Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 23 страниц)

Глава 31. До рассвета

Стрела дрожала в снегу рядом с плечом Арни.

Тонкая. Чёрная. Почти красивая, если забыть, что её только что выпустили в человека, который должен был говорить правду.

Арни захрипел.

Я упала на колени рядом с носилками.

– Не трогать! – крикнула я, потому что Бьёрн уже потянулся к стреле.

Он замер.

– Она в нём?

– Сейчас узнаю. Факел ближе!

Кто-то поднёс огонь. Свет заплясал по снегу, по лицам, по раскрытым ртам. Люди ещё не успели понять, что произошло. Только что был тинг, слова, Хравн, дети, страх – а теперь смерть решила не ждать рассвета.

Стрела прошла не в сердце.

Слава всем богам, в которых я всё ещё не верила.

Она вошла выше старой раны, под ключицей, чуть сбоку. Плохо. Очень плохо. Но не сразу мёртв. Древко дрожало от каждого его вдоха.

– Арни, смотри на меня.

Он не смотрел.

Глаза закатились, губы посерели.

– Вара? – голос Эйрика был рядом.

– Если сейчас начнёте спрашивать, кто стрелял, я ударю.

– Что нужно?

Хорошо.

Вот это уже лучше.

– Нести в дом. Медленно. Древко не трогать. Если сломается внутри – будет хуже. Бьёрн, держи плечи. Свейн, голову. Ты, – я ткнула пальцем в ближайшего воина, – неси факел и смотри под ноги, а не на меня. Если уроните, я вас всех потом сама зашью в один мешок.

Свейн хмыкнул.

– Злая – значит, живая.

– Очень спорное утешение.

Люди расступались перед нами.

Не сразу.

Слишком медленно.

– Назад! – рявкнул Эйрик.

И вот тут я услышала в его голосе то, чего раньше не было.

Не просто приказ.

Ярость.

Такая холодная, что толпа отступила почти испуганно.

Хравн стоял у Камня.

Лицо спокойное. Слишком спокойное.

– Нельзя уносить его, – сказал он. – Раненый должен говорить перед людьми, пока дух ещё не ушёл далеко.

Я даже не повернулась.

– Если его духу понадобится проводник, я вас позову.

Кто-то ахнул.

Эйрик шагнул к Хравну.

– Ещё слово – и тебя уведут под стражей.

Тинг замер.

Хравн медленно поднял глаза.

– Ты угрожаешь годи у Камня?

– Я предупреждаю человека, рядом с которым слишком часто умирают свидетели.

Вот это уже было не трещина.

Это был удар топором по старой стене.

Асгейр быстро вмешался:

– Брат, сейчас не время…

– Молчать.

Одно слово.

Асгейр замолчал.

И мне стало ясно: сегодня Эйрик больше не считает улыбки.

Он считал кровь.

Мы понесли Арни вниз.

Снег скрипел под ногами. Ветер бил в лицо. Я шла рядом с носилками, держала ладонь у его горла и считала пульс. Слишком быстрый. Слабый. Дыхание неровное, но есть. Стрела двигалась при каждом вдохе – значит, рядом грудная клетка, возможно, плевра, возможно, сосуд. Если её вытащить неправильно, он может умереть у меня под руками за несколько мгновений.

Я ненавидела этот мир.

Ненавидела отсутствие нормальных инструментов.

Ненавидела стрелы.

Ненавидела Хравна.

Ненавидела, что даже сейчас часть меня думала: если Арни умрёт, нас всех утопят в его молчании.

У входа в дом стояла Гудрун.

Она увидела стрелу и не задала ни одного вопроса.

– Кладовая?

– Да. Вода. Огонь. Тора. Чистая ткань. Ножи Коля. Мёд. И никого лишнего.

– Уже.

Она исчезла внутрь.

Волки бы у неё учились.

В кладовой было тепло, но я всё равно не могла разжать пальцы. Мы уложили Арни на лавку. Он застонал, когда древко задело край стола.

– Осторожно!

– Прости, мальчик, – буркнул Свейн.

– Он вас не слышит.

– Тогда тебе прости.

– Потом.

Тора вошла с чашей горячей воды и лицом, в котором не осталось сна.

– Стрела?

– Под ключицей. Доставать нельзя, пока не пойму глубину. Нужно обрезать древко.

Коль появился в дверях с маленькими клещами и ножом.

