

Включая Хакона.

Включая Хравна.

Включая меня.

Эйрик тоже.

– Кто бросил первый камень? – спросил он.

Голос был негромкий.

Но снег будто стал падать тише.

Никто не ответил.

– Кто? – повторил он.

Мужчина рядом с Олавом поднял подбородок.

– Я.

Бьёрн шагнул вперёд, но Эйрик остановил его взглядом.

– Имя.

– Хрольд.

– Почему?

Хрольд ткнул пальцем в сторону моей двери.

– Потому что там сидит ведьма, а наши дети умирают!

Толпа загудела.

– Мой сын умер, – вдруг сказал Олав.

Все стихли.

Даже Хравн.

Олав не кричал. Смотрел только на Эйрика.

– Мой сын умер у неё на руках.

Эйрик молчал.

Я за дверью тоже.

Олав медленно повернул голову к лечебной кладовой. Я знала, что он не видит меня, но всё равно почувствовала этот взгляд.

– Она держала его, – сказал он. – Когда я уже не мог. Она держала.

Хрольд резко повернулся к нему:

– Олав…

– Молчи.

Одно слово.

Тяжёлое, как камень.

Олав снова посмотрел на Эйрика.

– Я не знаю, ведьма она или нет. Я знаю, что мой мальчик мёртв.

Это было страшнее обвинения.

Потому что честнее.

Хравн вышел вперёд.

– Именно поэтому людям нужен ответ, ярл.

Эйрик повернулся к нему.

– Ответ даёт тот, кто знает болезнь.

– Болезнь? – Хравн поднял руки. – Когда дети горят один за другим? Когда мать не смеет коснуться ребёнка, потому что чужая женщина велела? Когда вода, молоко, хлеб и сама любовь объявлены грязью?

– Она спасла пятерых, – сказал Эйрик.

– И один умер.

– Один умер, потому что его принесли поздно.

Толпа дрогнула.

Олав закрыл глаза.

Я вцепилась пальцами в край полки.

Не надо.

Не так.

Сказать это при отце – значит ударить по живой ране.

Хравн ухватился сразу.

– Слышите? Теперь виноват отец. Потом мать. Потом Тора. Потом каждый, кто не поклонился её новому знанию. Так ведьма всегда уходит от воды: перекладывает смерть на живых.

– Я сказал факт, – отрезал Эйрик.

– Ты сказал больному отцу, что он сам принёс смерть сыну.

Эйрик застыл.

И я поняла: Хравн попал.

Не в меня.

В него.

В власть ярла.

В ту самую точку, где справедливость и жестокость различаются только голосом.

Гудрун тихо выругалась рядом.

– Он его ведёт.

– Куда?

– Туда, где ярл либо ударит годи, либо проглотит оскорбление.

Оба варианта плохие.

Эйрик не ударил.

Но рука его легла на рукоять меча.

Хравн заметил.

И сделал шаг ближе.

– Если женщина невинна, пусть докажет это не перед тобой, ярл. Не перед твоим страхом за сына. Не перед желанием, которое уже видит весь дом.

У меня сердце провалилось.

Ингрид у входа не шевельнулась.

Хакон чуть повернул голову.

Асгейр опустил глаза, пряча улыбку.

Вот оно.

Поцелуй уже стал оружием.

Быстрее, чем я успела пожалеть.

– Хравн, – сказал Эйрик очень тихо.

– Нет, ярл. Сегодня говорить должен не только ты. Умер ребёнок. Болезнь ходит среди детей. Люди боятся. Если ты запретишь им вопрос, страх станет гнилью под полом.

Он повернулся к толпе.

– Я требую тинг.

Снег падал.

Медленно.

Белое на грязное.

Тинг.

Слово прошло по людям волной.

Не суд у двери. Не камни. Не вода прямо сейчас. Порядок. Закон. Место, где страх можно назвать волей богов и приговором рода.

У меня пересохло во рту.

Гудрун сжала мои плечи сзади.

Не ласково.

Чтобы я не шагнула вперёд.

– Если она невинна, – продолжил Хравн, – пусть скажет перед людьми, что её знание от света, а не от мёртвого кургана. Пусть объяснит, почему дети умирают после её прихода. Пусть ответит за Лив Торстейндоттир, за болезнь Хальвдана, за красную ткань, за Орма у кургана, за всё, что вошло в дом вместе с ней.

