Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц)

Глава 14. Имя мёртвой жены

После родов Йорунн дом будто стал другим.

Не добрым. До доброты Волчьему дому было дальше, чем мне до горячего душа и нормальной аптечки. Но люди начали смотреть иначе.

Женщины больше не отступали, когда я проходила мимо очага. Сольвейг даже подвинула миску, чтобы я могла сесть на край лавки, а не есть в своём углу. Правда, потом тут же сказала:

– Не думай, что это дружба. Просто ты стоишь на проходе.

– Конечно, – ответила я. – Очень практичная ненависть.

Она фыркнула и отвернулась, но миску не убрала.

Гудрун видела всё.

И, как всегда, ничего не сказала.

Зато Тора стала избегать меня так старательно, что это было почти признанием. Она не спорила при перевязках, не отталкивала меня от Хальвдана, не шипела каждый раз, когда я просила кипятить воду. Но стоило мне приблизиться к разговору о Рагнхильд, она закрывалась, как дверь на засов.

– Ты сказала, её можно было спасти, – напомнила я утром, когда мы меняли повязку Сигурду.

Тора туже затянула ткань. Сигурд зашипел.

– Осторожнее, – сказала я.

– Рука его, не твоя.

– Но потом лечить мне.

– Вот и лечи руку.

– Рагнхильд…

– Мёртвых не лечат.

Она сказала это сухо. Слишком сухо.

Сигурд, который до этого страдал молча и мужественно, резко перестал даже дышать. Значит, имя первой жены ярла не произносили просто так.

Я опустила голос:

– Но из-за мёртвых иногда умирают живые.

Тора подняла на меня глаза.

– Ты не знаешь, где ходишь, девочка.

– Так покажи.

– Чтобы ты побежала по дому с правдой, как с горящим углём? Нет.

Сигурд осторожно кашлянул:

– Мне можно уже уйти?

– Сиди, – одновременно сказали мы с Торой.

Он сел.

Я поняла: от Торы сегодня ничего не добьюсь.

После полудня попыталась зайти с другой стороны – через Гудрун.

Она пересчитывала мешки с зерном и сухую рыбу, сидя у хозяйственной стены. Ключи лежали у неё на коленях, как оружие.

– Рагнхильд какой была?

Гудрун не подняла головы.

– Мёртвой.

– Я спрашиваю, какой она была до этого.

– Живой.

– Вы с Торой учились отвечать вместе?

Гудрун наконец посмотрела на меня.

– Я училась доживать до зимы, девочка. Очень полезная наука.

– Лив говорила, что Рагнхильд умерла не от родов.

Связка ключей в её руке звякнула.

Тихо.

Но я услышала.

– Лив много говорила перед смертью, – сказала Гудрун. – Слишком поздно и не тем людям.

– А если она говорила правду?

– Правда без доказательств – это камень на шее.

Я вспомнила ледяную бухту. Холод воды у ног. Руки за спиной.

– Хорошее сравнение.

Гудрун помолчала.

Потом чуть тише сказала:

– Рагнхильд была не слабой. Запомни это.

– Я и не говорила, что слабой.

– Многие говорят. Так легче. Женщина умерла после родов – значит, была хрупкой. Кровь ушла – значит, судьба. Боги забрали – значит, никто не виноват.

Она подняла мешок, проверила завязку и поставила рядом.

– А она была сильной. Слишком гордой, может. Слишком одинокой в этом доме. Но не слабой.

– Эйрик любил её?

Гудрун бросила на меня тяжёлый взгляд.

– Ты слишком привыкла лезть пальцами в раны.

– Я лекарка.

– Нет. Иногда ты просто глупая женщина, которой кажется, что если боль назвать, она сразу станет меньше.

Я замолчала.

Потому что она была права.

Не полностью. Но достаточно, чтобы ударить.

– Хальвдан спрашивает о матери? – сказала я после паузы.

Гудрун отвела глаза.

И вот это было хуже ответа.

– Не спрашивает, – сказала она.

– Значит, думает.

– Все дети думают.

– Не все думают, что убили свою мать.

Гудрун резко повернулась ко мне.

