Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 23 страниц)

Хакон вошёл следом.

Лицо его было жёстким.

– Нашли у малой воды, – сказал он. – Его бросили свои.

Эйрик не двинулся.

Никто не двинулся.

Асгейр открыл глаза.

Мутные, полные боли.

И всё равно нашёл меня взглядом.

– Лекарка, – прошептал он. – Спасёшь… врага?

В доме стало тихо.

Слишком тихо.

Я посмотрела на Эйрика.

На Хальвдана.

На Бьёрна.

На кровь Асгейра.

На свои руки, которые уже не различали, чья жизнь заслуживает больше.

И поняла: север ещё не закончил проверять, кто я.

Ведьма.

Лекарка.

Или человек, который не умеет дать умереть даже тому, кто этого заслужил.

Глава 41. Спасти врага

Асгейра положили на пол у очага.

Не на лавку.

Не на стол.

На пол.

И никто не возмутился.

Ещё вчера ему подали бы лучшее место, мёд, сухой плащ, мягкие слова. Его улыбке верили. Его голос слушали. Его считали братом ярла, возможной опорой дома, человеком, который умеет говорить так, что даже нож в его руке кажется украшением.

Теперь он лежал на досках, бледный, в крови, и люди смотрели на него так, как раньше смотрели на меня.

Не человек.

Угроза.

Плохой знак.

– Не трогать, – сказала я.

Меня не сразу услышали.

Все смотрели на Эйрика.

Эйрик стоял у очага, будто из него вынули кости и заменили железом. Хальвдан спал за моей спиной, Бьёрн хрипел на столе, Сколль лежал у лавки и тихо рычал даже во сне. Снаружи всё ещё гудела битва, но здесь, в доме, стало тише, чем у воды перед казнью.

– Вара, – сказал Хакон. – Он предатель.

– Я заметила.

– Он пытался убить наследника.

– И это тоже.

– Тогда зачем ты идёшь к нему?

Я посмотрела на Асгейра.

Он был в сознании. Едва. Но слышал.

Кровь текла из раны под рёбрами, пропитывала его пояс, собиралась тёмным пятном на полу. Лицо серое, губы сухие. На виске ссадина. На груди – серебряная застёжка с волчьей головой, зажатая так крепко, будто он всё ещё хотел доказать: он из этого рода.

– Потому что он ещё дышит, – сказала я.

Хакон усмехнулся без радости.

– Твоя милость может стоить дому жизни.

– Это не милость. Это работа.

– Работа лечить врагов?

– Работа не быть палачом, когда у меня в руках повязка.

Я опустилась рядом с Асгейром.

Эйрик сделал шаг.

Остановился.

Я почувствовала это спиной.

Он хотел запретить. Хотел сказать “нет”. Хотел забрать у меня этот выбор, потому что так проще. Так безопаснее. Так понятнее для всех: предатель умирает, дом получает кровь за кровь.

Но он молчал.

Я подняла глаза.

– Вы хотите, чтобы я его не трогала?

Люди вокруг затаили дыхание.

Эйрик смотрел на брата.

Потом на меня.

– Я хочу убить его, – сказал он.

Честно.

Тихо.

Так тихо, что от этого стало страшнее.

Асгейр едва заметно улыбнулся.

– Всегда… хотел… просто ждал повода?

Эйрик не двинулся.

Я прижала ткань к ране Асгейра. Он дёрнулся, зашипел от боли.

– Молчать. Умирающим сарказм противопоказан.

Он повернул ко мне мутные глаза.

– Ты… спасёшь меня?

– Если не будешь мешать.

– Даже после Хальвдана?

Рука у меня на миг стала тяжелее.

Перед глазами вспыхнул мальчик на снегу. Нож у горла. Синие губы. “Дядя сказал…”

Я наклонилась ближе к Асгейру.

– Я не спасаю тебя потому, что ты достоин. Я спасаю тебя потому, что я – не ты.

Он перестал улыбаться.

Хорошо.

Хоть какая-то польза от честности.

– Ткань, – сказала я. – Чистую. Воду. Свет ближе. Тора, сюда.

Тора подошла, но лицо у неё было такое, будто она собиралась плевать в рану вместо промывания.

– Ты уверена?

– Нет.

– Тогда хорошо. Уверенные лекарки хуже пьяных воинов.

– Подбодрила.

– Всегда рада.

