Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 23 страниц)

Глава 10. Рана воина

После песни дом стал смотреть на меня иначе.

Не лучше.

Просто внимательнее.

Раньше я была ведьмой, которую не успели утопить. Потом – странной лекаркой, из-за которой кипятили воду и спорили у очага. После вчерашнего ужина я стала ещё и женщиной, которая посмела ответить песне.

А это, как объяснила Гудрун, было почти так же опасно, как ответить мечу.

– Меч хотя бы видно, – сказала она утром, ставя передо мной миску с кашей. – А песня ползёт под дверь, когда ты спишь.

– Очень бодрое начало дня.

– Ты сама выбрала себе день, девочка.

Она назвала меня девочкой, не Лив и не ведьмой. Я решила считать это прогрессом. Маленьким. Суровым. С привкусом дыма и угроз.

Хальвдану стало лучше.

Жар почти ушёл, но слабость держалась. Он кашлял, пил воду и делал вид, что не ненавидит меня за каждую чашу. Иногда смотрел на меня из-под одеяла так, будто мы с ним делили тайну. Наверное, делили. Он принёс мне хлеб, я не сказала никому про деревянный нож. Для шестилетнего наследника это уже союз.

Сольвейг тоже пошла на поправку. Рука не распухла, краснота не ползла, пальцы слушались. Теперь она сама приходила перевязываться и всякий раз предупреждала:

– Только не говори, что будет почти не больно. Врёшь плохо.

– Тогда будет неприятно.

– Лучше.

Тора делала вид, что ничего этого не видит.

Хравн не появлялся с утра.

Асгейр тоже.

И именно поэтому я почти расслабилась.

Глупость.

Ближе к полудню у входа раздался глухой стук, будто кто-то не вошёл, а врезался в дверь плечом. Несколько женщин обернулись. Сколль поднял голову и тихо зарычал.

В дом вошёл Бьёрн.

Я уже видела его рядом с Эйриком: огромный, тяжёлый, со сломанным носом и бородой, в которой, кажется, мог застрять нож. Левая рука у него двигалась хуже правой, но это не делало его слабее. Наоборот, казалось, что он однажды поспорил с самой смертью, проиграл часть руки, но выиграл право хмуриться на всех остальных.

Сейчас он тащил за ворот молодого воина.

Тот был бледный, злой и пытался выглядеть так, будто пришёл сам. Получалось плохо: ноги у него заплетались, губы были серые, а правая рука прижата к боку под плащом.

– Гудрун! – рявкнул Бьёрн.

– Не ори, я не в море, – отозвалась она из хозяйственного угла.

– Где ведьма?

Все посмотрели на меня.

Я подняла руку.

– Ведьма на месте. Лекарка тоже.

Бьёрн перевёл на меня тяжёлый взгляд.

– Посмотри.

Он толкнул молодого воина на лавку. Тот зашипел от боли, но тут же стиснул зубы, будто звук вырвался случайно и теперь должен быть наказан.

– Не надо, – процедил он. – Само пройдёт.

Я подошла ближе.

– Любимая фраза умирающих мужчин.

Кто-то у очага тихо хмыкнул.

Молодой воин зло поднял глаза.

– Я не умираю.

– Пока не знаю. Покажи руку.

– Нет.

Бьёрн ударил его по затылку раскрытой ладонью. Не сильно, но внушительно.

– Покажи.

– Бьёрн!

– Если сдохнешь от царапины, я скажу твоей матери, что ты умер от глупости. Она поверит.

Воин покраснел от злости и стыда, но плащ убрал.

Я увидела руку.

И внутренне выругалась.

На предплечье – длинный порез, полученный явно не сегодня. Кожа вокруг красная, натянутая, горячая. Края раны слиплись грязной коркой, под ней виднелся желтоватый гной. Запах тоже был. Слабый, но узнаваемый.

Вот теперь веселье закончилось.

– Когда?

Воин молчал.

Я посмотрела на Бьёрна.

– Три дня назад, – сказал тот. – На тренировке. Кнут зацепил его лезвием.

– Лезвием? Настоящим?

– Тупым, – буркнул воин.

– Судя по руке, недостаточно.

Я осторожно коснулась кожи вокруг раны. Горячая. Отёк. Он дёрнулся.

– Болит?

– Нет.

– Врёшь хуже меня.

Сольвейг у очага тихо фыркнула.

Воин покосился на неё так, будто она предала весь мужской род.

– Имя? – спросила я.

