Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 23 страниц)

Глава 6. Волчий дом

Утром за мной пришла женщина с ключами.

Не стражник. Не Эйрик. Не рыжебородый, которому, кажется, очень хотелось довести начатое у бухты до конца.

Женщина.

Она открыла дверь пристройки так, будто не просто снимала засов, а проверяла, не разбежались ли стены за ночь без её разрешения. Крупная, широкоплечая, в тёмном шерстяном платье, с седыми прядями у висков и лицом человека, который давно не ждёт от мира хорошего поведения.

На поясе у неё висела связка ключей.

Они звякнули, когда она шагнула внутрь.

И почему-то этот звук показался мне важнее, чем ножи у мужчин.

Ключи значили власть. Не грубую, не воинскую. Домашнюю. Такую, без которой даже самый страшный ярл не найдёт чистой рубахи, сухой хлеб и место у огня.

Женщина осмотрела меня с головы до ног.

Не испуганно. Не брезгливо.

Практично.

Будто решала, к какой полке поставить треснувшую чашу: ещё можно пользоваться или уже выбросить.

– Вставай.

Голос низкий, сухой. Без злобы. Но спорить с ним хотелось меньше, чем с топором.

– Хальвдан? – спросила я, поднимаясь.

Ноги затекли после ночи на лавке. Запястья болели. Голова тоже. Но спросить надо было сразу.

Женщина чуть сузила глаза.

– Спит.

– Жар?

– Меньше.

Я выдохнула.

Она заметила. Конечно заметила.

– Не радуйся громко, ведьма. Дом ещё не решил, чем ты стала.

– А вы кто?

– Гудрун Бьярнадоттир.

Ключи снова звякнули.

– Здесь мной зовут Гудрун Ключница. Если будешь слушать, проживёшь дольше.

– А если не буду?

Она посмотрела на меня без всякого выражения.

– Тогда мне меньше работы.

Да. Определённо власть.

Меня вывели из пристройки. У двери стоял стражник, но теперь верёвку не держал. Она всё ещё была на запястье, короткая петля, больше напоминание, чем поводок. Приятного мало, но по сравнению с бухтой – почти свобода.

Почти.

Гудрун шла впереди. Я – за ней. Стражник – сзади.

Скаурдал просыпался. Между домами тянулся дым. Люди не спешили расходиться, когда видели меня. Наоборот – останавливались, смотрели. Кто-то молча. Кто-то шептал. Женщина с ведром прижала к себе ребёнка, будто я могла взглядом испортить ему кровь.

Я не смотрела на них.

Смотрела под ноги.

После услышанного ночью всё вокруг стало другим. Не просто чужим и опасным – лживым.

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Эти слова сидели во мне, как заноза под ногтем.

Кому сказать? Эйрику?

И что дальше?

“Здравствуйте, ярл, меня тут все считают ведьмой, вы мне не верите, но я ночью через стену услышала, что кто-то хотел ослабить вашего сына. Нет, лиц я не видела. Нет, имён не знаю. Да, возможно, это опять голоса в голове чужого тела”.

Отличный план. Почти самоубийственный.

Пока у меня не было ни доказательств, ни союзников.

Только больной ребёнок, который принёс мне хлеб.

И фраза, от которой хотелось бежать к нему прямо сейчас и проверить, дышит ли.

Гудрун привела меня к большому дому.

Днём он выглядел ещё тяжелее. Закопчённые брёвна, широкая дверь, шкуры у входа, низкая крыша, из которой тянулся дым. У порога лежал огромный пёс – серый, с чёрной мордой и такими глазами, будто он уже решил, какая часть меня будет вкуснее.

Я остановилась.

Пёс поднял голову.

Стражник сзади тихо хмыкнул.

– Боишься Сколля?

– Я уважаю большие зубы.

Гудрун впервые почти улыбнулась. Почти.

– Умнее, чем выглядишь.

Сколль встал, подошёл, обнюхал край моего платья, мою связанную руку, задержался у запястья. Я не двигалась. В таких случаях лучше не дёргаться. Ни с собаками, ни с людьми.

Пёс тихо фыркнул и отошёл.

– Жить будешь, – сказала Гудрун.

– Это он решил?

– Иногда он решает быстрее людей.

Мы вошли.