– Кто сказал?

Я не успела ответить.

За спиной что-то тихо скрипнуло.

Я обернулась.

Хальвдан стоял у края прохода.

Без плаща. В одной тёплой рубахе, слишком большой для его худых плеч. Волосы спутаны после сна. Лицо бледное. Глаза – огромные, серые, слишком взрослые.

Он смотрел не на Гудрун.

На меня.

– Мать умерла из-за меня?

Гудрун поднялась так резко, что ключи упали на лавку.

– Хальвдан.

– Я спросил у Вары.

Голос у него был тихий. Хриплый после болезни. Но упрямый.

Вокруг сразу стало тише. Женщины у очага замедлили руки. Аста, проходившая с ведром, застыла у стены. Даже Сольвейг перестала шевелить веретено.

Вот так в этом доме работала тайна: о ней молчали годами, а потом она всё равно вставала среди прохода босым ребёнком.

Я медленно присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Иди сюда.

Гудрун тихо сказала:

– Не надо.

Я посмотрела на неё.

– Уже надо.

Хальвдан подошёл. Не сразу. Будто каждый шаг был нарушением приказа, которого никто не произнёс вслух.

Я не стала его трогать.

– Кто тебе сказал?

Он пожал плечом.

– Никто.

– Значит, сам решил?

– Все знают. Она умерла, когда я родился.

– Это не значит, что из-за тебя.

– Но если бы меня не было, она бы жила.

Как просто дети строят себе тюрьмы.

Взрослые приносят камни. Молчат. Отворачиваются. Называют это защитой. А ребёнок сам выкладывает стены из того, что не понял.

– Слушай меня внимательно, – сказала я. – Рождение ребёнка не убивает мать.

Он нахмурился.

– Но она умерла.

– Да. И это страшно. И несправедливо. Но ты не держал в руках нож. Не давал ей отвар. Не решал, кто будет рядом. Ты просто родился.

Его губы дрогнули.

– Отец не говорит о ней.

– Потому что ему больно.

– Он сердится?

– Думаю, да.

Хальвдан опустил голову.

Я добавила:

– Но не на тебя.

Он молчал.

– Хальвдан.

Он не поднял глаз.

– Иногда взрослые молчат так долго, что детям приходится придумывать правду самим. И дети часто придумывают самую жестокую.

– Я не плакал, когда Тора сказала, что мужчины терпят, – прошептал он.

У меня сжалось горло.

– А надо было.

Он резко посмотрел на меня.

– Что?

– Надо было плакать. Когда больно – можно плакать. Когда страшно – тоже.

– Отец сказал, мужчина терпит.

– А лекарка сказала, что мужчина пьёт воду, когда у него жар, и плачет, если у него умерла мать.

В доме никто не двигался.

Гудрун отвернулась.

Аста смотрела в пол.

Хальвдан сжал край рубахи. Изо всех сил. Так сильно, что побелели пальцы.

– Я не помню её лица, – сказал он еле слышно.

– Это не твоя вина.

– Помню запах.

– Какой?

Он закрыл глаза.

– Травы. Молоко. И горькое.

У меня внутри всё остановилось.

Горькое.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я заставила себя не показать, как это слово ударило.

– Горькое? – спросила я мягко.

Он кивнул.

– В чаше. Тора ругалась. Кто-то сказал, что так надо. Мать плакала. Или я плакал. Не знаю.

Я почти не дышала.

Чаша.

Горький запах.

Рагнхильд.

Лив была права.

– Кто сказал? – спросила я.

Хальвдан открыл глаза.

И в этот миг дверь у входа закрылась.

Эйрик стоял в проходе.

Не знаю, сколько он слышал.

Но по его лицу поняла: достаточно.

– Хальвдан, – сказал он.

Мальчик вздрогнул так, будто его ударили.

Я медленно встала.

– Ему нельзя стоять на холодном полу.

Эйрик не посмотрел на меня.

– К себе.

– Отец…

– Сейчас.

Хальвдан опустил голову и пошёл мимо меня. Я хотела остановить его, сказать ещё хоть что-то, но Эйрик стоял неподвижно, и весь дом снова превратился в камень.