– Сигурд, – ответил Бьёрн за него.

– Сигурд, у тебя рана гноится.

– Она заживает.

– Она гниёт.

Он побледнел сильнее.

Зря я так прямо. Хотя иногда прямота полезнее ласки.

– Если её не вычистить, станет хуже. Может пойти жар. Может распухнуть вся рука. Можешь потерять её.

– Руку? – спросил он уже тише.

– Или жизнь, если совсем повезёт плохо.

Дом молчал.

Мужчины, сидевшие ближе к выходу, смотрели теперь без насмешки. Женщины – с тревогой и тем нехорошим интересом, который появляется у людей, когда чужая беда может стать общей.

Бьёрн сложил руки на груди.

– Что нужно?

– Вода. Кипячёная. Чистая ткань. Нож – самый чистый, какой найдёте. Лучше прокалить на огне. Мёд, если есть. И кто-нибудь сильный, чтобы держать его.

Сигурд резко вскочил.

– Не дам себя резать ведьме!

Бьёрн поймал его за плечо и посадил обратно.

– Дашь.

– Я воин!

– Пока ты мешок с гноем.

В доме кто-то не выдержал и хрюкнул от смеха.

Сигурд покраснел до ушей.

Я посмотрела на Бьёрна.

– Вы всегда так утешаете?

– Утешать будет мать. Я привёл живым – моя часть сделана.

– Ещё не сделана. Держать будете вы.

Он прищурился.

– Командуешь?

– Прошу очень вежливо.

– Нет.

– Тогда он дёрнется, я сделаю хуже, а вы будете объяснять ярлу, почему его воин остался без руки из-за вашей гордости.

Бьёрн смотрел на меня пару секунд.

Потом хмыкнул.

– Злая.

– Уставшая.

– Похоже.

Он встал за спиной Сигурда и положил огромную ладонь ему на плечо.

– Сиди.

Гудрун уже распоряжалась у очага. Вода грелась. Ткань принесли. Тора подошла ближе, хмурая, с мешочком трав на поясе.

– Рану надо вытягивать, – сказала она.

– После того как откроем и промоем.

– Ты хочешь снова пустить кровь.

– Я хочу выпустить гной.

Сигурд застонал.

– Она сказала “выпустить”?

– Мёртвый мужчина терпит лучше всех, – сказала я. – Выбирай, кем хочешь быть.

Бьёрн вдруг рассмеялся.

Громко. Низко. Так, что даже Сколль поднял голову.

– Хорошая ведьма.

– Лекарка, – поправила я.

– Пока хорошая ведьма.

Я закатала рукава. Посмотрела на свои чужие руки. На пальцы с царапинами, ожогами, следами трав и воды. Эти руки всё ещё не были моими, но работали так, будто знали: сейчас важнее не философия, а рана.

Нож прокалили. Ткань приготовили. Воду остудили до терпимой. Я вымыла руки, как могла. Дом снова наблюдал за этим почти с суеверным ужасом.

Сигурд смотрел на нож так, будто я держала не инструмент, а его будущую смерть.

– Смотри на Бьёрна, – сказала я.

– Зачем?

– Его лицо страшнее ножа. Отвлечёшься.

Бьёрн фыркнул.

Сигурд не хотел смеяться, но угол рта дрогнул. И в этот момент я быстро сняла корку и открыла рану.

Он закричал.

Бьёрн удержал.

– Держи крепче! – сказала я.

– Держу!

– Не его гордость, его руку!

– Я тебя слышу!

Гной вышел сразу. Густой, жёлтый, с неприятным запахом. Женщина у очага тихо охнула. Кто-то отвернулся. Сигурд задышал часто, почти с паникой.

– Дыши, – сказала я. – Не задерживай.

– Больно!

– Знаю.

– Ты сказала, будет…

– Я не говорила, что будет легко. Я вообще не люблю обещать.

– Я тебя ненавижу!

– Отлично. Значит, живой.

Я промывала рану, снова и снова. Вода мутнела. Ткань пачкалась. Тора стояла рядом, сжав губы. Но не мешала. Только один раз подала мне сухой чистый кусок льна раньше, чем я попросила.

Я коротко взглянула на неё.

– Спасибо.

– Не болтай. Работай.

Даже это уже было сотрудничество.