Дым снова ударил в горло. Я моргнула, сдерживая кашель. Вчера ночью дом был полон страха, криков и жара. Днём он оказался ещё теснее. На балках висели связки сушёной рыбы, травы, ремни, какие-то шкуры. У стен стояли лавки, на них сидели женщины с пряжей, дети, старики, воины. В центре горел очаг. В воздухе смешались запахи кислого молока, шерсти, дыма, пота, пива и вчерашней болезни.

Как здесь вообще кто-то выздоравливает?

Хальвдан лежал у дальнего очага, но уже не под горой мехов. Я отметила это сразу и внутренне сказала Торе спасибо. Или Гудрун. Или тому, у кого хватило здравого смысла.

Мальчик спал. Бледный, с влажными волосами, но дышал. Хрипло. Ровно.

Я едва не пошла к нему.

Гудрун перехватила мой взгляд.

– Потом.

– Мне надо проверить.

– Потом, сказала.

– Если у него снова…

– Если у него снова станет плохо, тебя позовут. А пока ты узнаешь правила.

Я сжала зубы.

– Прекрасно. Обожаю правила перед медицинским осмотром.

– Что?

– Ничего.

Гудрун подвела меня к небольшому углу у хозяйственной стороны дома. Не совсем рядом с рабами, но и далеко не у почётного места. Там лежала узкая шкура, стояла низкая лавка и деревянная чаша. Над головой висели мешки с чем-то сушёным.

– Здесь будешь спать.

Я посмотрела на угол.

– В доме?

– Ярл сказал держать тебя близко к мальчику.

– Как лекарку?

– Как опасность, которая может понадобиться.

Честно. Обидно, но честно.

Гудрун встала передо мной, уперев руки в бока.

– Слушай внимательно, Лив.

– Вара.

Она даже не моргнула.

– Здесь тебя знают как Лив. Если хочешь новое имя – сначала проживи достаточно долго, чтобы люди устали от старого.

Я промолчала.

Трудно спорить с тем, что звучит как приговор и совет одновременно.

– Первое. Одна по дому не ходишь. Второе. К припасам не подходишь. Третье. С детьми не говоришь без разрешения. Особенно с Хальвданом. Четвёртое. Женщинам у очага не приказываешь. Пятое. С Торой споришь только тогда, когда мальчик снова начнёт синеть.

– А если Тора захочет дать ему тот отвар?

– Скажешь мне.

– А если вас рядом не будет?

Гудрун наклонилась чуть ближе.

– Значит, молись тем богам, которым ты не веришь, чтобы я была рядом.

Я посмотрела на неё.

– Вы верите, что я ведьма?

– Я верю, что Хальвдан дышит.

Ответ был неожиданным.

Не тёплым. Не дружеским.

Но в этом доме, кажется, даже это считалось подарком.

– Тогда мне нужна вода, – сказала я.

– Тебе уже давали.

– Не мне. Ему. И всем, кто к нему подходит.

Гудрун нахмурилась.

– Говори прямо.

– Воду для Хальвдана надо кипятить. Каждый раз. Чашу мыть. Руки мыть. Ткань менять. Не брать грязные тряпки с пола, не вытирать ими ему рот, не поить из общей чаши.

Рядом кто-то фыркнул.

Я повернула голову.

У очага сидели две женщины, одна молодая, другая постарше. Обе смотрели на меня с одинаковым выражением: ну вот, ведьма проснулась и начала командовать.

– Воду кипятят для похлёбки, – сказала старшая. – Не для питья.

– Теперь будете и для питья.

Молодая прыснула.

– Слышали? Ведьма учит воду пить.

– Не ведьма, – сказала я. – Лекарка.

– Лекарка, которая не знает, что чистая вода из ручья лучше мёртвой из котла?

Я выдохнула.

Вот оно.

Началось.

– Вода из ручья может быть грязной.

– Она прозрачная.

– Прозрачная не значит чистая.

– А кипячёная значит?

– Больше шансов.

Женщины переглянулись. Где-то за спиной тихо засмеялись.

Я почувствовала, как к лицу приливает кровь. Не от стыда – от усталости. От бессилия. Я могла объяснить про микробы, бактерии, кишечные инфекции, обезвоживание, заражение. Могла бы, если бы они знали хоть половину слов. Но для них это всё звучало бы как заклинания.

Тора появилась бесшумно.

Старая, сухая, с мешочком трав на поясе. Она остановилась у Хальвдана, поправила ткань у его горла, потом посмотрела на меня.