– Руна где? – спросила я сразу.

– Запер дома.

– Правда?

– Нет. Гудрун посадила её к больным детям и сказала, что если выйдет, будет чистить котлы до старости.

– Это может сработать.

– Я на это надеюсь.

Он подошёл к лавке.

– Держать?

– Да. Но сначала обрежь древко. Не дёрни.

Коль наклонился.

Его огромные руки вдруг стали удивительно точными. Он обхватил стрелу у самой кожи, зафиксировал, второй рукой аккуратно надрезал дерево, потом переломил так, что наконечник не сдвинулся.

Арни даже не застонал.

Это плохо.

– Он уходит? – спросил Бьёрн.

– Он устал умирать за один день. Дайте ему время.

– Это да или нет?

– Это заткнись и держи свет.

Бьёрн послушался.

Тора тихо сказала:

– Наконечник может быть нечистым.

Я посмотрела на чёрное дерево.

– Или чем-то намазанным.

– Яд?

– Возможно. Или грязь. Или просто смола, чтобы пугать.

Но Арни уже начал дрожать.

Не от холода. Его кожа стала влажной, дыхание рваным. Пульс скакал. Может, шок. Может, яд. Может, всё сразу, потому что этому миру мало одной проблемы за раз.

– Запах, – сказала Тора.

Я наклонилась ближе.

От стрелы пахло смолой.

И ещё горечью.

Слабой.

Знакомой.

У меня внутри всё похолодело.

– Тора.

Она тоже почувствовала. Лицо её стало белым.

– Чемерица, – прошептала она.

Горький корень.

Рагнхильд.

Красная ткань.

Хравн.

Я стиснула зубы.

– Если это попало в кровь, что будет?

– Сердце путается. Дыхание слабеет. Рвота. Холод.

– Отлично. Прямо праздник симптомов.

– Вара.

– Думаю.

Я думала быстро и плохо.

Нужно вынуть стрелу. Но нельзя просто тянуть. Нужно понять, зацепила ли сосуд. Если наконечник с зазубринами – вырывать обратно нельзя. Надо протолкнуть? Нет, не знаю, куда он вышел. Не вышел. Тогда расширять рану, вытаскивать по ходу, готовить давление. Если начнёт кровить – прижать. Если откроется грудь – закрыть рану воздухонепроницаемо? Чем? Жирная кожа, плотная ткань с мёдом? Боже, мне нужна операционная, хирург и хотя бы нормальный свет.

А у меня – Коль с клещами, Тора с травами и ярл, который стоит у двери и молчит так, будто сейчас переломит дом пополам.

– Эйрик, – сказала я, не глядя.

– Да.

– Если я скажу выгнать всех – выгоняешь. Если скажу держать – держишь. Если он начнёт орать – не слушаешь. Если умрёт…

Голос сорвался.

Чёрт.

Я вдохнула.

– Если умрёт, никто не трогает детей и Асту.

Он подошёл ближе.

– Он не умрёт из-за тебя.

– Не обещай то, что не контролируешь.

– Тогда скажу другое. Если он умрёт, Хравн не получит твою смерть как плату.

Я подняла на него глаза.

Вот оно.

Не “потом”.

Не “посмотрим”.

Не “я выиграю время”.

Слова были тихие, только для кладовой. Но в них впервые не было отсрочки.

Я кивнула.

– Хорошо. Тогда держите его.

Мы начали.

Я промыла кожу вокруг стрелы. Арни пришёл в себя на первом же касании и попытался выгнуться.

– Нет! Держать!

Эйрик прижал его плечи. Бьёрн – ноги. Свейн держал голову и шептал ему что-то морское, грубое, почти ласковое.

– Арни, – сказала я. – Слушай меня. Сейчас будет очень больно. Я не буду врать. Но если ты дёрнешься, умрёшь быстрее, чем успеешь пожалеть.

Он сфокусировал взгляд на мне.

– Утешила…

– Я в этом ужасна.

– Знаю…

Хорошо.

Раз шутит – ещё здесь.

Я надрезала кожу рядом с входом стрелы.

Арни закричал.

В доме за стеной кто-то тоже вскрикнул. Наверное, Аста. Или Руна. Или я сама внутри.

Кровь пошла сразу, но не фонтаном.

Хорошо.

Пока хорошо.

Коль подал клещи.

– Глубже, – сказал он.

– Вижу.

– Зазубрина.