Когда основная грязь вышла, я осторожно осмотрела края. Глубоко, но не до кости. Сухожилия, кажется, целы, раз пальцы шевелятся. Нужно оставить дренаж? В таких условиях – хотя бы не закрывать намертво. Мёд тонким слоем, чистая повязка, менять часто, смотреть жар. Антибиотиков нет. Нормальной антисептики нет. А значит – молиться всем, кто не занят, как я сказала Торе ночью.

– Мёд, – попросила я.

Гудрун принесла маленькую чашку.

– Мало.

– Тогда не тратьте на плохое пиво.

Она посмотрела на меня.

– Твой язык однажды отрежут.

– Надеюсь, после того, как мне выдадут нормальные инструменты.

– Какие ещё инструменты?

Я кивнула на нож.

– Тоньше. Чище. Щипцы. Иглы. То, чем можно работать, а не пытать.

Коль, кузнец, сидевший у дальней стены, поднял голову.

Он до этого молчал, но теперь его глаза стали внимательнее.

– Щипцы для ведьмы? – спросил кто-то из молодых мужчин.

– Для ваших гнойных рук, – сказала я. – Но если хотите, можете продолжать приносить мне мясницкие ножи и героизм.

Бьёрн снова усмехнулся.

Сигурд к тому времени уже не сопротивлялся. Лежал бледный, мокрый от пота, но сознание не потерял. Я перевязала руку не слишком туго, проверила пальцы.

– Шевели.

Он пошевелил.

– Ещё раз.

– Я не ребёнок.

– Все вы не дети, пока не надо пить воду, лежать и не трогать повязку.

Сигурд бросил на меня злой взгляд.

– Я могу держать меч.

– Сегодня ты можешь держать чашу с водой. Это твой подвиг.

Бьёрн хлопнул его по здоровому плечу.

– Слышал? Новый подвиг. Расскажем скальду.

Кетиль, сидевший у стены, не открывая глаз, сказал:

– Я уже слушаю.

Сигурд застонал:

– Только не песню.

– Поздно, – ответил Кетиль. – “О воине, что бился с тряпкой и проиграл”.

В доме засмеялись.

На этот раз смех был другим.

Не над ведьмой.

Над своим.

Сигурд покраснел, но не от страха. От злости и смущения. Значит, будет жить. Или хотя бы очень постарается, чтобы доказать, что не боится тряпки.

Я села назад на пятки. Только теперь поняла, что у меня дрожат руки.

Бьёрн заметил.

– Устала?

– Нет. Просто радуюсь.

– Чему?

– Что никто пока не умер от чистой воды.

Он коротко кивнул. Не улыбнулся уже.

– Ты сказала, может быть жар.

– Да. Нужно смотреть. Если станет горячим, если рука распухнет, если появятся красные полосы вверх по руке – сразу ко мне.

– Красные полосы?

– Плохой знак.

Бьёрн запомнил. Я увидела, как он запомнил.

Вот с такими людьми можно работать: не обязательно верить, главное – слушать.

Сигурд вдруг сказал тише:

– Орм говорил, нельзя к тебе идти.

Я подняла голову.

В доме как будто стало холоднее.

Бьёрн медленно повернулся к нему.

– Что?

Сигурд сглотнул. Видимо, понял, что сказал лишнее.

– Ничего.

– Говори, – сказал Бьёрн.

Сигурд посмотрел на меня, потом на Бьёрна.

– Орм сказал, если рука сгниёт, все увидят, что ведьма приносит беду. Сказал, пусть гниёт. Так будет лучше.

Молчание стало тяжёлым.

Я почувствовала, как внутри поднимается знакомый холод.

Орм.

Имя я уже слышала. Аста боялась его. В голосах за стеной я не узнала говоривших, но теперь вокруг Хальвдана, Лив, Асгейра, Хравна и Орма начинала складываться грязная, липкая сеть.

Бьёрн больше не смеялся.

– Когда он это сказал?

– Вчера. После песни.

– При ком?

Сигурд отвёл глаза.

– Были люди.

– Кто?

– Не помню.

Бьёрн наклонился ближе. Его голос стал ниже.

– Вспомнишь.

Сигурд побледнел.

Я неожиданно почувствовала к нему жалость. Он был глупым, упрямым, перепуганным мальчишкой в теле воина. И кто-то уже пытался использовать его гниющую руку как доказательство против меня.

– Сейчас не трясите его, – сказала я. – Он и так еле сидит.

Бьёрн посмотрел на меня.

– Ты защищаешь его?

– Я защищаю свою повязку. Если он упадёт, придётся начинать заново.

– Врёшь.

– Плохо?