Гудрун принесла воду. Молча. Поставила рядом. Потом посмотрела на Асгейра так, что я удивилась, почему он не умер сразу от её взгляда.

– Если выживет, – сказала она, – я сама найду верёвку покрепче.

– Сначала пусть выживет.

– Это не отменяет верёвку.

– Я и не спорю.

Ингрид встала у двери.

Не рядом с Хаконом.

Сама.

– Я буду смотреть, кто входит.

– Спасибо, – сказала я.

Она кивнула.

– Не за него.

– Понимаю.

Асгейр слабо рассмеялся и тут же закашлялся. Кровь выступила у него на губах.

Плохо.

Очень плохо.

Я разрезала одежду вокруг раны.

Удар под ребром, ближе к боку. Лезвие вошло косо. Если задело лёгкое – будет хрип, кровь изо рта. Есть кровь, но немного. Может, от кашля. Может, хуже. Рана глубокая, края рваные. Кровь идёт не фонтаном, но упорно.

– Чем ударили?

Асгейр закрыл глаза.

– Ножом.

– Спасибо, капитан очевидность. Кто?

Он не ответил.

Я надавила сильнее.

Он застонал.

– Кто?

– Свои.

В доме стало тише.

Свейн, стоявший у двери с перевязанным плечом, тихо сказал:

– Хорошая награда за новый ярлский плащ.

Асгейр открыл глаза.

– Я хотел… удержать дом.

Эйрик сделал шаг ближе.

– Похитив моего сына?

– Убрать наследника… не значит убить.

Хальвдан во сне тихо всхлипнул.

Я резко обернулась. Аста уже была рядом с мальчиком, положила руку ему на плечо.

– Спит, – сказала она. – Просто сон.

Я снова повернулась к Асгейру.

– Ещё одно слово о том, как удобно было “убрать” ребёнка, и я забуду, как держать руки ровно.

Он посмотрел на меня.

Впервые – почти без маски.

– Ты привязала их к себе, ведьма.

– Нет. Я просто не давала им умирать. Путаете с политикой.

– Это и есть политика.

– Только для людей, которым больше нечем любить.

Он зажмурился.

Не от боли, кажется.

Или не только.

Я промыла рану. Асгейр выгнулся, но не закричал. Гордый даже на полу. Какая бесполезная роскошь.

– Держите его, – сказала я.

Эйрик сам опустился рядом и прижал плечи брата к доскам.

Асгейр открыл глаза.

Они встретились.

Два брата.

Один с мечом у колена.

Другой с кровью на губах.

– Всегда хотел видеть меня под собой? – прошептал Асгейр.

Эйрик наклонился ближе.

– Я хотел видеть тебя рядом.

Вот это ударило сильнее любого кулака.

Асгейр отвернулся.

Я работала дальше.

Рана была глубокой, но не безнадёжной. Промыть. Убрать грязь. Давление. Сшить края там, где можно. Оставить место для выхода грязи – насколько я могла это сделать без нормального понимания местной микрофлоры, которую уже ненавидела как личного врага. Мёд по краям. Чистая повязка. Молиться, чтобы не началась лихорадка. И чтобы он не умер от внутреннего кровотечения за следующие часы.

– Он выживет? – спросил Хакон.

– Сегодня все очень любят этот вопрос.

– Ответь.

– Может.

– Этого мало.

– Удивительно, но тело предателя не слушается политических требований.

Свейн хмыкнул.

Хакон промолчал.

Умный человек. Иногда.

Асгейр вдруг схватил меня за запястье.

Сильно для почти умирающего.

– Не дай… Хравну говорить с людьми.

Эйрик наклонился.

– Что ты сказал?

Асгейр смотрел на меня, не на него.

– Он не… за меня.

– Кто? Хравн?

– Хравн… за себя. Всегда. Я думал… использую его страх. Он думал… использует мою кровь.

Эйрик сжал плечо Асгейра чуть сильнее.

– Говори ясно.

Асгейр усмехнулся, но улыбка вышла кривой.

– Ты всегда требовал ясного, брат. Поэтому люди врали тебе красиво.

Я прижала ткань к ране.

– Асгейр. Если хочешь успеть испортить всем жизнь окончательно, говори без загадок.

Он тяжело вдохнул.

– Рагнар не пришёл только за фьордом. Ему обещали ворота. Зерно. Мальчика. И ведьму.

У меня похолодели пальцы.