– Вижу!

Он замолчал.

Я аккуратно раскрыла рану, нащупала наконечник, попыталась понять, как он вошёл. Зазубренный. Конечно. Потому что просто стрела была бы слишком милосердна.

– Тянуть нельзя, – сказала я.

– Что тогда? – спросил Эйрик.

– Расширю путь. Выну вместе с тканью. Давить сразу после.

– Делай.

Это было не разрешение.

Не приказ.

Просто опора.

Я работала.

Медленно.

Слишком медленно.

Арни то кричал, то хрипел. Тора давала ему отвар – чуть-чуть, только чтобы не потерял сознание слишком глубоко. Я не любила, когда он уходил. Мне нужно было знать, жив ли он. Нужно было слышать его боль, как ужасный, но честный знак.

Когда наконечник наконец вышел, весь в крови и чёрной смоле, я на миг перестала дышать.

Потом кровь хлынула.

– Ткань!

Гудрун подала раньше, чем я сказала второй раз.

Я прижала рану обеими руками.

– Бьёрн, сверху. Дави. Нет, не так, ниже. Эйрик, держи плечо. Он будет дёргаться.

Арни дёргался.

Слабел.

Снова дёргался.

Потом вдруг обмяк.

– Нет. Нет-нет-нет. Арни!

Я наклонилась к его лицу.

Дыхание было.

Слабое.

Почти незаметное.

– Тора, вода. По капле. Не в рот, если не глотает. Ждём.

– Он бледнеет, – сказал Свейн.

– Я вижу.

– Вара…

– Я вижу!

Все замолчали.

Только огонь трещал. Да кровь медленно пропитывала ткань под нашими руками.

Минуты тянулись как мокрая шерсть.

Тяжёлые.

Холодные.

Бесконечные.

Наконец кровь замедлилась.

Не остановилась полностью, но перестала забирать его так быстро.

– Повязку, – сказала я. – Плотно. Но не душить. Если начнёт хрипеть сильнее – скажете сразу.

Тора посмотрела на наконечник, лежавший в деревянной миске.

– Это не случайная стрела.

– Правда? А я думала, у нас тут лесная птица воюет.

Она даже не огрызнулась.

Значит, страшно.

Эйрик взял миску.

– Не трогай наконечник, – сказала я.

Он замер.

– Я не ребёнок.

– Сегодня все дети, пока я не разрешу.

Коль тихо фыркнул.

Эйрик взял миску через ткань.

– Бьёрн.

– Да.

– Десять человек к тропе. Найти след. Живым взять, если можно. Если нет – чтобы хотя бы имя осталось.

Бьёрн кивнул и вышел.

– Свейн, – продолжил Эйрик. – Двое твоих у Арни. Не отходят.

– Будут.

– Гудрун. Никто из людей Хравна не входит в дом без моего слова.

Гудрун подняла подбородок.

– А сам Хравн?

Пауза.

Очень короткая.

Очень важная.

Эйрик посмотрел на дверь.

– Хравн выйдет из Волчьего дома до рассвета.

Тора резко подняла голову.

Свейн присвистнул.

Коль сказал короткое слово, которое я всё ещё не знала, но оно явно было крепким.

– Ты изгоняешь годи? – спросила Гудрун.

– Я отстраняю его от дома, пока не проверю ящик под его идолом и его людей.

– Он назовёт это войной богам.

– Пусть назовёт при мне.

В кладовой стало тихо.

Я смотрела на Эйрика и понимала: вот она, граница.

Не полная победа.

Не красивый жест.

Не “я выбрал любовь, и все заплакали”.

Он всё ещё говорил как ярл. Считал. Ставил людей. Оставлял лазейки. Но впервые ударил не по мне, не вокруг меня, не через меня.

По Хравну.

Открыто.

До рассвета.

Арни застонал.

Я сразу вернулась к нему.

– Тихо. Не умирай, пока тут исторические решения принимают.

Он приоткрыл глаза.

– Я… жив?

– Пока да. Не порть статистику.

– Стрела?

– Достала.

– Я… сказал?

– Достаточно, чтобы тебя попытались убить ещё раз.

Он слабо выдохнул.

Похоже на смех.

– Значит… правда.

– Да.

– Под идолом… ящик. Дно… двойное.

Эйрик резко повернулся.

– Что?

Арни закрыл глаза.