– Средне.

Он выпрямился.

У входа стоял Эйрик.

Я не знала, когда он вошёл. Снова. У него был талант появляться в те моменты, когда правда только начинала выглядывать из-под шкуры.

Он смотрел не на меня.

На Сигурда.

– Орм сказал это?

Сигурд попытался подняться. Бьёрн удержал.

– Ярл…

– Да или нет?

– Да.

Эйрик ничего не сказал.

И это было страшнее крика.

Он перевёл взгляд на Бьёрна.

– Найди Орма.

Бьёрн кивнул.

Потом Эйрик посмотрел на меня. На мои мокрые руки, на испачканную ткань, на рану Сигурда, на миску с мутной водой.

– Он будет жить?

Я устало выдохнула.

– Если будет слушать.

– Он будет.

Сигурд хотел возразить, но Бьёрн положил ему руку на плечо.

– Будет.

Эйрик кивнул.

– Гудрун даст тебе место для работы.

Я не сразу поняла.

– Что?

– Не здесь, у очага. Отдельно. Чтобы раненые не лежали среди еды и детей.

Гудрун резко подняла голову.

– Ярл…

– Малое помещение рядом с кладовой.

– Там ткани.

– Перенесёшь.

Она смотрела на него так, будто он предложил сжечь половину дома.

Потом посмотрела на меня.

– Если ты испортишь мои ткани, я пожалею, что вода тебя не взяла.

– Запишу в правила.

Эйрик уже собирался уходить, но я сказала:

– Мне нужны инструменты.

Он остановился.

– Какие?

– Тонкий нож. Щипцы. Иглы. Чистая металлическая чаша, если возможно. И человек, который умеет делать железо тоньше, чем ваша гордость.

Коль у стены хмыкнул.

Гудрун закрыла глаза.

Бьёрн впервые улыбнулся по-настоящему.

Эйрик посмотрел на кузнеца.

– Коль.

Тот поднялся.

– Я слышал.

– Сделаешь.

– Если ведьма объяснит, что ей надо.

– Лекарка, – поправил Хальвдан.

Все повернулись.

Мальчик проснулся и смотрел на нас с ложа. Бледный, сонный, но упрямый.

– Она лекарка, – повторил он тише.

В доме никто не засмеялся.

Даже Кетиль молчал.

Эйрик посмотрел на сына. Потом на меня.

– Значит, объяснишь кузнецу, лекарка.

Слово прозвучало без тепла.

Но при всех.

И я вдруг поняла, что этот день изменил больше, чем казалось. Я всё ещё была пленницей. Всё ещё чужой. Всё ещё под угрозой тинга и воды.

Но теперь ко мне привели воина.

Теперь Бьёрн услышал Орма.

Теперь Хальвдан назвал меня лекаркой.

А Эйрик не поправил.

Я опустила взгляд на свои руки – в крови, воде и гное.

Чужие руки.

Мои руки.

И впервые с момента ледяной бухты подумала: возможно, этим рукам здесь всё-таки найдётся место.

Даже если за это место придётся драться с целым домом.

Глава 11. Условия ярла

Место для работы оказалось кладовой.

Разумеется.

В этом доме всё важное начиналось с кладовой, ключей и недовольного лица Гудрун.

Она привела меня туда после полудня, когда Сигурд наконец перестал делать вид, что у него не болит рука, и уснул на лавке под присмотром Бьёрна. Хальвдан пил воду, кашлял и смотрел на меня с видом заговорщика. Сольвейг демонстративно шевелила пальцами перевязанной руки всякий раз, когда рядом проходила Тора.

А я думала только об одном: если ко мне теперь будут приводить раненых, я не могу каждый раз устраивать операционную посреди каши, детей и рыбных костей.

Да и “операционная” – громкое слово.

Скорее угол, где есть вода, свет и шанс, что никто не сунет локоть в открытую рану.

Кладовая располагалась у боковой стены большого дома, ближе к хозяйственным помещениям. Низкая дверь, тяжёлый запах трав, льна, сухой рыбы и старого дерева. Внутри было тесно. На полках лежали свёртки ткани, мешочки, связки трав, деревянные чаши, старые кожаные ремни, костяные иглы и всякое добро, которое Гудрун, судя по взгляду, считала ценнее моей жизни.

– Здесь? – спросила я.

– А что, тебе ещё башню поставить? – отрезала она.

– Башню не надо. Окно бы.

– Окно ей.

– Свет нужен.