Я закрыла глаза.

Он связал всё.

Детскую болезнь. Лив. Хальвдана. Курган. Орма. Ткань.

Правду и ложь в один узел.

Такой узел не развязать в крике у двери.

Эйрик молчал слишком долго.

Толпа ждала.

Хакон наблюдал.

Ингрид тоже.

Сигрун появилась за спиной Бьёрна, с ножом у пояса. Коль стоял рядом, мрачный, как чёрная стена. Если бы началась драка, они бы встали за нас. За меня? За Руну? За порядок? Неважно. Но драка означала бы кровь своих.

Эйрик это понимал.

И Хравн понимал.

Поэтому улыбался глазами.

– Тинга не будет сегодня, – сказал Эйрик.

У меня сердце на миг ударило с надеждой.

На миг.

– Будет, – продолжил он, – когда больные дети переживут ночь. Когда мёртвого сына Олава проводят по обычаю. Когда люди смогут говорить не камнями.

Надежда осела.

Не отказ.

Отсрочка.

Опять отсрочка.

Моя жизнь в этом мире всё время была отложенной смертью с разными причинами.

Хравн склонил голову.

– Значит, ты согласен, что суд нужен.

Эйрик посмотрел на него.

– Я согласен, что мой народ должен получить ответ.

Толпа загудела. Уже иначе. Не как зверь у двери. Как люди, которым дали дорогу, по которой можно идти.

К воде.

К тингу.

К приговору.

Гудрун тихо сказала:

– Дурак.

Я не поняла, про кого.

Может, про Эйрика.

Может, про Хравна.

Может, про весь этот мир.

Эйрик повернулся к людям.

– Разойтись. Кто бросит ещё один камень в лечебную кладовую – ответит передо мной. Кто мешает лечить детей – ответит перед родителями тех, кто выживет. Кто пойдёт за Хравном к тинг-камню – пойдёт не сегодня.

Хрольд хотел сказать что-то, но Олав положил ему руку на плечо.

– Хватит.

И это слово сделало больше, чем приказ ярла.

Толпа начала расходиться.

Не быстро.

Не покорно.

Люди уходили так, как уходит страх, которому пообещали вернуться за ответом.

Оставляя за собой грязный снег, следы сапог и камни у моей двери.

Эйрик ещё несколько мгновений стоял снаружи. Потом повернулся к кладовой.

Наши взгляды встретились через щель.

Я не знала, видел ли он меня хорошо.

Я его видела.

И хотела только одного: чтобы он сказал глазами “нет”. Что не отдаст меня на суд страха. Что найдёт другой путь. Что услышал наконец, как мне осточертело быть отложенной казнью.

Но он смотрел как ярл.

Не как мужчина, который ночью учился спрашивать.

Как человек, считающий дом, кровь, народ, союз, ребёнка, зиму.

И меня среди всего этого.

Одной из тяжестей.

Дверь со стороны дома открылась.

Вошла Ингрид.

Тихо. Без стука.

Она посмотрела на Руну, на Асту, на Гудрун, на меня.

Потом на камень, пробивший кожаную ставню и лежащий на полу среди осколков чаши.

– Мой отец скажет, что Эйрик слаб, – сказала она.

Гудрун резко повернулась:

– Твой отец много чего говорит.

– Да. И многие слушают.

Ингрид подошла ближе к двери и посмотрела наружу.

– Хравн получил почти всё, что хотел. Толпа не убила Вару, значит, он не испачкал рук. Эйрик согласился на тинг, значит, страх получил законное место. Хакон увидел, что Волчий дом трескается. Асгейр увидел, где нажимать.

– А ты что увидела? – спросила я.

Она повернулась ко мне.

– Что ты стоишь в центре трещины и всё ещё думаешь, что можешь лечить дом, который сам заносит над тобой нож.

– Очень бодрое наблюдение.

– Правдивое.

Руна вдруг сказала:

– Она спасла детей.

Голос у неё дрожал, но она стояла прямо.

Ингрид посмотрела на неё.

– Да.

– Тогда почему суд?

– Потому что один умер.

– Но пятеро живы!

– Люди считают мёртвых громче, чем живых.

Руна сжала губы.

– Это неправильно.