Когда мальчик ушёл, он наконец повернулся ко мне.

– Кто дал тебе право говорить с ним о матери?

Голос был тихий.

Очень опасный.

– Он сам спросил.

– Ты должна была позвать меня.

– Чтобы вы опять промолчали?

В его глазах мелькнуло что-то тяжёлое.

– Это не твоё дело.

– Он думает, что убил её.

– Я сказал – не твоё дело.

– Если ребёнок носит в себе вину за смерть матери, это уже дело любого взрослого рядом.

– Ты не его мать.

Слова ударили точно.

Я замолчала на секунду.

Слишком больно. Слишком неожиданно.

Потом сказала:

– Я знаю.

И, кажется, именно это его остановило.

Потому что я не стала спорить. Не стала кричать, что спасла его сына. Не стала доказывать право. Просто признала границу, за которую он ударил.

Но отступить не смогла.

– Я не его мать, Эйрик. Но я была рядом, когда он задыхался. И я слышала, как он пытается быть сильным вместо того, чтобы быть ребёнком.

Он подошёл ближе.

– Ты думаешь, понимаешь его лучше меня?

– Нет. Я думаю, что вы любите его так сильно, что боитесь смотреть туда, где ему больно.

Дом молчал.

Даже Гудрун не вмешалась.

Эйрик смотрел на меня, и в его лице впервые было не только раздражение. Там была усталость. Старая, глубокая, злая. Как рана, которую слишком долго держали под грязной повязкой.

– Осторожнее, Вара.

– Я уже устала быть осторожной с молчанием, от которого дети считают себя убийцами.

Он резко вдохнул.

На миг я подумала, что он всё-таки схватит меня. Вытащит к двери. Вернёт в пристройку. В воду. Куда угодно, лишь бы я перестала говорить.

Но он только повернулся и ушёл.

Без приказа.

Без наказания.

Это было почти хуже.

Потому что теперь я не знала, что он сделает потом.

Весь остаток дня дом жил тише обычного. Гудрун не ругала меня, но и не подходила. Тора появилась у кладовой только один раз, забрала травы и сказала:

– Ты слишком быстро дошла до мёртвых.

– Или слишком поздно.

Она посмотрела на меня.

– У мёртвых времени много. У живых меньше.

И ушла.

Хальвдана ко мне не пускали.

Я проверяла Сигурда, Сольвейг, воду, ткань, очаг. Делала всё, что должна. Руки работали. Голова тоже. А внутри всё время звучало одно слово:

Горькое.

К ночи в лечебной кладовой стало почти тихо. За дверью дремал стражник. В доме погасили часть огней. Хальвдан не кашлял уже долго, и это было единственное, что держало меня от желания ломиться к нему.

Я сидела у полки и пыталась разобрать травы, когда дверь открылась.

Без стука.

Эйрик.

Я поднялась.

– Если вы пришли снова сказать, что это не моё дело…

– Я пришёл говорить о Рагнхильд.

Все слова застряли.

Эйрик вошёл и закрыл дверь.

В маленькой кладовой сразу стало тесно. Свет от углей лег на его лицо снизу, делая шрам на скуле темнее.

Он долго молчал.

Я не торопила.

Впервые – не торопила.

– Она умирала три дня, – сказал он наконец.

Голос был ровный. Слишком ровный.

– После родов?

– После Хальвдана. Сначала все сказали: кровь. Слабость. Женская доля. Тора была рядом. Хравн молился. Гудрун носила воду. Я… – он замолчал. – Я стоял у двери.

Я представила его моложе. Не таким каменным. Не успевшим стать тем, кто приказывает и не объясняет. Стоит у двери, пока внутри умирает жена, и ничего не может сделать.

– Вы не вошли?

– Мужчины не входят туда.

– Когда жена умирает, входят.

Он посмотрел на меня, но без злости.

– Теперь я знаю.

Тихо.

Почти неслышно.

– Она бредила. Звала Хальвдана, хотя его уже унесли. Потом просила воды. Потом говорила, что во рту горечь.

У меня похолодели пальцы.