– Теперь она будет варить воду, Гудрун. Потом воздух. Потом, может, прикажет огонь остудить.

Женщины снова засмеялись.

Я улыбнулась. Плохо, криво.

– Огонь не надо. А вот руки помыть перед тем, как трогать больного, было бы неплохо.

Тора прищурилась.

– Мои руки принимали детей, когда тебя ещё не было.

– И сколько из них умерло от жара после родов?

Смех оборвался.

Вот это было лишнее.

Я поняла сразу.

Лицо Торы стало жёстким, как высохшая кожа.

Гудрун шагнула между нами.

– Хватит.

Я сжала губы.

Да. Хватит. Я не в больнице. Здесь нельзя побеждать спором, унизив того, кто десятилетиями был нужен людям. Особенно если потом мне всё равно понадобится её помощь.

– Простите, – сказала я через силу.

Тора молчала.

Гудрун посмотрела на меня внимательнее.

– За что?

– За резкость. Не за воду.

Старая ключница хмыкнула.

– Умная ведьма опаснее глупой.

– Я всё ещё не ведьма.

– Тогда не заставляй дом доказывать обратное.

Она повернулась к женщинам у очага.

– Воду для мальчика кипятить.

Старшая женщина вскинулась:

– Гудрун!

– Я сказала.

– Но…

– Если после этого он умрёт, виновата будет ведьма. Если вы не сделаете, что сказано, и он умрёт, виноваты будете вы.

Аргумент был мерзкий.

И рабочий.

Женщина побледнела и поднялась.

Я посмотрела на Гудрун. Та даже не повернулась.

– Спасибо.

– Не благодари. Я не тебе помогаю.

– Знаю.

– Хорошо, если знаешь.

Мне позволили подойти к Хальвдану только после того, как Гудрун сама проверила, не мешаю ли я никому у очага. Стражник встал в двух шагах. Тора – с другой стороны ложа. Просто чудесно. Лечебный процесс под наблюдением комиссии по ведьмовству.

Хальвдан спал неглубоко. Когда я коснулась его лба, он чуть нахмурился, но не проснулся.

Жар ниже. Кожа уже не такая сухая. Дыхание тяжёлое, но без ночного свиста. Кашель плохой, грудной, но пока терпимо.

– Воду пил? – спросила я.

Тора молчала.

Гудрун ответила:

– Два раза. Плевался.

– Пусть плюётся. Главное – пьёт.

Я поправила подложенную под плечи ткань.

– Так лучше. Не класть ровно.

– Мы не слепые, – буркнула Тора.

– Я заметила.

На этот раз я удержала язык за зубами и не добавила ничего лишнего.

Хальвдан открыл глаза.

Мутные, сонные. Но узнающие.

– Вара?

В доме снова стало слишком тихо.

Не Лив.

Вара.

Я почувствовала на себе взгляд Эйрика раньше, чем увидела его. Он стоял у входа в дальнюю часть дома. Когда пришёл – не слышала.

Хальвдан попытался подняться.

Я удержала его ладонью.

– Лежать.

– Я лежу.

– Ты пытаешься встать глазами.

Он моргнул. Потом, кажется, понял и чуть улыбнулся.

– Воду, – сказала я.

Гудрун подала чашу. Вода была тёплой. Кипячёной. Я почти растрогалась.

– Маленькими глотками.

Хальвдан поморщился, но пил. Послушно. Серьёзно. Как воин, выполняющий неприятный приказ.

– Молодец, – сказала я.

Он насупился.

– Я не маленький.

– Я помню. Ты страшный северный воин, который умеет открывать засовы.

Гудрун резко посмотрела на меня.

Я осеклась.

Да. Не надо напоминать всем, что наследник вчера сбежал ко мне.

Эйрик подошёл ближе.

– Как он?

– Лучше. Но ему нужен покой. И вода. И меньше дыма.

– Дым в доме всегда, – сказал он.

– Значит, пусть лежит ближе к двери, когда нет сильного холода. Или хотя бы не прямо под дымом.

Тора фыркнула:

– Может, вынесем наследника в снег, раз лекарке дым не нравится?

Я посмотрела на Эйрика, не на неё.

– Я не спорю ради удовольствия. Ему трудно дышать. Дым делает хуже.

Он молчал.

Я уже ждала отказа. Или угрозы. Или привычного “осторожнее, Лив”.