– Меня?

– Женщину… без рода. Ту, что пришла, когда волчья кровь начала гаснуть. Хравн говорил… пророчество можно продать тому, кто не боится старых богов.

Тора побледнела.

Гудрун перекрестилась бы, если бы была из моего мира. Здесь она просто сильнее сжала ключи.

– Хравн хотел отдать Вару Рагнару? – спросил Эйрик.

Асгейр закрыл глаза.

– Или сжечь. Если не удастся отдать. Ему всё равно. Главное – чтобы она не осталась у твоего очага.

Я почувствовала, как дом вокруг меня снова стал опасным.

Не так, как раньше.

Не “ведьма, топить”.

Теперь хуже.

Пророчество.

Женщина без рода.

Та, что приносит смерть старому дому и жизнь новому.

Я ненавидела эти слова. Они делали из меня не человека, а вещь ещё сильнее, чем ключи, засовы и приказы.

Эйрик тихо сказал:

– Почему ты согласился?

Асгейр открыл глаза.

– Потому что ты ослаб.

– Из-за Вары?

– Из-за вины. Из-за Рагнхильд. Из-за мальчика. Ты держал дом так, будто всё в нём могло умереть, если ты моргнёшь. Люди боялись тебя. Потом начали бояться за тебя. Это хуже.

– И ты решил помочь, отдав моего сына врагам?

– Я решил забрать власть до того, как дом рухнет.

– Ты сам поджёг стены.

Асгейр молчал.

Вот это молчание было ответом.

Я закончила шов и завязала повязку туже. Он застонал.

– Радуйся, – сказала я. – Если больно, значит, пока жив.

– Ты… всё равно злая.

– А вы всё равно предатель. Все при своих.

Он закрыл глаза.

Я подумала, что он потерял сознание, но он вдруг сказал:

– Орм не один в доме.

Все замерли.

– Что значит? – спросил Эйрик.

– Хравн… оставил двоих у старого хода. Если меня принесут… если я заговорю… они должны взять то, что успеют.

Я резко повернулась к Хальвдану.

Аста сразу сказала:

– Он здесь. Я рядом.

Ингрид уже пошла к двери.

– Я проверю детей.

– Не одна, – сказал Хакон.

Она даже не посмотрела на него.

– Тогда идите рядом и будьте полезны.

Хакон пошёл.

Вот так просто.

Мир действительно менялся странными кусками.

Гудрун рявкнула женщинам у стены:

– Все дети – к середине дома. Старики тоже. Кто может держать нож – держит. Кто не может – держит чашу с кипятком.

– Это тоже оружие? – спросила Руна.

– Сегодня всё оружие, – ответила Гудрун.

Асгейр снова закашлялся.

Я удержала его на боку, чтобы он не захлебнулся. Крови было немного. Дышит. Плохо, но дышит.

– Руна, свет. Не туда, сюда.

Девочка подбежала.

Посмотрела на Асгейра.

– Он хотел убить Хальвдана.

– Да.

– А ты его лечишь.

– Да.

– Почему?

Я хотела ответить красиво.

Не вышло.

– Потому что если я начну выбирать, кому можно жить по моей злости, я больше не лекарка.

Руна долго смотрела на меня.

Потом кивнула.

Может, не поняла.

Может, поняла больше, чем взрослые.

Эйрик услышал.

Я знала, потому что он перестал дышать на миг.

Потом сказал:

– Асгейр будет под стражей. Если выживет – ответит на тинге.

Асгейр еле усмехнулся.

– Тинг… любит живых предателей. Мёртвые удобнее.

– Тогда не будь удобным, – сказала я.

Он посмотрел на меня.

– Ты правда хочешь, чтобы я жил?

Я затянула узел на повязке.

Он скривился.

– Я хочу, чтобы Хальвдан услышал, как ты скажешь правду. При всех. Чтобы он знал: не он слабый, не его отец слепой, не Рагнхильд умерла от судьбы и не Лив была ведьмой. А ты – просто предал.

Асгейр закрыл глаза.

– Просто, – прошептал он. – Ты говоришь так, будто предательство – простое.

– Нет. Просто грязное.

Он замолчал.

Снаружи снова ударили мечи. Ближе. Потом крик. Потом рог – наш, короткий, резкий.

Свейн распахнул дверь.

– У старого хода двое. Одного взяли. Второй ушёл к складу.

– За детьми? – спросила я.