– Горечь?

Он кивнул.

– Я думал, это от трав.

– А теперь?

Эйрик посмотрел на огонь.

– Теперь я не знаю.

В кладовой пахло дымом, льном и сухими травами. Но мне снова чудился тот запах – горький, приторный, спрятанный в шве мешочка Лив.

– Лив пыталась сказать вам? – спросила я.

Он долго молчал.

Потом ответил:

– Перед смертью Рагнхильд назвала её имя.

Я не сразу поняла.

– Лив?

– Да.

Сердце ударило сильнее.

– Почему?

– Не знаю. Я думал, она просит привести девку. Потом думал, она обвиняет её. Потом… – он сжал челюсть. – Потом мне было удобнее не думать.

Это признание стоило ему больше, чем любые угрозы.

Я видела.

– А Лив потом говорила о Рагнхильд, – сказала я.

– Говорила.

– И ей не поверили.

Эйрик поднял глаза.

– Я не поверил.

Мы стояли напротив друг друга в тесной лечебной кладовой – ярл и женщина в теле девушки, которую он почти отправил в воду.

И между нами впервые была не только опасность.

Была мёртвая жена.

Мальчик с чужой виной.

И имя Лив, которое стало звучать уже не как обвинение, а как недосказанная правда.

– Хальвдан не должен думать, что виноват, – сказала я.

– Я знаю.

– Тогда скажите ему.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила его выйти голым на тинг.

– Я не умею говорить с ним о ней.

– Учитесь.

Слова вышли мягче, чем обычно. Без вызова.

Может, поэтому он не разозлился.

Эйрик устало провёл рукой по лицу.

На секунду он стал не ярлом. Просто мужчиной, который слишком долго держал дом, сына, вину и молчание, не зная, что всё это давно давит не только его.

– Ты сказала ему, что дети не убивают матерей своим рождением.

– Да.

– Это правда?

Я смотрела на него, не сразу понимая, что он спрашивает не как ярл.

А как человек, который шесть лет не был уверен.

– Да, – сказала я. – Правда.

Он отвернулся.

И это было всё.

Но иногда человек отворачивается не от тебя.

А от того, что не может удержать на лице.

У двери он остановился.

– Завтра осмотришь Хальвдана.

– Я и так…

– Без Торы.

Я застыла.

– Что?

– Он будет говорить, если не увидит, что его слушает весь дом.

Эйрик не обернулся.

– Но если ты снова заставишь его плакать…

– Я не заставляю детей плакать, ярл.

Он всё-таки посмотрел на меня через плечо.

– Нет. Ты заставляешь взрослых слышать, почему они плачут.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

За стеной спал Волчий дом. Где-то в глубине тихо кашлянул Хальвдан. В углях треснула тонкая ветка.

Я села на лавку и прижала ладони к лицу.

Рагнхильд перед смертью назвала Лив.

Лив пыталась сказать правду.

Хальвдан помнил горечь.

А Эйрик, который казался мне камнем, пришёл ночью и впервые позволил этому камню дать трещину.

Теперь тайна стала ближе.

И опаснее.

Потому что если Рагнхильд умерла не от родов, то кто-то в этом доме уже однажды убил женщину под видом судьбы.

А потом почти утопил вторую, чтобы она не успела договорить.

Глава 15. Кузнец и железо

Утром Эйрик сдержал слово.

Это было странно.

Не потому, что я считала его лжецом. Нет. Просто в этом мире слово мужчины вроде него обычно означало: “Я сказал – ты подчинилась”. А не: “Я услышал, что ты просила, и сделал”.

Хальвдана мне дали осмотреть без Торы.

Правда, Эйрик стоял у стены так мрачно, будто лично охранял сына от моей ладони. Но Торы не было. Гудрун тоже не вмешивалась. Стражник у двери делал вид, что рассматривает балку.

Для Волчьего дома это почти интим.

Хальвдан сидел на шкуре, закутанный в шерсть. Щёки уже не горели, глаза стали яснее. Кашель ещё оставался, но не тот страшный, глубокий, после которого сердце у меня падало в пятки.