– Двойное… дно…

– Всё, – сказала я. – Молчать. Ещё одно слово – и я лично зашью тебе рот. В лечебных целях.

Он почти улыбнулся.

И провалился в сон.

На этот раз нормальный.

Тяжёлый, опасный, но сон.

Я осела на лавку рядом.

Руки дрожали.

Волосы липли к лицу. Вся туника была в крови. Под ногтями – кровь, смола, горечь. Плечи болели так, будто я сама тащила весь тинг на спине.

Эйрик поставил миску с наконечником на полку.

– Вара.

– Если вы сейчас скажете “ты спасла его”, я начну кидаться инструментами.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Не скажу.

Мы помолчали.

Потом он всё-таки сказал:

– Ты удержала его до рассвета.

– Рассвета ещё нет.

– Удержишь.

– Это не вера. Это давление.

– Да.

И вдруг я почти рассмеялась.

Слабость пришла сразу после этого. Такая резкая, что я согнулась, уперев ладони в колени.

Эйрик шагнул ко мне.

Остановился.

– Можно?

Вот это слово.

Снова.

Я закрыла глаза.

Сегодня я не знала, что с ним делать.

– Можно.

Он присел рядом, не обнимая, не притягивая. Просто подал мне чистую ткань.

Я взяла.

Вытерла руки.

Ткань тут же стала красной.

– Я ненавижу красный цвет, – сказала я.

– Знаю.

– Не знаете.

– Тогда узнаю.

Я посмотрела на него.

В маленькой кладовой было полутемно. Огонь проседал. За стеной шумел дом, ещё не понимающий, что привычный порядок только что треснул ещё сильнее. Где-то там Хравн, возможно, уже собирал своих людей. Асгейр считал выгоду. Хакон делал выводы. Ингрид смотрела на всё это и понимала слишком много.

А мы сидели рядом с человеком, который всё ещё мог умереть.

И почему-то именно здесь Эйрик выглядел не Волчьим ярлом, не палачом, не мужчиной, которого я поцеловала и потом почти возненавидела за то, что он снова не сказал “нет”.

Он выглядел человеком, который наконец понял цену своего молчания.

– Ты сказал, что Хравн уйдёт из дома, – сказала я.

– Да.

– Он не уйдёт спокойно.

– Знаю.

– Люди испугаются.

– Знаю.

– Хакон скажет, что ты раскалываешь дом из-за меня.

– Уже сказал.

Я подняла брови.

– Когда успел?

– У Камня, пока тебя несли вниз. Сказал, что ярл, который угрожает годи, зовёт беду.

– А ты?

– Сказал, что беда уже сидела у моего очага и называла себя порядком.

Я молчала.

Потому что это было сильно.

И потому что мне хотелось поверить ему больше, чем было безопасно.

– Не делай так, – сказала я тихо.

– Как?

– Не говори правильные вещи после того, как я почти научилась тебе не верить.

Он принял это.

Не обиделся.

Не отступил.

– Я не прошу верить сейчас.

– А чего просишь?

Он посмотрел на Арни.

На мои руки.

На стрелу в миске.

– Дожить до рассвета.

Я устало усмехнулась.

– Это мой план уже месяц.

– Тогда у нас впервые общий план.

Стук в дверь прервал всё, что могло случиться после.

Бьёрн вошёл без приглашения.

Лицо у него было такое, что я сразу встала.

– След нашли? – спросил Эйрик.

– Да. У лесной тропы. Стрелок ушёл к старому святилищу.

– Хравна?

– Да.

– Взяли?

Бьёрн сжал челюсть.

– Нет. Там был только лук. И плащ Хрольда.

Я вспомнила мужчину, который первым бросил камень в дверь.

– Его нашли?

– Нашли.

Бьёрн посмотрел на меня.

И мне стало ясно.

– Мёртвый? – спросила я.

– Горло перерезано. Недавно. Его рукой вложили нож и лук. Как будто сам стрелял, а потом сам себя наказал.

– Но ты не веришь.

– Я не дурак.

Эйрик взял со стола наконечник через ткань.

– Хравн чистит следы.

– Или кто-то чистит за него, – сказал Бьёрн.

Асгейр.

Имя никто не произнёс.

Но оно появилось в комнате, как дым.

За дверью вдруг поднялся шум.

Не крик боли.

Не детский плач.

Мужские голоса. Гудрун что-то резко сказала. Потом – голос Хравна.