– Да, – сказала Ингрид. – Но это власть горя. Её нельзя исправить правильным счётом.

Я смотрела на неё и снова ненавидела за то, что она права.

Гудрун подошла к двери и подняла с пола камень.

Тяжёлый, мокрый, с прилипшей грязью.

Она сунула его мне в руки.

– Держи.

– Зачем?

– Чтобы запомнила. Дом принимает не тогда, когда даёт ключ. Дом принимает, когда ты держишь его стены, а он всё равно бросает в тебя камни – и ты решаешь, остаться или нет.

Камень лёг в ладонь холодной тяжестью.

– Очень вдохновляюще.

– Я не скальд.

Аста тихо спросила:

– Что теперь будет?

Никто не ответил сразу.

Потому что все знали.

Тинг.

Слова мужчин.

Голоса людей.

Хравн.

Хакон.

Асгейр.

Эйрик, который будет искать путь между моей жизнью и своим домом – и может снова выбрать не так, как я смогу простить.

Снаружи снег начал заметать следы толпы.

Но камни у двери остались.

Я посмотрела на них.

Потом на свои руки.

Те самые руки, которые всю ночь держали детей, воду, чаши, смерть, маленькие горячие ладони. Руки Лив. Руки Вары. Руки женщины, которую опять поведут доказывать, что она имеет право жить.

– Когда? – спросила я.

Гудрун поняла.

– После погребения. Завтра к вечеру, если Хравн дожмёт.

– Дожмёт, – сказала Ингрид.

Я кивнула.

Внутри стало странно тихо.

Не спокойно.

Просто всё лишнее ушло.

Страх остался. Усталость. Злость. И где-то под ними – холодное, ясное понимание: если я снова позволю им решать, жить мне или нет, это никогда не закончится.

Сегодня тинг.

Завтра вода.

Потом ещё один мёртвый ребёнок, ещё одна болезнь, ещё одна песня, ещё один человек, которому будет удобно бросить камень.

Я сжала камень в ладони.

– Мне нужно проверить детей, – сказала я.

Гудрун посмотрела на меня внимательно.

– Сейчас?

– Сейчас.

– После этого?

Я посмотрела на дверь, за которой только что кричали моё чужое имя.

– После этого я подумаю, сколько ещё раз позволю им откладывать мою смерть.

И пошла к больным детям.

Потому что пока они дышали, я всё ещё была лекаркой.

Даже если завтра снова стану ведьмой.

Глава 27. Не сказанное «нет»

После толпы в доме стало тише.

Не спокойно.

Именно тише.

Люди говорили вполголоса, будто боялись, что слова снова превратятся в камни. Дети лежали в моей кладовой и за ширмой у очага. Кто-то спал. Кто-то хныкал. У Хельги жар наконец начал спадать, и её мать сидела рядом с таким лицом, будто боялась моргнуть и потерять это маленькое чудо.

Я проверяла каждого по кругу.

Лоб. Губы. Пульс. Дыхание. Кожа на животе. Сколько выпил. Сколько вырвало. Кто сходил под себя. Кто попросил воды сам.

Пять живых детей.

Один мёртвый.

Опять этот счёт.

Я могла объяснить себе причины. Поздно принесли. Сильное обезвоживание. Усталость. Нехватка нормальных растворов, капельниц, лаборатории, чёртовой детской реанимации.

Но в голове всё равно сидело другое: маленькая рука, которая уже не сжимает пальцы.

И снаружи – камни.

Они лежали у двери, куда их собрала Гудрун. Не убрала. Именно собрала. Тяжёлые, мокрые, грязные.

– Зачем оставили? – спросила я, когда в третий раз зацепилась взглядом за эту кучку.

Гудрун даже не повернулась.

– Чтобы никто не сказал, что ничего не было.

– Прекрасно. Местный музей народной благодарности.

– Ты злишься – значит, ещё стоишь.

– Я уже не уверена, что это плюс.

Она посмотрела на меня так, как умела только она: без мягкости, но с вниманием.

– Это всегда плюс, пока тебя не несут ногами вперёд.

– Спасибо. Вы как тёплый плед, только с иглами.

– Пледы размягчают.

– А вы нет?

– Нет.

Это было почти утешение.

Потом у двери появился стражник.

Новый.

