Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц)

Глава 12. Чужая память

Ночью лечебная кладовая стала моей.

Не по-настоящему, конечно. За дверью сидел стражник. Ключ от кладовой я могла держать только внутри дома. Выйти за порог без разрешения всё ещё значило получить чей-нибудь тяжёлый взгляд, чужую руку на плече и напоминание, что я жива не потому, что свободна, а потому, что полезна.

Но впервые с ледяной бухты у меня было место, где никто не стоял над душой каждую секунду.

Почти никто.

Стены пахли травами, влажным деревом и дымом. На полках лежали свёртки ткани, миски, мешочки, нитки, костяные иглы, несколько ножей, которые я уже мысленно записала в список “непригодно для лечения, зато прекрасно для пыток”. У маленького очага медленно грелась вода. В углу стояла низкая лавка, на которой днём лежал Сигурд, ругался, потел и клялся, что ему уже лучше.

Рука у него пока не ухудшалась.

Хальвдан тоже дышал ровнее.

Сольвейг приходила на перевязку без криков.

Если забыть о Хравне, Асгейре, Орме, красной нити и перспективе тинга, день можно было бы назвать хорошим.

Я усмехнулась сама себе.

У меня явно снизились требования к хорошим дням.

Гудрун оставила мне корзину со старыми тряпками.

– Разбери. Что годится на повязки – отдельно. Что только на пол – отдельно. Что тронешь без спроса – руку откушу.

– Вы или Сколль?

– Я быстрее.

После этого она ушла, но перед дверью остановилась и добавила:

– И не лезь в травы Торы.

– Я просто посмотрю.

– Ты всё “просто” делаешь так, что потом весь дом кричит.

Спорить было бессмысленно.

Я дождалась, пока её шаги стихнут, и всё равно полезла в травы.

Не из вредности.

Ну, почти.

Мне нужно было понимать, что здесь есть. Чем можно промывать, чем обезболивать, чем травить, чем лечить, чем нельзя пользоваться вообще. Местные растения я знала плохо. В современном мире у меня были аптечки, ампулы, инструкции, дозировки, протоколы. Здесь – сушёные стебли, запахи, чужие названия и Тора, которая, если попросить объяснить, сначала съест меня взглядом, потом, возможно, скажет половину правды.

Я развязала один мешочек.

Мята. Или что-то похожее.

Другой – горькая кора.

Третий – трава с резким, почти лекарственным запахом. Я осторожно потерла лист между пальцами, понюхала и тут же отложила. Позже спрошу. Не у Торы – у Гудрун. Или у Асты, если она знает.

Аста.

После того как мне дали кладовую, она стала появляться чаще. Носила воду, ткань, иногда новости. Делала это так тихо, что стражники перестали на неё обращать внимание. В этом была её сила: быть невидимой там, где все остальные хотели казаться важными.

Я перебрала ткань. Потом чаши. Потом костяные иглы.

Одна из них лежала отдельно, в маленьком кожаном мешочке, который Гудрун, кажется, принесла вместе с вещами, отданными мне после переезда из пристройки. Я не сразу узнала его.

А потом пальцы сами замерли.

Мешочек Лив.

Тот самый.

Эйрик забрал его после допроса. Значит, вернул? Или Гудрун выпросила? Или просто не понял, что именно отдаёт?

Я медленно взяла мешочек в руки.

Кожа была мягкая, старая. На шнурке – узел, завязанный небрежно, но крепко. Внутри сухо шуршали травы. Я высыпала содержимое на ткань: несколько стеблей, камешек с руной, обрывок красной нити и костяная игла.

Тонкая, светлая, с вырезанным знаком у тупого конца.

Я уже видела её.

Или не я.

Лив.

Пальцы похолодели.

– Только без этого, – прошептала я. – Давай без обмороков, ладно?

Разумеется, тело не послушалось.

Стоило мне коснуться руны на игле, как кладовая дёрнулась, будто кто-то выдернул из мира нижнюю доску.

Дым исчез.