– Огонь есть.

– Огонь дымит.

Гудрун медленно повернулась ко мне.

– Ты когда-нибудь бываешь довольна?

– Была. Один раз. Кажется, в прошлом году. Недолго.

Она фыркнула.

Это уже почти дружеская реакция. Если не знать Гудрун, можно было и не понять.

Я прошла внутрь. Пол земляной, но сухой. Стены из бревна. В углу можно поставить миски с водой. Полки – разобрать. У двери – место для низкой лавки. Если попросить Коля сделать металлическую чашу, а не эту деревянную беду… если выделить чистую ткань отдельно… если запретить таскать сюда всё подряд…

Стоп.

Я поймала себя на слове “если”.

Вот в этом и была проблема.

Я уже начала обустраивать себе место в доме, где меня вчера ещё называли ведьмой, а позавчера – вели к воде.

– Не улыбайся, – сказала Гудрун.

– Я не улыбаюсь.

– У тебя лицо стало опасно живым.

– Я думаю.

– Вот это и опасно.

Я провела пальцами по полке. Пыль. Травяная крошка. Чья-то старая кровь на краю деревянной чаши. Великолепно.

– Здесь надо всё вымыть.

– Всё?

– Да.

– Ты хочешь вымыть кладовую?

– Я хочу не заносить грязь в раны.

Гудрун прищурилась.

– Если я позволю тебе вымыть кладовую, Тора три дня будет говорить, что ты смыла с трав силу.

– Передайте Торе, что сила, которая боится воды, подозрительная.

– Сама передашь. Я не дура подставляться вместо тебя.

Снаружи раздались шаги.

Гудрун сразу выпрямилась.

Я повернулась.

В дверях стоял Эйрик.

Не знаю, сколько он слышал. С ним всегда так: появлялся молча, как плохая новость. За его плечом маячил стражник, но внутрь не вошёл.

Эйрик оглядел кладовую. Полки, ткань, мои руки, Гудрун, узкую лавку у стены.

– Подойдёт? – спросил он.

Я хотела сказать: нет.

Потому что не хватало света, места, инструментов, чистоты, нормальной воды, спокойствия и хотя бы одного человека, который не называл бы меня ведьмой через слово.

Но это всё равно было лучше, чем лечить Сигурда у очага под песню Кетиля и недовольное дыхание Торы.

– Подойдёт, если вы действительно хотите, чтобы я лечила.

Эйрик посмотрел внимательнее.

– Говори.

Гудрун тихо выдохнула.

Кажется, она уже поняла, что будет плохо.

Я тоже поняла.

Но остановиться не могла.

– Мне нужны условия.

Эйрик не изменился в лице.

Гудрун закрыла глаза.

– Пленницы не ставят условий, – сказал он.

– Пленницы не лечат наследников.

Тишина стала такой плотной, что даже пыль в воздухе будто зависла.

Стражник у двери напрягся.

Гудрун не открывала глаз. Наверное, мысленно выбирала, какой ложкой потом будет выскребать меня с пола.

Эйрик сделал шаг внутрь.

Кладовая сразу стала меньше.

– Ты забываешь, где стоишь.

– Нет. Я как раз очень хорошо помню, где стою. В кладовой, которую мне выделили потому, что ваши люди гниют, кашляют, режутся и упрямо отказываются мыть руки.

– Мои люди жили до тебя.

– И умирали тоже.

Его взгляд стал холоднее.

Но я уже видела: он слушает.

Это было главное.

– Мне нужна чистая вода, – сказала я. – Отдельная. Для ран, для больных, для Хальвдана. Не из общей чаши. Не из ведра, где полощут руки после рыбы.

– Воду дадут.

– Кипячёную.

– Это уже приказано для мальчика.

– Не только для мальчика. Для всех ран.

– Дальше.

– Ткань. Отдельно. Чистую. Не ту, которой вытирали стол или заворачивали рыбу.

Гудрун наконец открыла глаза.

– Ткань не растёт на камнях.

– Руки тоже.

Она посмотрела на меня так, будто снова решила пересчитать, сколько хлопот я стою.

– Дальше, – повторил Эйрик.

– Инструменты. Коль должен сделать тонкий нож, щипцы, иглы. Металлическую чашу. Если возможно – несколько. И место, где это можно хранить отдельно, чтобы никто не чистил ими рыбу.

– Рыбу? – переспросил Эйрик.

– Вы удивитесь, как часто люди используют полезные вещи самым отвратительным образом.