– Или за Хравном.

Эйрик поднялся.

– Где Хравн?

Гудрун повернулась к воинам у стены.

Те переглянулись.

Вот это было плохо.

Очень плохо.

– Где Хравн? – повторил Эйрик.

Один из воинов побледнел.

– Он был связан у дальней кладовой. После Орма… мы думали…

– Что думали?

– Он исчез.

Тишина.

Даже Асгейр открыл глаза.

– Я же сказал, – прошептал он. – Он за себя.

Эйрик схватил меч.

Бьёрн попытался подняться.

– Лежать! – заорали мы с Торой одновременно.

Бьёрн рухнул обратно, ругаясь.

Эйрик посмотрел на меня.

– Останься здесь.

И тут же добавил:

– Пожалуйста.

Я устала так сильно, что почти не почувствовала удивления.

Почти.

– Я и так никуда не дойду быстро, – сказала я. – Но если Хравн придёт сюда…

– Не дойдёт.

– Вы обещали не обещать того, что не контролируете.

Он кивнул.

– Тогда скажу иначе. Я сделаю всё, чтобы он не дошёл.

Вот это было честно.

И страшно.

Он вышел.

С ним Свейн, Коль, двое воинов Хакона.

Дом снова стал моим.

На полу лежал Асгейр. На столе – Бьёрн. На лавке – Хальвдан. У двери – Ингрид и Хакон. У очага – Гудрун с ключами, Аста с ножом, Руна со светом, Тора с чашей горького отвара.

И где-то в темноте ходил Хравн.

Человек, который больше не имел толпы, но всё ещё имел язык, ножи и страх.

Асгейр вдруг тихо сказал:

– Вара.

– Что?

– Я не хотел, чтобы мальчик умер.

Я посмотрела на него.

Он был бледен, слаб, почти раздавлен болью. И всё равно пытался оставить себе хоть кусок оправдания.

– Но был готов, если понадобится.

Он молчал.

– Вот поэтому вы хуже Орма, – сказала я. – Он хотя бы знает, что держит нож. А вы называете нож необходимостью.

Асгейр закрыл глаза.

На этот раз, кажется, от стыда.

Или от потери крови.

Не знаю, что редче.

У задней стены раздался грохот.

Не дверь.

Что-то упало.

Гудрун сразу повернулась.

– Склад.

Снаружи кто-то закричал.

Потом второй голос:

– Огонь у старого хода!

Я вскочила слишком быстро. Мир качнулся. Ингрид подхватила меня под локоть.

– Не геройствуй.

– Поздно для профилактики.

Через щель у двери потянуло дымом.

Опять.

Горьким.

Смоляным.

Хравн не шёл к нам с ножом.

Он снова выбрал огонь.

Тора вдруг побледнела так, что стала старше на двадцать лет.

– Береста.

Гудрун выругалась.

Красная ткань и письмо Рагнхильд были спрятаны под её сундуком.

В части дома, куда теперь тянуло дымом.

Я посмотрела на Асгейра.

Он лежал, едва живой.

На Хальвдана.

Он спал.

На Бьёрна.

Он дышал.

На дым.

На дверь.

На прошлое Лив и Рагнхильд, которое снова пытались сжечь.

И поняла: север никогда не даёт выбирать между хорошим и плохим.

Только между двумя ранами.

– Руна, – сказала я. – Сидишь у Хальвдана и не отходишь.

– Но…

– Это приказ лекарки.

Она кивнула.

Гудрун уже шла к дыму.

– Я с тобой, – сказала я.

– Ты еле стоишь.

– Зато знаю, что нельзя хватать старую бересту мокрыми руками.

Гудрун посмотрела на меня.

И впервые не стала спорить.

Мы побежали к задней части дома.

За спиной Асгейр хрипло прошептал:

– Он сожжёт не письмо.

Я остановилась.

– Что?

Асгейр открыл глаза.

В них был ужас.

– Хравн знает про курган. Он сожжёт путь.

У меня похолодело всё внутри.

Курган.

Путь домой.

Пророчество.

Женщина без рода.

За дверью снова крикнули:

– Огонь!

И в этот раз дым пах не складом.

Он пах старой землёй, смолой и чем-то горьким, как память Лив.

Глава 42. Цена предательства

Дым тянулся из задней части дома.

Не густой, не чёрный, как от склада.

Тоньше.

Хитрее.