– Дыши, – сказала я, приложив ухо к его спине. – Глубже.

Он послушно вдохнул.

– Ещё.

– Ты всегда говоришь “ещё”.

– Потому что первое “ещё” дети делают плохо.

– Я не ребёнок.

– Ты болеющий наследник. Это хуже, там упрямства больше.

Он фыркнул и закашлялся. Я подала воду. Он взял чашу без спора. Уже прогресс. Маленькое медицинское чудо.

Эйрик заметил тоже.

– Лучше? – спросил он.

– Лучше, – ответила я. – Но если он снова решит, что наследники не лежат, я привяжу его к шкуре.

Хальвдан возмущённо поднял голову.

– Нельзя.

– Это лекарское правило. Очень древнее. Называется “не беси женщину с чашей воды”.

Уголок его губ дрогнул.

Эйрик смотрел на нас молча.

Я думала, он уйдёт. Но он вдруг сел рядом с сыном. Не близко. Так, будто между ними нужно оставить место для всех слов, которые он за шесть лет не сказал.

Хальвдан сразу выпрямился.

– Отец?

Эйрик долго смотрел на огонь.

Потом сказал:

– Твоя мать умерла не из-за тебя.

Мальчик застыл.

Я тоже.

Слова получились грубые, тяжёлые. Без ласки. Без объяснений. Но они были.

Эйрик словно вытащил из груди камень и положил перед сыном, не зная, что с ним делать дальше.

Хальвдан сжал чашу двумя руками.

– Правда?

Эйрик посмотрел на него.

– Правда.

– Ты сердишься на меня?

Лицо Эйрика не изменилось.

Но пальцы, лежавшие на колене, сжались.

– Нет.

Очень коротко.

Очень мало.

Но для них обоих, кажется, это было больше, чем весь вчерашний разговор.

Хальвдан опустил глаза. Потом осторожно прислонился плечом к отцу. Не обнял. Просто коснулся.

Эйрик замер.

А потом положил руку ему на спину.

Неловко. Будто держал не сына, а раненую птицу.

Я отвернулась к миске с водой.

Не моё.

Но почему-то в горле стало тесно.

Через час меня повели к кузнецу.

И вот это уже было моё.

Мне впервые разрешили выйти за пределы большого дома днём. Не к воде. Не на казнь. Не под крики. А по делу.

Правда, рядом шёл стражник, за спиной маячил Бьёрн, а чуть впереди – Эйрик. Свобода, как всегда, была обвязана людьми с оружием.

Скаурдал встретил меня холодом и дымом.

После душного Волчьего дома воздух снаружи показался почти слишком острым. Он резал лёгкие, пах морем, мокрой землёй, навозом, рыбой и снегом, который ещё не выпал, но уже обещал прийти. Люди останавливались, когда мы проходили. Кто-то кивал Эйрику. Кто-то смотрел на меня. Кто-то отводил детей.

Но теперь не все.

Йорунн, бледная, но живая, сидела у порога своего дома, завернув новорождённую девочку в шерстяную ткань. Увидев меня, она чуть подняла руку.

Я кивнула в ответ.

Эйнар рядом тоже кивнул.

Неловко. Смущённо. Но при всех.

В поселении это было не меньше лекарства.

– Смотри под ноги, – сказал Бьёрн.

– Спасибо, мама.

Он хмыкнул.

– С таким языком ты до зимы не доживёшь.

– Мне уже несколько раз обещали смерть. Начинаю привыкать.

– Не привыкай. Смерть любит, когда её ждут.

После этого он замолчал.

Хорошо сказал, зараза.

Кузница стояла ближе к краю поселения, у каменной площадки, где снег, наверное, таял раньше всего. Уже издалека был слышен стук молота. Ровный. Тяжёлый. Как сердце, которое не интересуется чужими страхами.

Внутри было жарко.

Не как у очага в доме – дымно и тесно. Здесь жар был честный. Огонь, уголь, раскалённое железо, меха, камень, пот. Искры взлетали к чёрным балкам и гасли в воздухе. На стенах висели клещи, молоты, ножи, подковы, крючья, полосы железа. Всё грубое, тяжёлое, нужное.