Но Эйрик сказал:

– Гудрун, устроишь.

Гудрун кивнула.

Тора отвернулась так резко, что подвески на её поясе стукнули друг о друга.

По дому снова прошёл шёпот.

Я почувствовала, как меняют направление взгляды. Ещё вчера я была ведьмой у воды. Сегодня ярл приказал кипятить воду и менять место наследнику из-за моих слов.

Не доверие.

Нет.

Но начало опасного вопроса: а если она права?

После осмотра меня вернули в мой угол. Есть дали там же. Не за общим местом, не рядом с женщинами, не у огня. Отдельная деревянная миска с кашей, кусок рыбы и вода.

Миску поставила молодая женщина с веснушками не Аста – другая, светловолосая, круглолицая. Она старалась не касаться моих пальцев.

Я посмотрела на кашу.

Горячая.

Густая.

Настоящая еда.

– Спасибо, – сказала я.

Женщина вздрогнула, будто я прокляла её.

– Мне велели.

– Всё равно спасибо.

Она не ответила и ушла почти бегом.

Я ела медленно. Ложки не было, только деревянная щепка вроде ложки, неудобная и грубая. Каша пахла дымом. Рыба была солёная до слёз. Но после холодной лепёшки и ночи без сна это казалось почти пиром.

Почти.

Потому что сидела я отдельно.

Как заразная.

Как нечистая.

Как та, к кому можно прийти за спасением, но нельзя сесть рядом.

Я смотрела на людей у очага. Женщины пряли, переговаривались, дети дрались за кусок хлеба, старик чинил ремень, воин зевал, прислонившись к стене. Жизнь шла. Неловкая, грубая, дымная.

И в этой жизни мне не было места.

Пока.

Слово появилось само.

Пока.

Я доела кашу и поставила миску рядом.

В этот момент у очага вскрикнули.

Я подняла голову.

Та самая молодая женщина, что приносила мне еду, держала руку прижатой к груди. Между пальцами текла кровь. На полу валялся нож, рядом – рыба, которую она чистила.

Порез был глубокий. Не смертельный, но неприятный. Кровь шла быстро, тёмная, по ладони к запястью.

Я вскочила.

– Прижмите тканью!

Женщина отшатнулась.

– Не подходи!

– У тебя глубокий порез.

– Не трогай меня!

Я остановилась в двух шагах.

Люди повернулись. Тора тоже. Гудрун прищурилась.

– Дай посмотреть, – сказала я спокойнее. – Нужно промыть и перевязать.

Женщина замотала головой. Глаза у неё были круглые от ужаса.

– Лучше гной, чем ведьмин след.

Слова ударили резко.

Не потому что я не ждала.

А потому что в этот раз я уже знала: если она откажется, рука может воспалиться. Если воспалится – будет боль, жар, гной. Может, потеряет пальцы. Может, умрёт, если инфекция пойдёт дальше.

И все равно она боялась меня больше, чем этого.

Я медленно опустила руки.

В доме снова стало тихо.

А кровь капала на пол между нами.

Тёмная. Горячая. Живая.

И я поняла: Хальвдан был только началом.

Настоящая борьба за этот дом начнётся не у постели наследника.

А вот здесь – у очага, где люди скорее сгниют, чем поверят женщине, которую вчера хотели утопить.

Глава 7. Невидимая грязь

Девушку звали Сольвейг.

Я узнала это не сразу. Сначала она была просто той, кто порезал руку и смотрел на меня так, будто я сама вложила нож ей в ладонь. Потом Гудрун рявкнула:

– Сольвейг, перестань трясти рукой! Кровью весь пол зальёшь.

И имя прилипло.

Сольвейг была молодой, круглолицей, с мягкими светлыми волосами, выбившимися из-под платка. Вчера она принесла мне кашу и старалась не коснуться моих пальцев. Сегодня стояла у очага с зажатой ладонью, бледная, злая от страха и окружённая женщинами, которые наперебой советовали всё сразу.

– Паутины приложить.

– Жиром замазать.

– Пусть Тора траву даст.

– Не пускайте ведьму.

Последнее сказали тихо, но я услышала.

Я стояла в своём углу и смотрела на кровь.

Профессиональная часть меня уже оценила: порез глубокий, но не артерия. Если нормально промыть, прижать, перевязать чистым – жить будет, рука тоже, скорее всего. Если замазать грязью, жиром и страхом – через пару дней начнётся всё самое интересное. Покраснение, отёк, гной, жар. А потом они скажут, что это я сглазила.