Спокойный.

Громкий.

– Я не выйду из дома, где нечистое держит ярла за сердце.

Эйрик медленно повернулся к двери.

Я шагнула следом.

Он посмотрел на меня.

– Останься с Арни.

– Нет.

– Вара.

– Если ты сейчас опять начнёшь решать за меня, я сама вынесу Хравну миску с этой стрелой и засуну ему в рот. Выбирай.

Бьёрн хрипло кашлянул.

Эйрик смотрел на меня долгий миг.

Потом сказал:

– Рядом со мной. Не впереди.

– Договорились.

Мы вышли в большой дом.

Хравн стоял у очага.

Вокруг него уже собирались люди. Не много. Но достаточно. Двое мужчин из тех, кто слушал его у двери. Хакон у почётной лавки. Ингрид рядом с ним. Асгейр у столба, с лицом человека, которому всё это очень не нравится, но почему-то удобно.

Хравн поднял руку.

– Люди Волчьего дома! Ваш ярл хочет выгнать голос богов ради женщины, которая разговаривает с мёртвыми и держит жизнь свидетеля в своих ведьминых пальцах.

Эйрик вышел вперёд.

Дом стих.

– Хравн Кетильссон, – сказал он. – До рассвета ты покинешь Волчий дом. Твои вещи будут осмотрены. Ящик под идолом будет открыт при свидетелях.

В доме кто-то ахнул.

Хравн улыбнулся.

– Тогда ты выбираешь её.

Вот оно.

Удар, которого все ждали.

Эйрик не посмотрел на меня.

Не дал людям увидеть сомнение.

– Я выбираю правду.

– Правда? – Хравн рассмеялся тихо. – Ты нашёл её в постели ведьмы?

Эйрик шагнул к нему.

И в этот раз Бьёрн не остановил.

Я тоже не успела.

Удар был коротким.

Не мечом.

Кулаком.

Хравн рухнул на колено у очага. В доме вскрикнули женщины. Мужчины схватились за ножи. Асгейр шагнул вперёд.

– Брат!

Эйрик даже не повернулся.

– Ещё одно слово о её постели – и я вспомню, что годи тоже человек из костей.

Хравн медленно поднял голову.

Кровь текла из разбитой губы.

Но глаза его сияли.

Он получил то, что хотел.

Удар.

Святой человек перед людьми.

Я поняла это в ту же секунду.

Эйрик тоже, наверное, но поздно.

Хравн поднялся.

– Видите? – сказал он тихо. – Вот что делает ведьма с ярлом. Он бьёт богов через моего рот.

– Нет, – сказала я.

Мой голос прозвучал неожиданно громко.

Все повернулись.

Я вышла рядом с Эйриком.

Не впереди.

Но рядом.

– Это не боги кровью пахнут на вашей стреле, Хравн. Это чемерица. Это та же горечь, что была у Рагнхильд. Та же, что на красной ткани. Та же, о которой говорил Арни.

Хравн смотрел на меня.

– Ты снова плетёшь слова.

– Да. А ты плетёшь верёвки. Разница в том, что мои слова можно проверить.

Я указала на дверь.

– Ящик под идолом. Двойное дно. Откройте его сейчас.

Тишина.

И вот тут впервые Хравн не ответил сразу.

Всего один вдох.

Но дом услышал.

Гудрун услышала.

Ингрид услышала.

Хакон услышал.

Эйрик услышал.

Хравн вытер кровь с губы.

– До рассвета, – сказал он. – Вы хотели знака до рассвета. Пусть будет так.

– Нет, – сказал Эйрик. – Сейчас.

Хравн поднял глаза к дымовому отверстию.

– Сейчас уже поздно, ярл.

Снаружи раздался крик.

Один.

Потом второй.

Потом детский плач.

У меня внутри всё оборвалось.

Из хозяйственного прохода выбежала Аста.

Белая, босая, с распущенными волосами.

– Вара! – крикнула она. – Хельге хуже!

Хравн улыбнулся.

И я поняла: рассвет стал не временем.

Ловушкой.

Я бросилась к детям, уже зная – если Хельга умрёт до утра, все мои слова, стрелы, свидетели и красные ткани снова утонут в одном детском вдохе, которого я не смогла удержать.

Глава 32. Ребёнок как знак

Хельга лежала у очага и не кричала.

Вот что было страшнее всего.