Коль Ингварссон даже не повернулся сразу.

Широкая спина. Короткая тёмная борода. Руки в ожогах. Ногти чёрные, будто грязь въелась в них с рождения. От него пахло железом, углём и потом.

Он ударил молотом ещё три раза.

Только потом опустил железо в воду.

Шипение заполнило кузницу белым паром.

– Ярл, – сказал Коль.

Не поклонился. Только кивнул.

Эйрик кивнул в ответ.

– Лекарке нужны инструменты.

Коль наконец посмотрел на меня.

Медленно.

Сверху вниз.

Без страха. Без интереса. С раздражением человека, которому принесли треснувший горшок и требуют сделать из него меч.

– Ведьмам тоже железо нужно?

– Особенно ведьмам, – сказала я. – Как иначе резать чужую глупость?

Бьёрн за моей спиной кашлянул.

Эйрик ничего не сказал.

Коль не улыбнулся.

– Я не люблю шуток в кузнице.

– Тогда у нас с вами сложное начало.

Он вытер руки о кожаный передник.

– Что надо?

Я достала кусок угля и плоскую дощечку, которую выпросила у Гудрун. Рисовать я умела примерно как раненая ворона, но выбора не было.

– Тонкие щипцы. Вот такие. Чтобы доставать занозы, куски железа, грязь из раны. Не как ваши клещи для подковы. Маленькие.

Коль посмотрел на кривой рисунок.

– Это не щипцы. Это ножки комара.

– Значит, сделайте комара из железа.

– Железо ломается, если сделать слишком тонко.

– Тогда не слишком тонко. Но тоньше, чем у вас принято пугать раненых.

Он посмотрел на Эйрика.

– Она всегда так говорит?

– Чаще хуже, – ответил Эйрик.

Спасибо за поддержку.

– Ещё, – продолжила я. – Маленький нож. Не боевой. Не для рыбы. Для ран. С удобной ручкой, чтобы не скользил. Лезвие тонкое.

– Нож не для боя – плохой нож.

– Нож для боя в ране – плохой лекарь.

Бьёрн тихо сказал:

– Она тебя сделала.

Коль бросил на него такой взгляд, что даже Бьёрн поднял руки.

Я нарисовала крючок.

– Это зачем?

– Подцепить край ткани, кожу, иногда вытащить то, что застряло.

– Кожу?

– Иногда.

Коль посмотрел на меня уже иначе.

– Ты людей чинишь или разбираешь?

– Сначала одно, потом другое, если они плохо себя ведут.

– И иглы, – сказала я быстро, пока он не передумал. – Тонкие. Лучше несколько. С ушком. Чтобы шить.

– Рубахи?

– Людей.

В кузнице стало тише.

Даже огонь будто хрустнул громче.

Коль медленно повернул голову к Эйрику.

– Ты привёл ко мне женщину, которая хочет шить людей.

– Я привёл лекарку, которая спасла моего сына, Сигурда, Йорунн и её ребёнка.

Слова прозвучали ровно.

Но каждое легло как удар молота.

Коль снова посмотрел на меня.

– Людей не шьют.

– Людей ещё как шьют. Когда они рвутся.

Где-то за стойкой тихо фыркнули.

Я резко повернулась.

Из тени у стены выглядывала девочка.

Тонкая, угловатая, лет тринадцати. Волосы тёмно-русые, собраны небрежно. Щёки испачканы сажей. Руки тоже. Глаза внимательные, слишком серьёзные для ребёнка.

Руна.

Я поняла сразу.

Коль тоже понял, что я её заметила, и лицо его стало жёстче.

– В дом, – сказал он.

Девочка не двинулась.

– Я меха держала.

– Теперь не держишь.

– Я не мешаю.

– Руна.

Одно слово. Сухое, тяжёлое.

Она сжала губы и шагнула назад, но не ушла. Просто спряталась хуже.

Я решила сделать вид, что не вижу.

– Ещё нужна металлическая чаша, – сказала я. – Маленькая. Без трещин. Чтобы кипятить инструменты.

Коль нахмурился.

– Кипятить железо?