Сольвейг заметила мой взгляд и прижала руку ещё сильнее.

– Не смотри!

– От того, что я не смотрю, кровь не остановится.

– Я сказала – не трогай!

– Пока и не трогаю.

Гудрун повернулась ко мне. Лицо у неё было недовольное, но не растерянное. Хорошее качество. Растерянность в таких местах хуже глупости.

– Что бы ты сделала?

Женщины зашумели.

Тора, сидевшая у Хальвдана, подняла голову.

– Не надо спрашивать девку о каждом порезе.

Я медленно вдохнула.

Не сорваться. Не унизить Тору. Не наорать на всех сразу.

Очень сложный день.

– Я бы промыла рану чистой водой, – сказала я. – Прижала тканью. Потом перевязала. И смотрела, чтобы не краснело вокруг.

– Она кровит, – сказала Гудрун.

– Поэтому сначала прижать.

– А трава?

– Потом. Если чистая.

Тора резко поднялась.

– Трава не бывает грязной, если её знают руки.

Я посмотрела на её пальцы. Сухие, узловатые, с тёмными пятнами от трав и дыма. Руки человека, который действительно много работал. Много спасал. И, возможно, много ошибался.

– Грязь бывает невидимой, – сказала я.

Вот это было зря.

Сразу.

Потому что дом замолчал так, будто я только что призналась в связи с подземными духами.

Сольвейг побледнела ещё сильнее.

– Невидимой?

– Очень маленькой.

– Силой? – спросила кто-то из женщин.

– Нет.

– Духом?

– Нет.

– Порчей?

– Да нет же!

Я провела рукой по лицу.

Терпение. Господи, дай терпение. Или топор, но лучше терпение.

– Смотрите. Если ножом резали рыбу, на нём остаётся… – я поискала слово, – гниль. Слизь. То, что глаз не всегда видит. Если это попадёт в рану, мясо может начать гнить.

Кто-то сдавленно охнул.

Тора прищурилась.

– Мясо гниёт, когда в нём сидит дурная кровь.

– Иногда дурная кровь появляется после грязного ножа.

– Ты называешь старое знание ложью?

– Я называю грязный нож грязным ножом.

Гудрун резко стукнула ключами по поясу.

– Хватит. Сольвейг, покажи руку Торе.

Сольвейг с облегчением повернулась к старой знахарке.

Вот и всё.

Я могла бы отступить. Сказать себе: не моя проблема. Она отказалась. Я предупредила. Свободный выбор, историческая эпоха, культурный контекст, всё такое.

Только я уже знала, как это бывает.

Сначала человек отказывается.

Потом становится хуже.

Потом родственники плачут и спрашивают, почему никто не настоял.

В моём мире тоже так было. Просто вместо Торы – соседка с советами из интернета. Вместо паутины – компресс с водкой. Вместо богов – “а моей бабушке помогало”.

Сольвейг тем временем села у очага. Тора развязала её ладонь, осмотрела порез и полезла в свой мешочек.

Я увидела, как она достала тёмную жирную мазь.

– Нет, – сказала я.

Очень тихо.

Но Гудрун услышала.

– Что?

– Если она сейчас замажет рану жиром, не промыв, будет хуже.

Тора даже не повернулась.

– Замолчи, девка.

Сольвейг всхлипнула.

Я шагнула вперёд. Стражник тут же сдвинулся, но не схватил. Уже прогресс.

– Гудрун, вы сами видели Хальвдана. Вы видели, что вода и чистая ткань помогли.

– Это был жар.

– Это тоже рана. Только меньше.

– Рана не дышит.

– Рана гниёт.

Гудрун смотрела на Сольвейг. На кровь. На Тору. На меня.

Дом ждал её решения.

И я вдруг поняла, насколько здесь всё держится не только на Эйрике. Мужчины могли решать на тинге, кого казнить. Но сейчас, у очага, решала Гудрун. Чья рука, чьё знание, чей порядок войдёт в быт.

Наконец она сказала:

– Воду.

Тора медленно повернулась.

– Ты отдаёшь её руку ведьме?

– Я отдаю её руку той, кто ночью удержала дыхание Хальвдана.

– А если рука сгниёт после её касания?

– Тогда я сама отведу её к воде.

Спасибо, конечно.