Не тот, что стоял утром. Этот был шире, старше, с бородой, в которой уже серебрилась седина. Он не смотрел на меня как на ведьму. Он смотрел как на задачу.

Я сразу поняла.

– Нет.

Гудрун вздохнула.

– Ты ещё не знаешь, что это.

– Знаю. Усиленный надзор. Для моей защиты. То есть меня заперли, но вежливо.

Стражник неловко кашлянул.

– Я у двери. Если кто подойдёт…

– Ты не при чём, – сказала я. – Просто стоишь там, где обычно стоит засов.

Он нахмурился, но промолчал.

Гудрун тихо сказала:

– Это лучше, чем толпа.

– Знаю.

И ненавидела именно это.

Потому что здесь почти всё было лучше, чем толпа, вода, нож, болезнь, голод, смерть. И каждый раз мне предлагали выбрать меньшую клетку и быть благодарной, что она не с шипами.

Я прошла к полке, поправила чистые ткани. Руна сидела в углу и клевала носом. Аста пыталась заставить её лечь, но девочка упрямо шептала:

– Я не сплю.

– Конечно, – сказала я. – Ты просто моргаешь всем телом.

Руна открыла глаза.

– Я могу ещё помогать.

– Ты уже помогла. Теперь спи.

– Отец будет злиться?

– Очень. Но сначала он будет рад, что ты не заболела.

– А потом?

– Потом будет злиться.

Она чуть улыбнулась и всё-таки опустила голову на свернутую шерсть.

Аста укрыла её краем плаща. Движение было такое осторожное, почти материнское, что у меня больно сжалось в груди.

Аста заметила мой взгляд.

– Что?

– Ничего. Ты хорошо справляешься.

Она опустила глаза.

– Трэли хорошо справляются, когда боятся.

– Нет. Люди хорошо справляются, когда выбирают не бросить других.

Она долго молчала.

Потом тихо спросила:

– Тебя правда будут судить?

Я посмотрела на дверь.

На стражника за ней.

На камни у порога.

– Да.

– Но ярл не даст…

Она не закончила.

И правильно.

Потому что я уже слышала это слишком много раз.

Ярл не даст.

Ярл защитит.

Ярл решит.

Ярл скажет.

А потом ярл стоял перед толпой и говорил не “нет”, а “позже”.

Позже суд.

Позже страх.

Позже вода.

Смерть с отсрочкой всё равно смерть.

– Мне нужно проверить Хальвдана, – сказала я.

Гудрун резко подняла голову.

– Он спит.

– Я посмотрю и уйду.

– Эйрик велел…

– Эйрик много чего велел.

– Вара.

В её голосе было предупреждение.

Я остановилась.

– Я не к ребёнку лезу. Я лекарка. В доме болезнь среди детей. Я должна его проверить.

Гудрун сжала губы.

– Я пойду с тобой.

– Конечно. А за нами стражник, ещё Бьёрн, и пусть Хравн с факелом, чтобы полная процессия.

– Не язви. Я устала.

– Я тоже.

Мы посмотрели друг на друга.

И обе промолчали.

Потому что усталость не делает нас мягче. Она только убирает лишние слова.

Хальвдан не спал.

Он сидел на лавке, завернувшись в мех, и смотрел в огонь. Рядом действительно стоял Бьёрн – огромный, хмурый, с видом человека, которому поручили удержать море в чашке.

Увидев меня, Хальвдан сразу встал.

– Нельзя, – сказала я.

Он замер.

– Я не болен.

– Пока. И я хочу, чтобы так осталось.

Я подошла, села рядом, коснулась его лба. Нормальный. Чуть усталый, но без жара. Горло чистое. Дыхание ровное. Кашель слабее.

Хорошо.

Хотя это слово сегодня звучало почти неприлично.

– Ты уходишь? – спросил он.

Я замерла.

Бьёрн очень внимательно посмотрел в огонь.

Гудрун сделала вид, что поправляет мех на другой лавке.

– Кто тебе сказал? – спросила я.

– Никто. Просто все говорят так, будто тебя уже нет.

Господи.

Этот ребёнок был слишком маленьким, чтобы так слышать взрослых.

– Я пока здесь.

– Это не ответ.

Да. Весь в отца.

Я вздохнула.

– Хальвдан…

– Тинг – это где решают, кого убить?

Бьёрн тихо выругался.