– Да.

– Зачем?

– Чтобы убить невидимую грязь.

Руна тут же высунулась:

– Огонь убивает её лучше воды?

Коль резко повернулся.

– Руна!

Но я уже посмотрела на девочку.

– Иногда. Если можно огнём – лучше огнём. Если нельзя – кипятком.

– А если грязь внутри раны?

– Тогда надо открыть, промыть, убрать гной.

– Как у Сигурда?

– Да.

Коль шагнул между нами.

– Она не будет слушать это.

– Она уже слушает, – сказала я.

– Значит, перестанет.

Вот он. Главный страх. Не я. Не ведьмовство даже. Его дочь, которая слишком внимательно смотрит на кровь, воду и железо.

Я подняла руки.

– Я не пришла за ученицей.

– И не получишь.

– Я пришла за щипцами.

– Щипцы не боятся воды, песен и Хравна, – сказал Коль. – Девочки боятся.

Из-за стены тихо прозвучал голос Руны:

– Я не боюсь крови.

Коль закрыл глаза.

Бьёрн неожиданно усмехнулся.

– Твоя.

– Замолчи, – сказал Коль.

Я посмотрела на его правую руку.

Он держал её чуть в стороне, будто не хотел опираться на большой палец. Под ногтем темнела полоска. Кожа вокруг была красной.

– Покажите руку, – сказала я.

Коль сразу убрал её за спину.

– Нет.

– Заноза?

– Железо.

– Давно?

– Не твоё дело.

– Покажите, и я объясню, зачем нужны щипцы.

– На моей руке?

– На вашей гордости.

Бьёрн кашлянул снова. В этот раз он явно смеялся.

Эйрик молчал, но смотрел внимательно.

Коль не хотел. Это было видно. Очень не хотел дать ведьме свою руку при ярле, дочери и Бьёрне. Но палец уже болел. И, что важнее, он был ремесленником. А ремесленники, даже упрямые, любят понимать, как вещь работает.

Он протянул руку.

Большую. Тяжёлую. Обожжённую. С мозолями такими твёрдыми, что мой бывший преподаватель по анатомии заплакал бы от восторга.

Под ногтем действительно сидел тонкий кусок железа.

– Болит? – спросила я.

– Нет.

– Все мужчины в этом доме родились с одной и той же ложью?

Руна тихо сказала из-за стойки:

– Вчера он ругался.

Коль рявкнул:

– В дом!

Она не ушла.

Я попросила воду. Кипяток был в кузнице всегда. И огонь. Это место мне нравилось всё больше. Я вымыла руки, попросила прокалить тонкий край маленького ножа, который уже лежал у Коля на столе.

Он смотрел мрачно.

– Если отрежешь палец…

– Скажу, что так и было.

Руна снова фыркнула.

Коль уже даже не обернулся. Видимо, понял, что дочь сегодня проиграла послушанию.

Я работала осторожно. Кожа у него была грубая, но вокруг занозы воспалённая. Пришлось поддеть край ногтя, вытащить тонкую чёрную полоску железа. Коль не издал ни звука. Только челюсть сжал так, что на виске дрогнула жилка.

– Вот, – сказала я, показывая ему крошечный осколок. – Если оставить, начнёт гноиться. Потом палец распухнет. Потом вы не сможете держать молот. Потом будете ругаться, что ведьма испортила кузницу своим взглядом.

Коль смотрел на железку на моей ладони.

Потом на свой палец.

Потом на рисунок щипцов.

– Щипцы должны сходиться ровно, – сказал он.

Я выдохнула.

– Да.

– Концы тонкие, но не мягкие.

– Да.

– Ручка не скользит.

– Да.

– Нож с коротким лезвием. Чтобы рука не гуляла.

Я чуть не улыбнулась.

– Именно.

– Иглы из хорошего железа не делаю. Слишком мелко. Можно из кости.

– Кость подойдёт, если гладкая и её можно кипятить.

– Всё тебе кипятить.

– Это моя религия.

Руна вышла из-за стойки окончательно.

– А можно кипятить нить?

Я посмотрела на неё.

Коль тоже.