Гудрун буркнула:

– Не удивится. Он знает своих людей.

Эйрик не улыбнулся, но угол его рта едва заметно дрогнул. Или мне показалось.

– Ещё?

– Право осматривать больных, когда меня зовут. Без того, чтобы каждый раз ждать, пока три человека решат, опасно ли ведьме подходить к руке, ноге или чьему-то кашлю.

– Нет.

Быстро.

Жёстко.

Вот тут мы и пришли к настоящему спору.

– Нет? – переспросила я.

– Ты не будешь ходить по дому и поселению без надзора.

– Я не прошу ходить гулять.

– Ты просишь свободу передвижения.

– Я прошу не убивать людей задержками.

– Ты просишь то, что тебе не принадлежит.

– А жизнь ваших людей принадлежит вам?

Он молчал.

Гудрун тихо сказала:

– Девочка…

Но я не остановилась.

– Если меня зовут к больному, а стражник решает сначала найти Гудрун, потом Гудрун ищет вас, потом вы спорите с Торой и Хравном, а потом все вместе думаете, можно ли мне зайти, – кто-то умрёт. Не потому что я не умею лечить. Не потому что боги решили. А потому что вы не дали мне вовремя подойти.

Эйрик подошёл ближе.

Теперь между нами было меньше шага. Он стоял так, что свет от двери падал ему на плечо, а лицо оставалось в тени.

– Ты говоришь так, будто я мешаю тебе спасать.

– Иногда да.

– Осторожнее.

– Я устала быть осторожной с теми, кто уже держал меня у воды.

На этот раз он действительно изменился.

Совсем немного. Но я увидела.

Словно под камнем что-то треснуло.

– Ты жива, – сказал он.

– Потому что Хальвдан заболел вовремя?

Гудрун резко втянула воздух.

Эйрик не ударил. Не схватил. Даже не повысил голос.

От этого было страшнее.

– Ты хочешь, чтобы я забыл, кто ты для этого дома?

– Я хочу, чтобы вы хотя бы на час перестали видеть во мне только Лив с чужой виной.

– А кто ты?

Вопрос ударил неожиданно.

Не как в допросе. Тише.

Но тяжелее.

Я могла бы снова сказать: Варвара Соколова. Фельдшер. Женщина из будущего. Не ваша Лив. Не ваша ведьма. Не ваша пленница.

Но в этой кладовой, среди льняных свёртков, сухих трав и дымного света, мои слова звучали бы как бред.

Поэтому я сказала то, что он мог понять.

– Та, кто умеет делать то, чего не умеете вы.

Эйрик смотрел на меня долго.

Потом спросил:

– И что ты хочешь за это умение?

Свободу.

Слово вспыхнуло сразу.

Вернуть своё тело. Дом. Маму. Телефон, который я не взяла. Горячую воду. Чистые простыни. Аптечку, где не надо выбирать между мёдом и молитвой.

Но я была не настолько глупа.

– Пока – работать без бессмысленных препятствий.

– Пока?

– Я всё ещё хочу жить, ярл. И желательно не на верёвке.

Его взгляд скользнул к моему запястью.

Верёвку сняли утром, но след остался. Красный, тёмный по краям, с засохшей корочкой. Я заметила, что он смотрит на него дольше, чем нужно.

– Ты останешься под надзором, – сказал он.

– Я поняла.

– За каждый выход из дома отвечает стражник.

– Если стражник будет мешать, я буду ругаться.

– Он выдержит.

– Не обещайте за него.

Гудрун тихо фыркнула.

Эйрик продолжил:

– Без моего слова ты не выйдешь за пределы двора.

– Я и не собиралась любоваться окрестностями.

– К Хальвдану подходишь, когда рядом Тора, Гудрун или я.

– Если ему станет хуже ночью?

– Позовут меня.

– А если вы будете спать?

– Меня разбудят.

– А если пока вас будят, он перестанет дышать?

Тишина.

Я видела, как ему не нравится этот вопрос. Потому что он был не дерзким. Он был точным.

– Тогда зовут тебя сразу, – сказал он наконец. – Но стражник идёт рядом.

Я кивнула.

– С раненым?

– Гудрун решает, можно ли вести его сюда.

– Гудрун не лекарка.

– Но она знает мой дом.

Гудрун подняла подбородок. Ей это понравилось, хотя она не показала.

– Хорошо, – сказала я. – Тогда если Гудрун говорит, что человек нуждается во мне, никто не спорит у двери.