Так дымит не большой пожар, а что-то спрятанное: сухая смола, старые тряпки, дерево, которое подожгли не ради пламени, а ради того, чтобы все побежали не туда.

Гудрун шла первой.

Не бежала. Именно шла – быстро, тяжело, с ключами у пояса и лицом женщины, которая уже мысленно посчитала, сколько всего в её доме сегодня пытались сжечь.

Я шла за ней и старалась не кашлять.

Получалось плохо.

Каждый вдох резал горло. Рука под повязкой пульсировала. Ноги были ватные. Голова странно плавала, будто я опять стояла у ледяной воды в первый день и пыталась доказать миру, что меня не надо топить.

Очень смешно, Вара.

Теперь тебя не топят.

Теперь тебя жарят, режут, таскают по снегу и проверяют на моральную пригодность.

Прогресс очевиден.

– Медленнее, – бросила Гудрун через плечо.

– Вы сейчас заботитесь или оскорбляете?

– Если упадёшь, я тебя не понесу.

– Значит, заботитесь.

Она не ответила.

У старого хода дым валил из маленькой кладовой, где раньше хранили битые чаши, старые верёвки и всё то, что выбросить жалко, а смотреть противно. Дверь была приоткрыта. Изнутри тлела куча шерсти и сухих щепок.

Не пожар.

Приманка.

Гудрун поняла это в ту же секунду.

– Не сюда.

– Береста?

Она рванулась к своей комнате.

Я – за ней.

Сундук стоял на месте. Железный, тяжёлый, с замком, который, кажется, мог пережить несколько ярлов и одну малую войну. Гудрун сдёрнула ключ, открыла крышку и вытащила свёрток.

Красная ткань.

Доска с берестой.

Целые.

Я выдохнула так резко, что закашлялась.

– Жива? – спросила Гудрун.

– Я или береста?

– Обе раздражаете одинаково.

– Тогда да.

Из коридора донёсся крик.

– У курганной тропы огонь!

Мы с Гудрун посмотрели друг на друга.

Асгейр был прав.

Хравн не шёл за письмом.

Он шёл туда, где всё началось.

К кургану.

К Лив.

К старой вёльве.

К тому месту, где север уже однажды шепнул мне, что я не просто проснулась в чужом теле.

– Ты не пойдёшь, – сказала Гудрун.

– Пойду.

– Ты еле стоишь.

– Зато очень упрямо.

– Вара.

Я взяла у неё доску с берестой и сунула обратно в сундук.

– Это спрячьте. Красную ткань тоже. Если я не вернусь…

– Не начинай.

– Если я не вернусь, отдайте Эйрику. Или Хальвдану, когда вырастет. Или Руне, она всех переживёт из чистого упрямства.

Гудрун смотрела на меня так, будто хотела ударить.

Потом закрыла сундук.

– Я иду с тобой.

– Вы тоже еле стоите.

– Зато меня труднее унести.

Спорить было некогда.

У выхода нас перехватила Сигрун.

На щеке кровь, волосы в беспорядке, нож в руке, лицо такое, что я даже Хравну не пожелала бы встретить её в тёмном проходе.

– К кургану? – спросила она.

– Да.

– Я знаю короткий путь.

– Конечно знаете, – сказала я. – У нас сегодня все знают смертельно опасные короткие пути.

Она кивнула.

– Полезная привычка.

Мы вышли в снег.

Снаружи бой у фьорда стал глуше. Туман съедал звуки, оставляя только рога, отдельные крики и глухие удары щитов. Над малой водой дрожало красное зарево. Не пожар уже – факелы. Люди. Движение.

Но у курганной тропы тоже горело.

Низко.

Рвано.

Огонь полз по сухому хворосту, который кто-то заранее сложил у старых камней. Мох дымился. Древние деревянные столбики, почти сгнившие, трещали в огне. Камни стояли чёрные, мокрые от снега, но между ними плясали языки пламени.

Хравн был там.

Один.

На первый взгляд один.

В плаще, с распущенными волосами, с лицом, освещённым снизу так, что он действительно напоминал служителя каких-нибудь очень голодных богов.

В руке у него был факел.

– Поздно, – сказал он, когда увидел нас.

Сигрун шагнула вперёд.

– Для тебя – да.

Хравн даже не посмотрел на неё.

Его глаза были на мне.

– Женщина без рода всё равно пришла к камням.