Гудрун резко сказала:

– Кто сказал тебе это слово?

– Все.

Конечно.

Дети слышат всё. Особенно то, что взрослые стараются прятать плохо.

Я убрала руку с его лба и сложила пальцы на коленях.

– Тинг – это место, где люди говорят перед всеми.

– О тебе?

– Да.

– Хравн будет говорить, что ты ведьма?

– Скорее всего.

– А отец скажет, что нет?

Вот оно.

Маленький вопрос.

Простой.

Такой простой, что от него хотелось закрыть лицо руками.

Я посмотрела на Эйрика.

Он стоял у входа.

Не знаю, когда пришёл. Может, услышал всё. Может, только последнее. На плечах тёмный плащ, волосы влажные от снега, лицо уставшее, каменное.

Хальвдан повернулся к нему.

– Отец?

Эйрик подошёл ближе.

– Я не дам им причинить Варе вред.

Я закрыла глаза.

Нет.

Не это.

Хальвдан тоже услышал.

Дети умеют слышать не сказанное.

– Но ты скажешь, что она не ведьма? – спросил он.

Эйрик молчал ровно один вдох.

Но этого хватило.

Мне хватило.

Хальвдану тоже.

– Я скажу правду, – ответил Эйрик.

Мальчик сжал край меха.

– Правда – что она лекарка.

– Да.

– Тогда скажи сейчас.

Тишина у очага стала такой плотной, что даже Бьёрн перестал дышать громко.

Эйрик посмотрел на сына.

– Не всё решается словом у очага.

– Ты ярл.

– Именно поэтому.

Хальвдан нахмурился.

Он не понял.

И понял.

Одновременно.

Я встала.

– С ним всё нормально. Пусть пьёт тёплую воду. И не выходит к больным детям.

– Вара, – сказал Эйрик.

Я прошла мимо.

Он сделал шаг за мной.

– Нам нужно говорить.

– Нет.

– Нужно.

– Вам. Не мне.

– Вара.

В этот раз в голосе не было приказа.

И от этого стало хуже.

Я вышла в боковой проход. Там было холоднее, чем у очага. Дым почти не доходил, и пахло мокрым деревом. За нами никто не пошёл. Даже Гудрун осталась с Хальвданом.

Эйрик остановился напротив.

Слишком близко для равнодушия.

Слишком далеко для той ночи за ширмой.

– Я не мог отказать Хравну сразу, – сказал он.

Вот так.

Без начала.

Без мягкости.

По-ярловски.

Я усмехнулась.

– Конечно.

– Если бы я сказал “нет”, толпа решила бы, что я закрываю тебе рот своим желанием.

– А разве нет?

Он напрягся.

– Нет.

– Интересно. Со стороны было похоже.

– Со стороны люди видели камни, мёртвого ребёнка и женщину, вокруг которой уже слишком много крови. Если бы я запретил тинг, Хравн получил бы больше. Он сказал бы: ярл боится суда. Ярл прячет ведьму. Ярл ставит свою постель выше детей дома.

– Постель?

Слово вышло тихо.

Опасно тихо.

Эйрик понял ошибку сразу.

– Не мои слова.

– Но слова, с которыми вы считались.

– Я должен считаться со словами, которые могут расколоть дом.

– А со мной?

Он замолчал.

Я рассмеялась.

Плохо. Без радости.

– Вот оно. Всегда вот оно. Дом. Люди. Политика. Хакон. Хравн. Асгейр. Толпа. Сын. Союз. Зима. Запасы. И где-то там, между грязной водой и камнями у двери, я. Удобно переложенная на потом.

– Неправда.

– Правда.

– Я выиграл тебе время.

– Вы снова отложили мою смерть.

Он вздрогнул.

Едва заметно.

Но я увидела.

– Я не позволю им убить тебя, – сказал он.

– Вы уже позволили им вести меня к воде однажды.

Слова ударили и меня тоже.

Потому что я не хотела возвращаться туда.

Но мы и не уходили оттуда на самом деле.

Ледяная бухта всё время стояла между нами. Просто иногда её закрывал дым очага, раненые, дети, поцелуй, его рука рядом с моей.

Эйрик опустил глаза.

– Да.

Одно слово.

Не защита.

Не спор.

Не “ты не понимаешь”.