Сольвейг заплакала.

– Гудрун…

– Молчи и сиди. Ты мне ещё нужна с двумя руками.

Эта женщина умела утешать примерно как камень. Но странным образом работало.

Мне принесли воду. На этот раз я заставила поставить её на огонь. Ждать, пока закипит, было пыткой. Кровь уже почти остановилась сама, но края раны расходились неприятно. Сольвейг смотрела на меня так, будто я собираюсь отрезать ей кисть.

Я села перед ней на корточки.

– Будет больно.

Она вздрогнула.

– Зачем говоришь?

– Чтобы ты знала.

– Тора поёт, когда лечит.

– Я не умею петь.

– Ведьмы умеют.

– Значит, я плохая ведьма.

Сольвейг всхлипнула и вдруг коротко, нервно фыркнула. Сама испугалась этого звука.

Я взяла чистую ткань, насколько она могла быть чистой в этом доме, и вымыла руки в горячей воде. Люди зашептались сильнее.

Да, смотрите. Великая магия будущего: помыть руки перед раной.

– Держи её, – сказала я Гудрун.

– Я сама, – огрызнулась Сольвейг.

– Нет. Ты дёрнешься.

Гудрун встала за её спиной и положила тяжёлую ладонь ей на плечо.

Тора стояла рядом, мрачная, как зимний курган.

– Если испортишь руку, – сказала она мне, – я скажу первой.

– Не сомневаюсь.

Я промыла рану.

Сольвейг закричала.

Дом вздрогнул. Кто-то выругался. Кто-то зашептал молитву. Гудрун удержала девушку на месте, а я продолжала, хотя внутри всё сжималось от её боли.

– Дыши, – сказала я. – Смотри на меня. Не на руку. На меня.

– Больно!

– Знаю.

– Ты режешь!

– Нет. Вымываю.

– Зачем?!

– Чтобы рука осталась рукой.

Она пыталась вырваться. Гудрун держала. Я видела, как Тора напряглась, словно готова оттолкнуть меня в любой момент.

– Сольвейг, – сказала я резче. – Слушай. Если я хотела бы навредить, я бы отошла и дала твоей руке гнить. Поняла?

Она всхлипнула, но перестала дёргаться.

– Вот так. Ещё немного.

Рана была хуже, чем показалось сначала. Не смертельно, но глубоко. Шить нечем – точнее, можно было бы, но не здесь, не сейчас, не при толпе, которая сочтёт иглу заклятием. Я прижала края, положила чистую ткань, туго перевязала.

– Пальцами пошевели.

– Что?

– Пальцами.

Она пошевелила. С трудом, но все пальцы слушались.

– Хорошо.

– Всё?

– Пока да.

– Пока?

Я подняла на неё взгляд.

– Если покраснеет вокруг, если станет горячо, если пойдёт гной или поднимется жар – сразу ко мне. Не ждать, не мазать чем попало, не петь над рукой три дня.

Тора щёлкнула языком.

– Ты не удержалась.

– Почти удержалась.

Сольвейг осторожно посмотрела на перевязанную ладонь. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в лице уже появилось нечто кроме ужаса.

– Она… не отвалится?

Кто-то из детей за лавкой прыснул.

Гудрун повернула голову, и ребёнок тут же спрятался.

– Если будешь слушать – нет, – сказала я.

– А если нет?

– Тогда Тора скажет, что я предупреждала плохо.

Сольвейг снова издала тот странный нервный смешок и тут же зажала рот здоровой рукой.

Тора смотрела на меня долго. Не с благодарностью. Конечно, нет. Но и не с прежним презрением.

– Рану надо вытягивать, – сказала она наконец.

– Потом. Если будет нужно. И только чистым.

– Ты любишь это слово.

– Оно спасает людей.

– Людей спасают боги.

– Тогда пусть боги не обижаются, если мы им немного поможем.

Тишина.

Гудрун закрыла глаза на одно мгновение.

– Ты не умеешь молчать, да?

– Учусь.

– Плохо.

Я опустила взгляд.

И тут заметила у входа Эйрика.

Он стоял в тени, как обычно появляясь так тихо, будто его приносил сам дым. Не знаю, сколько он видел. Может, только конец. Может, всё с самого крика.

Его взгляд скользнул по Сольвейг, по перевязке, по миске с водой, по моим мокрым рукам.

– Она будет жить? – спросил он.