Я остановилась.

Сердце билось слишком быстро. Не от ходьбы только. От этого места.

Курган узнавал меня.

Или тело Лив узнавало курган.

Под кожей тянуло, будто старый шрам вспомнил нож.

– Вы очень любите повторять чужие пророчества, – сказала я. – Своих мыслей нет?

– Пророчества не чужие. Они старше нас.

– Удобно. Мёртвые не могут возразить.

Хравн поднял факел.

– Мёртвые слишком долго говорили твоим ртом.

– Нет. Вы слишком долго говорили вместо них.

Гудрун встала рядом со мной.

Сигрун – чуть сбоку, чтобы видеть тропу.

Умная.

Слишком умная, чтобы верить, что Хравн пришёл один.

– Зачем жечь курган? – спросила Гудрун. – Камень не горит.

– Горит память, – ответил Хравн. – Горят тропы, по которым приходит скверна. Горят имена, которые нельзя возвращать.

– Лив? – спросила я.

Он улыбнулся.

– Лив была слабой. Она нашла то, что не должна была. Вместо того чтобы молчать, побежала к женщинам, которые боялись собственной тени.

Сигрун побледнела.

Не от страха.

От удара.

– Она доверяла мне, – сказала она.

– И ошиблась.

Сигрун шагнула бы к нему, но Гудрун удержала её рукой.

Хравн продолжил:

– Ты думаешь, вернула ей имя? Нет. Ты взяла её мёртвую плоть и наполнила чужим духом. Ты хуже ведьмы, Вара. Ведьма служит хотя бы этому миру. А ты – трещина между мирами.

Эти слова попали слишком точно.

Я сжала пальцы.

– Кто вам рассказал о пророчестве?

Хравн посмотрел на старые камни.

– Я слышал его от матери моей матери. Она была при смерти, когда сказала: когда волчья кровь начнёт гаснуть, придёт женщина без рода. Она принесёт смерть старому дому и жизнь новому.

– И вы решили, что лучше убить всех женщин без рода заранее?

– Я решил, что дом надо защитить.

– От Рагнхильд?

Его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

– Рагнхильд была южной кровью.

– Она была женой ярла.

– Она слушала чужих. Писала письма. Хотела отдать голос Волчьего дома на южный берег.

– Она хотела защитить сына.

– Она хотела ослабить власть богов в доме.

Вот оно.

Не безумие.

Не “зло ради зла”.

Власть.

Страх потерять место у очага, где каждое слово жреца становилось законом.

– А Лив? – спросила я. – Она тоже ослабляла богов?

– Лив была доказательством, которое слишком громко дышало.

Мне стало холодно.

Сигрун тихо выдохнула:

– Ты убил её?

Хравн посмотрел на неё.

– Нет. Люди сами привели её к воде. Я только дал им слова.

От этого стало хуже.

Иногда нож хотя бы честен.

Слова могут убивать так, что рука остаётся чистой.

– Хальвдан? – спросила я. – Его болезнь тоже была словами?

Хравн молчал.

– Горький корень? Чужая чаша? Чтобы мальчик ослаб? Чтобы Асгейр стал ближе к власти?

Он усмехнулся.

– Асгейр думал, что я служу его желанию. Молодые мужчины всегда думают, что старые страхи можно держать на поводке.

– А вы думали, что держите Асгейра.

– Я держал дом.

– Нет, – сказала Гудрун. – Ты держал горло дома и называл это заботой.

Хравн впервые посмотрел на неё по-настоящему.

– Ты, ключница, должна понимать. Иногда один рот надо закрыть, чтобы остальные пережили зиму.

– Я считаю зерно, не жизни.

– Ложь. Ты всю жизнь выбираешь, кому дать больше, кому меньше. Ты просто не называешь это жертвой.

Гудрун побледнела.

Хороший удар.

Подлый.

Но хороший.

Я встала между ними.

– Не слушайте.

– Почему? – тихо спросила Гудрун. – Он знает, куда бить.

– Потому что бьёт тем, что у вас болит. Это не значит, что он прав.

Хравн поднял факел выше.

– Посмотри на себя, Вара. Ты учишь их словам, которые сама не можешь выдержать. Ты спасла Асгейра – и теперь его люди режут твоих. Ты спасла врага – и дала ему ещё один вдох для лжи. Ты лечишь всех, потому что боишься выбрать. Это не милость. Это слабость.