Вопрос был слишком правильный.

– Можно, – сказала я. – Иногда нужно.

Глаза Руны вспыхнули.

Она тут же спрятала это, но я успела заметить.

Коль заметил тоже.

И испугался.

Не как трус. Как отец.

– Руна, – сказал он низко. – В дом. Сейчас.

На этот раз она послушалась. Проходя мимо меня, остановилась на мгновение и посмотрела на мои руки.

– Все боятся, – сказала она тихо.

Я вспомнила слова, будто уже записанные где-то в этой истории.

– А ты?

Она подняла подбородок.

– Я боюсь. Но смотреть могу.

И ушла.

Коль проводил её взглядом.

Потом повернулся ко мне.

– Не трогай её.

– Я не трогаю.

– Не учи.

– Она сама учится.

– Значит, не давай ей смотреть.

– А вы сможете?

Он молчал.

Мы оба знали ответ.

Руна будет смотреть. Из-за двери, из тени, через щель в стене. Такие дети не перестают просто потому, что взрослые боятся.

Эйрик наконец заговорил:

– Сделаешь инструменты?

Коль взял дощечку с моими кривыми рисунками.

– Сделаю первый набор. Если железо испорчу – она сама виновата.

– Конечно, – сказала я. – Во всех бедах виновата ведьма. Даже в плохой ковке.

– Лекарка, – поправил Бьёрн.

Все посмотрели на него.

Он пожал плечами.

– Мальчик так сказал.

Коль хмыкнул.

– Лекарка, значит.

Не тепло.

Не доверчиво.

Но уже без прежнего презрения.

Мы вышли из кузницы ближе к вечеру. Воздух снаружи показался ледяным после жара. На коже сразу выступил холодный пот. Я прижала к груди дощечку с рисунками, которую Коль всё-таки отдал мне переписать понятнее.

– Ты довольна? – спросил Эйрик.

Я посмотрела на дым над крышами, на людей, которые всё ещё косились на меня, но уже не так дружно, как раньше.

– У меня появятся щипцы, крючок и нож, которым можно лечить, а не разделывать тюленя. Да, я почти счастлива.

– Почти?

– Для полного счастья мне нужна аптека, электричество и чтобы меня перестали считать угрозой урожаю.

– Первых двух слов я не понял.

– Значит, с третьим работаем.

Эйрик посмотрел на меня сбоку.

Ветер тронул выбившуюся прядь у моего лица, и я машинально попыталась убрать её, но руки были заняты. Он заметил. На мгновение сделал движение, будто хотел сам поправить.

И остановился.

Правильно.

Лучше так.

Между нами ещё стояла вода. Ледяная бухта. Его приказ. Рагнхильд. Лив. Хальвдан. Слишком много всего, чтобы одно прикосновение стало простым.

– Коль поможет, если увидит пользу, – сказал Эйрик.

– Все здесь такие?

– Какие?

– Сначала хотят утопить, потом просят доказательств, потом молча помогают.

– Так безопаснее.

– Для кого?

Он не ответил.

У входа в большой дом нас ждала Аста. Лицо у неё было встревоженное.

– Вара, – прошептала она, когда я подошла ближе. – Тебя искали.

– Кто?

Она быстро взглянула на Эйрика и сразу опустила глаза.

– Хравн.

Желудок неприятно сжался.

– Зачем?

Аста ответила ещё тише:

– Он был у твоей кладовой. Смотрел на травы. И спрашивал у Гудрун, кто дал ведьме железо.

Я медленно повернулась к Эйрику.

Он уже услышал.

Лицо его стало холодным.

– Где он сейчас? – спросил Эйрик.

– У курганной тропы, – сказала Аста. – С Ормом.

Имя Орма ударило сильнее ветра.

Кузница за спиной ещё дышала жаром, в доме ждал больной ребёнок, в кладовой – горький след Рагнхильд, а где-то у тропы к кургану Хравн говорил с человеком, который хотел, чтобы гнойная рука Сигурда стала моей виной.

Я сжала дощечку так крепко, что угол впился в ладонь.

Железо ещё даже не было готово.

А война за него уже началась.