Днём она плакала, отворачивалась от воды, цеплялась за мать горячими пальцами, хрипло просила домой. Живая. Больная, слабая, но живая.

Теперь она лежала тихо.

Слишком тихо.

Маленькое лицо стало серым, губы посинели, ресницы дрожали. Мать сидела рядом на коленях и качалась вперёд-назад, прижимая к груди пустую чашу.

– Она вдруг затихла, – шептала женщина. – Я думала, уснула. Я думала…

Я уже стояла на коленях у ребёнка.

– Свет сюда. Аста, воду. Тёплую. Руна, чистую ткань. Тора!

– Здесь, – сказала старая знахарка у меня за спиной.

Хельга не просыпалась.

Я коснулась лба. Жар сильный. Кожа сухая, пальцы холодные. Дыхание частое, мелкое. Плохое сочетание. Очень плохое.

– Когда пила в последний раз?

Мать заморгала.

– Я… я дала.

– Сколько?

– Немного.

– Что дала?

Она сжала чашу так, что пальцы побелели.

– Воду.

Я понюхала чашу.

И сразу поняла.

Не простая вода.

Горький запах. Слабый, но знакомый. Травы. Дым. Что-то смоляное.

У меня внутри всё похолодело.

– Кто дал это?

Женщина отшатнулась.

– Мне сказали… чтобы боги увидели, что я не держу ребёнка только ведьмиными руками.

Тора выругалась так тихо, что её услышала только я.

– Кто сказал? – спросила я.

Женщина заплакала.

– Хравн.

Конечно.

Я медленно подняла голову.

Хравн стоял у входа в хозяйственную часть. Рядом с ним двое мужчин. На губе всё ещё кровь после удара Эйрика, но лицо спокойное. Почти светлое.

За ним уже собирались люди.

Слишком много.

Все пришли смотреть, что покажет “знак”.

– Она дала ребёнку мой освящённый отвар, – сказал Хравн. – Если девочка чиста, боги укрепят её. Если ведьма держит её жизнь за горло, правда выйдет наружу.

Я посмотрела на Хельгу.

На её серые губы.

На мать, которая дрожала рядом.

На толпу, уже готовую видеть в каждом вдохе ребёнка приговор мне.

И что-то во мне стало очень холодным.

– Ребёнку с рвотой и поносом ты дал горький отвар? – спросила я.

– Я дал защиту.

– Ты дал ей то, что она не могла удержать. Её вырвало?

Мать всхлипнула.

– Да.

– Сколько раз?

– Три. Потом она затихла.

Я закрыла глаза на один вдох.

Один.

Потом открыла.

– Она не знак. Она обезвоженный ребёнок, которому ты добил последние силы своим “священным” питьём.

Толпа загудела.

Хравн поднял руку.

– Слышите? Она снова обвиняет богов.

– Нет, – сказала я. – Тебя.

Тишина ударила резко.

Эйрик вошёл в дом за моей спиной.

Я не обернулась, но почувствовала, как люди расступились. За ним Бьёрн, Свейн, Коль. Ингрид стояла у женской стороны, рядом с Гудрун. Хакон – у почётной лавки. Асгейр у столба, бледный, но всё ещё с той мягкой полуулыбкой, которая теперь казалась мне грязью на чистой ткани.

– Вара, – сказал Эйрик. – Что нужно?

Без спора.

Без “сможешь?”.

Без приказа.

Просто: что нужно?

– Место. Тишина. Чистая вода. И чтобы Хравн отошёл от ребёнка.

Хравн усмехнулся.

– Боишься моего взгляда?

– Я боюсь твоих рук.

Эйрик повернулся к Бьёрну.

– Отвести его.

Хравн сделал шаг назад.

– Я годи.

– Сейчас ты человек, который дал больному ребёнку то, от чего ей стало хуже, – сказал Эйрик. – Отойди.

Бьёрн подошёл к Хравну.

Тот не сопротивлялся.

Не здесь.

Не сейчас.

Он уже сделал главное: собрал свидетелей.

Теперь любая смерть Хельги станет его победой.

Я наклонилась к девочке.

– Хельга. Слышишь меня?

Нет ответа.

Пульс быстрый, слабый. Губы сухие. Руки холодные. Надо возвращать жидкость. Маленькими порциями. Но если она не глотает – захлебнётся.

– Тора, держи голову набок. Не назад. Набок. Если её вырвет, чтобы не захлебнулась.