Я хотела ответить сразу.

Не смогла.

Потому что внутри что-то дрогнуло.

Да.

Я боялась выбирать.

Боялась стать той, кто решает, кому можно жить. Боялась снова увидеть лицо ребёнка, которого не смогла спасти. Боялась, что однажды моя злость станет сильнее рук.

Хравн увидел.

Улыбнулся.

– Вот она. Правда.

– Нет, – сказала Сигрун.

Она вышла вперёд.

– Правда в том, что она спасла даже тех, кто не стоил её крови. А ты убивал тех, кто мешал твоему голосу.

Хравн резко повернулся к ней.

И в этот момент из-за камней вышел мужчина.

Не Орм.

Один из людей Хравна. С ножом.

Я заметила поздно.

Сигрун – нет.

Гудрун вскрикнула.

Мужчина бросился на Сигрун сбоку. Я рванулась, но тело не успело. Всё было слишком медленно и слишком быстро одновременно.

Сигрун развернулась, приняла удар на предплечье, нож скользнул по коже. Она ударила нападавшего коленом, потом рукоятью своего ножа в лицо. Тот пошатнулся.

Гудрун ударила его железным ключом по виску.

Звук был глухой.

Мужчина рухнул в снег.

Я уставилась на Гудрун.

Она посмотрела на ключ в руке.

– Всегда говорила, что железо полезно.

Я бы рассмеялась.

Если бы Хравн не побежал к кургану.

Он не уходил от нас.

Он рванул к самому старому камню, где огонь уже почти добрался до сухой полости под корнями. Там, под камнем, чернела щель. Я видела её раньше? Нет. Или Лив видела. Не знаю.

– Он что-то там прячет! – крикнула Сигрун.

Я побежала.

Вернее, попыталась.

Мир качнулся. Ноги не слушались. Горло горело. Но я всё равно двигалась.

Хравн опустил факел к щели.

– Если путь нельзя закрыть кровью, его закроет огонь!

Путь.

Слово ударило сильнее, чем дым.

Путь куда?

Домой?

К Лив?

К тому месту, откуда меня выдернуло?

Я бросилась к нему всем телом.

Не красиво.

Не героически.

Просто врезалась в бок старого жреца, и мы оба рухнули в снег у камня. Факел выпал, прокатился к корням. Огонь лизнул сухой мох.

Гудрун подбежала и накрыла факел мокрым плащом.

Дым ударил вверх.

Хравн схватил меня за горло.

Для старика он был сильным.

Или я была уже почти пустая.

– Ты не должна была прийти, – прошипел он. – Ни в этот дом. Ни в это тело. Ни к нему.

– К кому? – прохрипела я.

Он сжал сильнее.

Перед глазами поплыли красные пятна.

– К волку.

Эйрик.

Я ударила его по руке, но сил было мало. Слишком мало.

Потом Хравн вдруг дёрнулся.

Сзади к нему вцепилась Сигрун. Нож у его горла.

– Отпусти.

Он не отпустил.

Сигрун резанула.

Не глубоко.

Достаточно.

Кровь выступила на шее Хравна тонкой линией.

Он разжал пальцы.

Я отвалилась в снег, кашляя так, что казалось – лёгкие сейчас останутся на земле.

Гудрун опустилась рядом.

– Жива?

– Уже надоело отвечать на этот вопрос.

– Значит, да.

Хравна связали его же поясом.

Очень грубо.

Сигрун делала узлы. Молча. У неё на рукаве темнела кровь.

– Рука, – сказала я.

– Потом.

– Ненавижу это слово.

– А я начинаю понимать, почему ты всех бесишь.

Хравн на снегу вдруг рассмеялся.

Не громко.

Сухо.

– Вы думаете, победили? Рагнар уже у берега. Асгейр открыл ему путь. Хакон считает зерно. Эйрик считает мёртвых. А ты, Вара, считаешь вдохи. Никто из вас не видит, что дом уже стал новым. Старый умер.

– Тогда зачем вы всё ещё пытаетесь его сжечь? – спросила я.

Он замолчал.

И это было лучше ответа.

Гудрун подошла к старому камню.

Мох вокруг был обуглен. Сухие корни дымились. Под ними открылась щель – не глубокая, но ровная. Человек делал. Не природа.

Сигрун посветила факелом, который чудом не погас полностью.

Внутри лежала маленькая костяная пластина.