– Кроме меня.

– Вы каждый раз будете лично проверять порезы, кашель, роды и гной?

Эйрик посмотрел на меня.

– Роды?

– Иногда женщины рожают. Случается.

Гудрун хмыкнула громче.

– Эта права, ярл. Даже твой приказ тут мало что меняет.

Вот теперь угол его рта дрогнул точно.

На миг.

Очень коротко.

Но я увидела.

– Что ещё? – спросил он.

– Мне нужна помощница.

– Нет.

– Вы даже не спросили зачем.

– Нет.

– Вода сама не носится. Ткань сама не стирается. Раненые сами не держат повязки. И если я буду делать всё одна, то либо упаду, либо начну убивать людей усталостью.

– У тебя будет стражник.

Я посмотрела на стражника у двери. Тот сделал вид, что не слышит.

– Он будет стирать ткань?

Гудрун кашлянула.

– Я бы посмотрела.

Стражник покраснел.

Эйрик задумался.

– Кого?

Я сразу хотела сказать: Асту.

Потому что Аста уже помогала. Потому что была тихой, внимательной и, главное, не смотрела на меня как на ходячее проклятие каждую секунду.

Но я вспомнила её слова: “Не говори, что спрашивала меня”.

Если я назову её сейчас, привяжу к себе. А я всё ещё была опасностью.

– Ту, кого даст Гудрун, – сказала я.

Ключница посмотрела на меня резко. Поняла.

Умная женщина.

– Дам девку, когда смогу, – сказала она. – Но если начнёшь учить трэлей дерзости…

– Я учу мыть руки.

– Это иногда одно и то же.

Эйрик оглядел кладовую ещё раз.

– Будет так. Это место – для лечения. Ткань получишь по счёту Гудрун. Воду – кипятить. Инструменты – Коль сделает, если поймёт твои слова. За пределы дома не выходишь без приказа. К больным идёшь под надзором. С Хальвданом – не остаёшься одна.

Каждое условие ложилось на меня как камень.

Но между камнями оставались щели.

В этих щелях можно было дышать.

– И ещё, – сказала я.

Гудрун почти простонала:

– Боги, девочка…

Эйрик медленно повернул голову.

– Ещё?

– Если вы хотите, чтобы я спасала ваших людей, перестаньте угрожать мне смертью каждый раз, когда я говорю неприятную правду.

Он посмотрел на меня так, будто я попросила отдать мне его меч.

– Ты хочешь, чтобы я позволил тебе говорить всё?

– Нет. Я хочу, чтобы вы отличали дерзость от диагноза.

– Диагноза?

– От правды о болезни.

– Правда бывает опасна.

– Болезнь опаснее, когда о ней молчат.

Мы стояли друг напротив друга, и на этот раз это был не спор пленницы с хозяином.

Это было что-то другое.

Он давил властью.

Я давила необходимостью.

Ни у кого из нас не было мягкого места для уступки. И всё же мы оба уже понимали: если он сломает меня полностью – потеряет лекарку. Если я сломаю его власть при людях – потеряю защиту и, скорее всего, голову.

Эйрик первым отвёл взгляд.

Не вниз. Просто в сторону, к полкам.

– Ты будешь говорить мне правду о болезни, – сказал он. – Но не будешь позорить моих людей ради своего языка.

– Договорились.

– И не будешь говорить при каждом, что мой дом грязен.

Я помедлила.

– А если он грязен?

Гудрун за моей спиной тихо прошептала:

– Сейчас убьёт.

Но Эйрик только посмотрел на меня.

Долго.

Потом сказал:

– Тогда скажешь Гудрун.

– Мудро, – буркнула Гудрун. – Пусть сначала меня доводит.

На этом, кажется, совет закончился.

Эйрик вышел из кладовой, но у двери остановился.

– Вара.

Я подняла голову.

– Да?

– Ты просила место.

Он посмотрел на полки, на пустой угол, на чаши, на ткань.

– Вот оно.

Не подарок.

Не милость.

Не свобода.

Но место.

Моё первое место в этом доме.

Он ушёл.

Стражник остался у двери.

Гудрун молча сняла с пояса один из ключей. Небольшой, железный, тёмный от времени. Повертела в пальцах. Посмотрела на меня.

– Не думай лишнего.

– Я ещё ничего не подумала.

– У тебя лицо уже подумало.

Она вложила ключ мне в ладонь.

Тяжёлый. Холодный.