Да.

Я вдруг почувствовала, как усталость уходит из тела, оставляя после себя пустоту. Пустота хуже злости. В ней легче принимать решения.

– И теперь вы хотите, чтобы я поверила: второй раз вы успеете остановить?

– Я хочу, чтобы ты дала мне время.

– Они тоже хотят времени. Хравн. Асгейр. Хакон. Каждый просит подождать, пока меня удобнее будет убить.

– Ты думаешь, я один из них?

– Я думаю, ты всё ещё ярл раньше, чем человек.

Он долго смотрел на меня.

– Да.

Второе “да”.

Сегодня он, кажется, решил быть честным до конца.

Как жаль, что честность иногда режет глубже лжи.

– Но я пытаюсь стать человеком там, где всю жизнь был только ярлом, – сказал он. – Это медленно. Плохо. С ошибками. Но я пытаюсь.

Я отвернулась.

Потому что хотела поверить.

И именно поэтому нельзя было.

– А я не хочу быть учебной раной, на которой вы учитесь.

Он закрыл глаза.

На миг.

Потом кивнул.

– Что ты хочешь?

Я посмотрела на него.

Сказать?

Правда?

Хорошо.

– Чтобы ты сказал “нет”. Не завтра. Не на тинге. Не после того, как посчитаешь, кто на чьей стороне. Сейчас. Мне. Что моей смерти не будет обсуждать толпа.

Он молчал.

Вот и всё.

Не нужно было больше ничего.

Ни объяснений. Ни политики. Ни красивых слов о времени.

Молчание и было ответом.

Я кивнула.

– Понятно.

– Вара…

– Нет. Вот теперь нет.

Я прошла мимо него.

Он не остановил.

И это было правильно.

И больно.

В лечебной кладовой стало теплее, но мне казалось, что внутри всё замёрзло.

Аста поднялась, как только я вошла.

– Что он сказал?

– Много.

– А главное?

Я сняла с полки маленький мешочек Лив. Тот самый, с травами, костяной иглой, руной и запахом чужой жизни. Положила на стол. Потом достала чистую ткань. Нож. Небольшой свёрток трав. Сухой хлеб, который кто-то оставил для меня, но я так и не съела.

Аста побледнела.

– Нет.

– Да.

– Вара…

– Я не останусь ждать, пока они решат, можно ли меня снова топить.

– Ты не дойдёшь далеко. Снег. Стража. Люди Асгейра у причала.

– Значит, не через причал.

Она сжала руки.

– Есть старая тропа. За сушильнями. Ею раньше таскали рыбу к малому берегу. Сейчас там почти никто не ходит – скользко. Если пройти до каменного выступа, можно спуститься ниже. Там лодки Свейна иногда ставят на переворот.

Я посмотрела на неё.

– Ты только что сказала мне путь.

– Я знаю.

– Почему?

Она вскинула глаза.

В них было столько страха, что мне стало стыдно за вопрос.

– Потому что ты дала мне имя, когда все звали просто “девка”. Потому что Руна сейчас спит живая. Потому что Хельга пьёт. Потому что если они завтра поведут тебя к воде, я ничего не смогу сделать.

– Аста…

– Не говори, что мне нельзя. Я и так всё время живу там, где нельзя.

Я не нашла ответа.

Дверь тихо открылась.

Я резко схватилась за нож.

Но это была Сигрун.

Она вошла, закрыла за собой дверь и посмотрела на свёртки на столе.

– Хорошо, – сказала она. – Наконец-то у тебя появилась разумная мысль.

Аста выдохнула.

– Ты знала?

– Я видела лицо ярла. Потом твоё. После такого женщины либо плачут, либо точат нож, либо бегут. Ты не из тех, кто долго плачет.

– Очень лестно.

– Я не для лести пришла.

Сигрун подошла к столу, взяла мой свёрток, развязала и начала перекладывать вещи.

– Это лишнее. Это мокнет. Хлеб завернуть иначе. Нож держать не в мешке, а у пояса. Травы возьми только те, что не пахнут сильно. Собаке легче взять след по запаху.

– Сколль?

– Сколль тебя не выдаст. Если его не пустят по приказу.

– Утешила.

– Я старалась.

Она говорила сухо, быстро, будто собирала не побег, а корзину в дорогу.