Почерневшая по краям.

С вырезанной руной.

И красной нитью, обмотанной вокруг.

У меня остановилось дыхание.

– Не трогай, – сказала Гудрун.

– Я знаю.

Но рука уже тянулась.

Не моя.

Тела.

Памяти Лив.

Я взяла пластину через край своей сухой ткани.

И мир провалился.

Не полностью.

Не как сон.

Как удар.

Снег.

Лив на коленях у кургана.

Рагнхильд шепчет: “Если она придёт – не бойся её”.

Лив плачет: “Кто?”

Голос старой женщины, не Рагнхильд, не Торы, другой, глубокий, будто из земли:

“Та, что будет помнить чужую смерть и всё равно лечить”.

Потом вода.

Лёд.

Чьи-то руки, которые не дают всплыть.

Голос Хравна:

“Боги приняли”.

И вдруг – свет.

Далёкий.

Тёплый.

Не от факела.

Не от очага.

Белый, ровный, как в больничном коридоре.

Запах дождя.

Асфальт.

Мамин голос в телефоне:

“Варя, перезвони мне”.

Я отдёрнула руку.

Пластина упала в снег.

– Вара! – крикнула Гудрун.

Я сидела на земле и не могла вдохнуть.

Не от дыма.

От того, что на миг мой мир оказался рядом.

Не воспоминанием.

Дверью.

Сигрун подняла пластину, уже через ткань.

– Что это?

Я смотрела на красную нить.

На руну.

На щель под камнем.

На Хравна, который тоже смотрел.

И впервые в его глазах был не страх потерять власть.

Страх того, что он не понял пророчество до конца.

– Это не путь, который он хотел сжечь, – сказала я хрипло.

Гудрун нахмурилась.

– А что?

– Ключ.

Слово вышло само.

И от него старый камень будто стал ближе.

Хравн зашептал что-то. Молитву? Проклятие? Неважно.

Снизу, от фьорда, донёсся новый рог.

Наш.

Короткий.

Потом второй.

Потом крик, который ветер донёс обрывком:

– Стена пала!

Гудрун резко повернулась.

– Малая вода.

Сигрун схватила Хравна за ворот.

– Вставай.

– Зачем? – спросил он с кривой улыбкой. – Тащить меня к суду, которого может не быть?

– Нет, – сказала я, поднимаясь с трудом. – Тащить вас к людям, которым вы обещали спасение через страх. Пусть посмотрят, как страх ходит связанным.

Хравн посмотрел на меня.

– Ты всё ещё думаешь, что можешь спасти этот дом?

Я посмотрела вниз.

Там, в тумане, Волчий дом снова кричал.

Там лежал Хальвдан.

Бьёрн.

Асгейр.

Арни.

Хельга.

Аста.

Руна.

Эйрик.

Все, кого я уже слишком хорошо знала по именам.

– Нет, – сказала я. – Я думаю, что могу успеть к раненым.

И пошла вниз.

Потому что ответы, ключи, пророчества и пути домой могли подождать ещё немного.

А кровь – нет.

У нижней тропы нас встретил Коль.

Он бежал, задыхаясь, с топором в руке и сажей на лице.

– Вара! Гудрун! Быстро!

– Что? – спросила я.

– Эйрик держит проход. Свейн ранен. Люди Хакона отходят. А Асгейр…

Он запнулся.

– Что Асгейр?

Коль посмотрел на связанного Хравна.

Потом на меня.

– Асгейр проснулся. Требует, чтобы его вынесли к берегу. Говорит, знает, как остановить Рагнара.

Я закрыла глаза.

Конечно.

Конечно, север не мог просто дать одному предателю лежать тихо.

– И что он хочет? – спросила Гудрун.

Коль сжал топор.

– Говорит, цена – его жизнь.

Я посмотрела на фьорд, где туман уже краснел от факелов.

Цена предательства.

Вот она.

Не только кровь тех, кого предали.

Иногда – поздний шанс предателя умереть не совсем зря.

Я сжала костяную пластину через ткань.

– Несите его, – сказала я.

Гудрун резко повернулась ко мне.

– Ты с ума сошла?

– Да. Но это уже никого не удивляет.

Снизу снова ударил рог.

Чужой.

Ближе.

Я пошла быстрее.

Потому что если Асгейр хотел купить правду своей жизнью, я должна была хотя бы проверить, не врёт ли он в последний раз.