Сольвейг испуганно выпрямилась.

Я не сразу поняла, что вопрос адресован мне.

– От пореза обычно живут.

– Обычно?

– Я не люблю обещать.

На лице Эйрика ничего не изменилось, но мне показалось, что он запомнил. Как запоминал всё.

– Гудрун.

– Да, ярл?

– Дать ей чистую ткань, если попросит для раненых.

По дому прошёл шёпот.

У меня внутри что-то осторожно дрогнуло.

Чистая ткань – это не свобода. Не доверие. Не признание.

Но это ресурс.

А ресурс в этом доме значил больше, чем доброе слово.

Гудрун кивнула.

– Дам, если не станет тратить на глупости.

– На глупости – это на людей? – не удержалась я.

Гудрун посмотрела так, что я сразу поняла: учусь молчать действительно плохо.

Эйрик тоже посмотрел.

– Ты быстро тратишь чужое терпение, Вара.

Имя.

Он сказал Вара.

Не Лив.

Слишком тихо. Без тепла. Но сказал.

Я застыла на вдохе.

Он уже отвернулся к Хальвдану. Мальчик проснулся от шума и смотрел на нас с ложа. Бледный, но живой. При виде меня он чуть поднял руку, совсем маленькое движение.

Я не помахала в ответ. Не при всех.

Просто кивнула.

Он понял.

К вечеру рана Сольвейг не распухла. Это ещё ничего не доказывало, но она уже перестала смотреть на перевязку как на проклятие. Когда я подошла проверить ткань, она не отдёрнула руку сразу.

Только спросила:

– Ты снова будешь мыть?

– Да.

– Больно будет?

– Меньше.

– Ты всегда говоришь правду?

Я задумалась.

– Когда это полезно.

– А когда не полезно?

– Тогда стараюсь молчать. Получается плохо.

Сольвейг хмыкнула. Тихо. Почти по-дружески, но нет. До дружбы было далеко. Просто страх на миг стал тоньше.

Я сменила повязку. Рана выглядела терпимо. Края чистые. Крови немного. Я специально работала медленно, чтобы женщины видели: никакой магии. Вода. Ткань. Руки. Терпение.

В этом и была проблема.

Магию боятся, но она хотя бы понятна: ведьма, духи, проклятие.

А чистые руки пугали иначе.

Они заставляли спросить: если так просто, почему раньше умирали?

Ночью мне впервые дали место чуть ближе к очагу. Не у самого огня. Не среди женщин. Но уже не в самом холодном углу.

Сольвейг сидела рядом с другими, перевязанную руку держала на коленях. Иногда поглядывала на меня. Тора сушила травы и делала вид, что меня не существует. Гудрун считала мешки с зерном. Хальвдан спал.

Я почти позволила себе выдохнуть.

Почти.

Потому что дверь открылась, и вошёл Хравн.

Дом сразу изменился. Разговоры стали тише. Кто-то опустил глаза. Даже огонь будто начал гореть ровнее, осторожнее.

Хравн прошёл к очагу. Его тёмный плащ был мокрым от тумана, костяные подвески тихо постукивали. Он посмотрел на Хальвдана, потом на Сольвейгину руку, потом на меня.

Улыбнулся едва заметно.

– Слышу, сегодня в доме снова случилось исцеление.

Никто не ответил.

– Боги щедры, когда хотят испытать людей.

Я молчала.

Гудрун тоже.

Хравн повернулся к Эйрику, который сидел в дальнем конце дома рядом с Бьёрном и двумя воинами.

– Ярл, женщина, которую вода ещё не проверила, уже касается твоего сына, твоих женщин и крови твоего дома.

Эйрик поднял взгляд.

– Говори прямо.

Хравн сложил руки перед собой.

– Если она останется здесь, люди должны знать, кого ты привёл под крышу. Лекарку, через которую боги дают жизнь. Или ведьму, которой они позволяют собирать долги.

В доме никто не двигался.

– На тинге, – продолжил Хравн мягко, – следует спросить волю богов. Пока страх не стал сильнее твоей власти.

Вот она.

Цена маленькой победы.

Я спасла одну руку – и получила тинг.

Эйрик молчал.

Гудрун сжала ключи на поясе.

Тора не смотрела на меня.

А я сидела у почти тёплого очага и вдруг очень ясно поняла: чем больше людей я буду спасать, тем быстрее меня снова поведут к воде.