От лечебной кладовой.

Я сжала его пальцами и почему-то не смогла сразу вдохнуть.

В моём мире ключи открывали квартиру, шкафчик в ординаторской, машину, подъезд. Здесь ключ был не просто железом. Здесь ключ означал, что тебе доверили кусок дома. Пусть под надзором. Пусть с оговорками. Пусть потому, что без тебя неудобно.

Но доверили.

– Если потеряешь, – сказала Гудрун, – я сниму кожу с твоих рук и сделаю из неё мешочек для трав.

– Приятно, что вы верите в мою полезность.

– Я верю в свои ключи.

Она вышла.

Я осталась одна в кладовой.

Почти одна: за дверью стоял стражник, за стеной шумел дом, у очага кашлял Хальвдан, где-то Хравн наверняка уже объяснял людям, почему ведьме нельзя давать ключи.

Но в ладони у меня лежал холодный железный ключ.

Я медленно провела пальцем по его зубцам.

Пленница с ключом.

Смешно.

Опасно.

Почти надежда.

Вечером мы с Гудрун вымывали кладовую.

Точнее, я вымывала, Гудрун командовала, две девки носили воду, а стражник у двери делал вид, что всё происходящее ниже его достоинства. Пока Гудрун не сунула ему ведро.

– Держи.

– Я воин.

– Сегодня ты стойка для воды.

Он взял ведро.

Я отвернулась, чтобы не улыбнуться.

Мы сняли с полок старые свёртки, перебрали ткань, отложили то, что можно кипятить, и то, что годилось только на половые тряпки. Нашли три деревянные чаши без трещин, одну костяную иглу, моток льняной нити, крошечный нож с неудобной ручкой и связку трав, от которых Тора, увидев, пришла в ужас.

– Не трогай это.

– Я просто смотрю.

– Ты смотришь так, будто хочешь всё сварить.

– Пока не решила.

Тора выхватила связку.

– Молодые всегда думают, что мир начался с них.

Я устала спорить. Поэтому сказала мягче:

– А старшие иногда думают, что мир должен закончиться там же, где им удобно.

Она замерла.

Гудрун стукнула ведром о пол.

– Обе замолчали. Одна – потому что ведьма, другая – потому что старая и должна быть умнее.

Тора ушла, шурша травами.

Но не хлопнула дверью.

Тоже прогресс.

К ночи кладовая изменилась.

Не стала чистой по моим меркам. До моих мерок ей было дальше, чем до луны. Но пол уже не лип к подошвам, чаши стояли отдельно, чистые тряпки лежали в одном свёртке, грязные – в другом, вода грелась у маленького очага, а на полке появилась моя первая почти-медицинская зона.

Я села на лавку и устало прислонилась к стене.

Руки дрожали.

Не от крови сегодня. От работы. От холода. От странного чувства, что я сделала шаг внутрь этого мира и сама не заметила, как.

В дверь заглянул Хальвдан.

За ним сразу появилась Аста с испуганным лицом.

– Ему нельзя, – прошептала она. – Он сам…

– Конечно сам, – сказала я.

Хальвдан стоял в шерстяном плаще, бледный, но уже не прозрачный. В руках держал маленький деревянный молоточек Тора на шнурке.

– Отец сказал, тебе дали место.

Я посмотрела на ключ в ладони.

– Похоже на то.

– Теперь ты останешься?

Вопрос был тихий.

Слишком тихий.

Аста опустила глаза.

Я не знала, что ответить.

Потому что правильный ответ был: нет, мальчик, я хочу домой. В свой мир. В своё тело. К маме, которой не ответила. Я не должна привязываться к тебе, потому что ты чужой ребёнок в чужом веке, сын мужчины, который мог меня казнить.

Но Хальвдан смотрел так, будто в моём ответе было больше, чем просто ночь или завтрашний день.

Я медленно сказала:

– Пока ты кашляешь, я никуда не денусь.

Он подумал.

– Тогда я буду кашлять долго.

Сердце болезненно сжалось.

– Не смей, – сказала я хрипло. – Я очень злая лекарка.

Он чуть улыбнулся и ушёл с Астой.

Я осталась в кладовой, с ключом на ладони и странной тяжестью под рёбрами.

За стеной Волчий дом шумел, дышал, кашлял, спорил, жил.

А я вдруг поняла: место мне дали не для того, чтобы я стала свободной.

Место мне дали потому, что я стала нужной.

И в этом мире одно легко могли спутать с другим.