– Руна не пойдёт, – сказала я.

– Конечно не пойдёт. Коль сдерёт с нас кожу.

– Ты тоже не должна.

– Я свободная женщина. Мне иногда можно делать глупости самой.

– Сигрун.

Она подняла взгляд.

– Лив однажды просила меня прийти к камню. Я не пришла. Не заставляй меня второй раз сидеть у огня и слушать, как кого-то ведут умирать.

Это заткнуло мне рот.

Мы молча собирали вещи.

Мешочек Лив. Нож. Ткань. Травы. Немного хлеба. Кусок сыра. Маленькая кожаная фляга с водой. Нить. Игла. Кремень, который принесла Сигрун. Тёмный плащ Асты.

Каждая вещь на столе становилась не просто вещью.

Шагом от дома.

И с каждым шагом мне становилось тяжелее.

Потому что за стеной дышали дети.

Хельга попросит воды ночью. Младенец снова может перестать сосать. Торлейв ещё слаб. Мужчина с шеей жив, но рана может открыться. Хальвдан будет искать меня утром.

Хальвдан.

Как будто мысль позвала его.

Дверь открылась снова.

На пороге стоял он.

Один.

В шерстяном плаще, босиком, с деревянным ножом в руке.

– Ты уходишь, – сказал он.

Не спросил.

Сказал.

Аста закрыла рот ладонью. Сигрун отвернулась к полке с таким видом, будто ей срочно понадобилось проверить травы.

Я медленно опустилась перед ним на корточки.

– Тебе нельзя ходить босиком.

– Не говори про ноги.

Да, точно сын Эйрика.

Я сглотнула.

– Кто тебя пустил?

– Никто.

– Бьёрн?

– Заснул сидя. Немного.

Сигрун тихо пробормотала:

– Железная Рука, говорили они.

Я не засмеялась.

Не смогла.

Хальвдан смотрел на свёрток на столе.

– Ты сказала, что придёшь.

– Я пришла.

– Не так.

– Хальвдан…

– Если ты уйдёшь, они скажут, что ты виновата.

– Если я останусь, они могут решить, что я виновата.

– Отец не даст.

Я закрыла глаза.

Вот опять.

Отец не даст.

Все дети должны иметь право в это верить.

И всё же.

– Твой отец ярл, – сказала я тихо. – У него много людей. Много долгов. Много врагов. Иногда он не может сказать то, что должен.

– Может.

– Не всегда.

– Тогда пусть научится.

У меня дрогнули губы.

Смешно.

Грустно.

Очень больно.

– Ты умнее всех нас.

– Не уходи.

Вот теперь он стал ребёнком.

Голос сломался на последнем слове.

Я протянула руку, но остановилась.

– Можно? – спросила я.

Он сам шагнул ближе и уткнулся лбом мне в плечо.

Я обняла его.

Осторожно.

Крепче, чем собиралась.

От него пахло дымом, шерстью и детским сном. Живой. Тёплый. Доверчивый настолько, что это было почти жестоко.

– Я не хочу умирать, – сказала я ему в волосы. – И не хочу, чтобы ты видел, как меня снова поведут к воде.

Он молчал.

Потом прошептал:

– Я видел маму, когда её несли.

Я застыла.

Аста тихо всхлипнула.

– Все думали, я спал, – сказал Хальвдан. – Но я видел. Она была белая. И отец был белый. Только живой. Я не хочу ещё раз.

Господи.

Я прижала его к себе сильнее.

– Я тоже.

– Тогда останься.

Вот в этом и была ловушка.

Не в Эйрике.

Не в ключе.

Не в лечебной кладовой.

В маленьких руках, которые держали меня так, будто я могла быть ответом на смерть его матери.

Я не была.

Я не могла.

Я не должна была становиться новой потерей для ребёнка, который ещё старую не пережил.

Но если останусь и умру – стану.

Если уйду – тоже.

Несправедливость иногда не выбирает сторону. Просто кладёт нож в обе руки.

Я отстранилась и посмотрела ему в лицо.

– Я попробую не исчезнуть.

– Это не обещание.

– Нет.

– Дай настоящее.

Я молчала.

Потому что не могла.

Хальвдан понял.

В его глазах что-то погасло. Не доверие. Хуже – детская уверенность, что взрослый может защитить правду, если очень захочет.