Тора кивнула и села у изголовья.

– Аста, смочи губы.

– Да.

– Руна, считай капли. Громко. Каждую.

Руна встала рядом, вся белая.

– Я смогу.

– Знаю.

Мать Хельги попыталась схватить меня за рукав.

– Она умрёт?

Я посмотрела ей в лицо.

Ответа, который она хотела, у меня не было.

– Она жива. Значит, работаем.

Женщина закрыла рот ладонью и кивнула.

Я взяла чистую ткань, смочила тёплой водой, провела по губам Хельги. Потом – капля на язык.

Девочка не сглотнула.

Плохо.

Ещё капля.

Горло чуть дрогнуло.

– Раз, – прошептала Руна.

Ещё.

– Два.

Ещё.

– Три.

Толпа молчала.

Я слышала всё: треск огня, чьё-то тяжёлое дыхание, тихий плач матери, как за стеной кашлянул раненый Арни, как Хравн где-то у двери сказал почти неслышно:

– Считайте. Боги тоже считают.

Я не повернулась.

– Пусть учатся у Руны.

Кто-то нервно выдохнул, почти рассмеялся, но сразу замолчал.

На седьмой капле Хельгу вырвало.

Резко.

Тора удержала голову, Аста подставила ткань, мать вскрикнула.

– Всё хорошо, – сказала я, хотя ничего хорошего тут не было. – Не останавливаемся. Ждём. Теперь снова.

– Она же не держит! – крикнул кто-то.

– Потому что ей дали слишком много и не то. Теперь будем давать правильно.

– Ведьмины слова, – сказал Хравн.

Эйрик тихо произнёс:

– Ещё одно слово, и ты выйдешь в снег.

Хравн замолчал.

Я снова смочила губы Хельги.

Капля.

Руна дрожащим голосом:

– Один.

Капля.

– Два.

Капля.

– Три.

В этот раз Хельга сглотнула лучше.

Потом ещё.

Потом вдруг судорожно вдохнула и закашлялась.

– Хорошо, – сказала я быстро. – Кашляет – значит, борется.

– Это хорошо? – прошептала мать.

– Сейчас да.

У меня самой руки дрожали. Я прижала их к ткани, чтобы никто не видел.

Девочка снова закашлялась, слабенько, жалко. Но глаза под веками задвигались.

– Хельга, – сказала я. – Дыши. Вот так. Молодец. Не уходи.

Она не открывала глаз.

Но пальцы шевельнулись.

Мать увидела первой.

– Она… она сжала!

– Не трогай, – сказала я мягче, чем могла бы. – Пусть силы идут на дыхание.

Женщина застыла, зажав руки у груди.

Мы поили её долго.

Не чашей.

Не глотками.

Каплями.

Время стало маленьким: капля, вдох, сглатывание, пауза. Снова капля. Снова вдох. Руна считала до десяти, потом начинала сначала, потому что сбивалась. Аста меняла мокрую ткань. Тора держала голову и молчала. Молчала так сосредоточенно, будто сама боялась спугнуть жизнь.

Наконец Хельга открыла глаза.

Мутные.

Тёмные от жара.

Но открыла.

– Мама, – прошептала она.

Мать издала такой звук, что у меня в горле стало больно.

Она потянулась к ребёнку, но остановилась сама.

Посмотрела на меня.

Ждала.

Господи.

Она ждала разрешения обнять собственную дочь.

Вот что сделал с ними страх.

– Руки, – сказала я тихо.

Она тут же сунула руки в чашу с тёплой водой, которую Аста подала без слов.

Потом я кивнула.

Женщина осторожно коснулась волос Хельги.

– Я здесь, маленькая. Я здесь.

Хельга снова закрыла глаза, но теперь дыхание стало ровнее.

Слабое.

Опасное.

Но не то, с которым уходят прямо сейчас.

Я выдохнула только тогда, когда поняла, что весь дом выдохнул вместе со мной.

И тут Хравн сказал:

– Боги дали ей отсрочку.

Я повернулась медленно.

Очень медленно.

– Нет.

Голос вышел тихим.

Но люди услышали.

– Ей дали воду. Чистую. Тёплую. Капля за каплей. Ей дали покой. Ей дали руки, которые не мешали. Боги, может, смотрели. Не знаю. Но делали это мы.

Хравн улыбнулся.

– Гордыня.

– Нет. Ответственность.

Эйрик вышел вперёд.

– Хравн Кетильссон, твой отвар едва не убил ребёнка.

– Ты обвиняешь меня при людях?

– Да.

Одно слово.

В доме стало так тихо, что слышно было, как горит жир в светильнике.

Да.

Не потом.

Не после рассвета.

Не у Камня.

Здесь.

При всех.

Хравн посмотрел на людей.

– Я дал матери надежду.

Фрейдис, стоявшая у двери, вдруг сказала:

– И мне давал.

Все повернулись.

Она была бледная, в старом платке, с пустыми глазами. Рядом Олав. Он держал её за плечо, но она говорила сама.

– Ты сказал ждать. Сказал, дурное выйдет. Сказал, если я понесу сына к лекарке раньше, боги отвернутся.

Хравн сжал губы.

– Твоё горе…

– Не трогай моё горе, – сказала Фрейдис. – Ты уже держал его слишком долго.

Я не могла дышать.

Ингрид опустила взгляд, но я увидела: её пальцы сжались на краю плаща.

Гудрун стояла прямо, как столб у двери. И впервые за всё время на её лице была не только жёсткость. Там было что-то похожее на печальное удовлетворение: женщины начали говорить.

Хравн посмотрел на Эйрика.

– Ты позволишь им судить годи слезами?

– Я позволю им говорить, – сказал Эйрик. – Слишком долго за них говорили другие.

Асгейр наконец оторвался от столба.

– Брат, осторожнее. Дом и так на краю. Если ты сейчас…

Эйрик не повернулся к нему.

– Я сказал Хравну выйти до рассвета. Теперь говорю иначе. Он останется под стражей до проверки его святилища.

Хакон резко поднял голову.

– Ты берёшь годи под стражу?

– Я беру под стражу человека, чьи слова связаны с двумя мёртвыми детьми, отравленной женщиной и стрелой в свидетеля.

Хравн поднял руки.

– Слышите? Ведьма говорит – ярл хватает служителя богов.

Хельга вдруг застонала.

Маленький звук.

Очень слабый.

Все повернулись.

Девочка открыла глаза и прошептала:

– Воды.

Одно слово.

Никаких громов.

Никакого знака на небе.

Просто ребёнок, который попросил воды.

Я взяла чашу.

Мать Хельги заплакала, но уже иначе.

– Маленькими глотками, – сказала я.

И мать сама повторила:

– Маленькими.

Я помогла ей поднести чашу.

Хельга выпила.

Совсем немного.

Но сама.

Люди смотрели.

На девочку.

На чашу.

На руки матери.

На меня.

А потом Коль вдруг шагнул к Хравну.

– Я открою твой ящик.

Хравн медленно повернулся к нему.

– Ты не имеешь права касаться священного.

– Я умею открывать дерево, – ответил кузнец. – А священное пусть потом само жалуется.

Свейн хрипло рассмеялся.

– Пойду с ним. Старые глаза видят то, что молодые прячут.

– И я, – сказала Гудрун.

Эйрик кивнул Бьёрну.

– Двое воинов. Хравна держать здесь.

Хравн улыбался.

Но теперь улыбка была другой.

Тонкой.

Натянутой.

Я видела, как у него дрогнуло веко.

Он боялся.

Не толпы.

Не меня.

Ящика.

Коль, Свейн, Гудрун и двое воинов вышли в снег.

Дом остался ждать.

Хельга пила по капле. Арни за стеной дышал. Фрейдис стояла у двери, как человек, который сказал правду и теперь не знает, что с пустотой внутри. Эйрик стоял между Хравном и очагом.

А я сидела рядом с девочкой и впервые за эту ночь не чувствовала себя одной.

Ждать пришлось недолго.

Но каждая минута тянулась, как жила под ножом.

Потом дверь распахнулась.

Коль вошёл первым.

В руках у него был маленький деревянный ящик с выломанным дном.

За ним Гудрун.

Её лицо было белым.

В руках она держала красную ткань.

Не обрывок.

Не клочок.

Целый кусок, потемневший по краям, с тёмными пятнами и той самой нитью, которую я видела в чужой памяти.

Дом замер.

Гудрун положила ткань на стол у очага.

От неё поднялся слабый горький запах.

Хельга тихо задышала у меня под рукой.

Хравн не сказал ни слова.

И именно это стало его первым настоящим признанием.