Травы исчезли.

Стены исчезли.

Остался снег.

Он летел в лицо мокрыми тяжёлыми хлопьями. Холод резал лёгкие. Я бежала, задыхаясь, прижимая к груди свёрток красной ткани. Нет – не я. Лив. Ноги скользили по камням. Подол путался. Волосы лезли в рот.

Позади хрустели шаги.

– Лив!

Мужской голос. Злой. Знакомый телу до дрожи.

– Стой, девка!

Рука вцепилась в волосы.

Боль вспыхнула в коже головы так резко, что я едва не закричала уже там, в кладовой. Но видение не отпускало.

Лив ударилась коленями о снег. Красная ткань выпала из рук. На ней – тёмные пятна, почти чёрные в ночи. Запах горький, тяжёлый, приторный. Такой запах бывает у трав, которые лечат в малой дозе и убивают в большой.

– Куда спрятала? – прошипел голос.

Я не видела лица. Только сапоги. Мокрую шерсть. Серебряное кольцо на руке, мелькнувшей у самого лица.

Лив попыталась схватить ткань.

Кто-то ударил её по затылку.

Мир качнулся.

Снег стал красным.

Потом – камень. Большой, тёмный, наполовину скрытый под корнями. Курган над фьордом. Ветер. Ворон на ветке. Чужие пальцы, судорожно роющие снег под камнем.

Лив прятала что-то.

Нет. Не ткань. Ткань уже забрали.

Что-то меньше. Твёрдое. Костяное. Или серебряное.

И шёпот, тонкий, как трещина во льду:

– Не верь тому, кто говорит от имени богов.

Я очнулась на полу.

Грудь сдавило так, будто я действительно бежала. Ладонь была прижата к горлу. В другой руке я сжимала костяную иглу так сильно, что её острый край впился в кожу.

Передо мной на коленях стояла Аста.

Глаза у неё были огромные.

– Вара…

Я попыталась ответить. Не смогла. Воздуха не хватало.

– Ты упала, – сказала она. – Я вошла, а ты… ты лежала. Глаза открытые, но будто не здесь.

Я медленно села. Пол качался. В ушах стучало.

– Сколько?

– Что?

– Сколько я так была?

– Несколько вдохов. Может, больше.

Она смотрела не на меня. На иглу в моей руке.

И боялась.

Не так, как боялись женщины у очага, когда называли меня ведьмой. Иначе. Личнее. Как человек, который уже видел, чем заканчиваются такие вещи.

– Что? – спросила я.

Аста отодвинулась на полшага.

– Так было у Лив.

Я замерла.

– Что именно?

– Она тоже падала. Иногда. После кургана. Или после трав Торы. Смотрела в пустое место, а потом говорила то, чего не могла знать.

Кладовая вдруг стала очень маленькой.

– Что она говорила?

Аста опустила глаза.

– Нельзя.

– Аста.

– Нельзя, Вара.

– Меня уже один раз вели топить. Слово “нельзя” теперь звучит слабо.

Она резко подняла голову.

– А меня могут продать. Или высечь. Или отдать Орму, если он скажет, что я слишком много слышала.

Имя Орма легло между нами, как нож.

Я выдохнула.

Слишком быстро. Опять слишком быстро. Я видела в ней помощницу, источник новостей, первую живую нитку в этом доме. И забывала, что она не свободна. Что за мои вопросы она может заплатить кожей.

– Прости, – сказала я.

Аста моргнула.

Кажется, не ожидала.

– Я не должна была давить.

– Свободные всегда давят. Даже когда говорят мягко.

– Я не свободная.

Она посмотрела на ключ у меня на поясе.

– Для них – уже больше, чем я.

Ответить было нечем.

Я медленно разжала пальцы. На ладони осталась тонкая красная полоска от иглы.

– Я видела снег, – сказала я. – Лив бежала. У неё была красная ткань. Кто-то гнался за ней. Потом курган. Камень. Она что-то спрятала.

Аста побледнела.

– Не говори так громко.

– Стены слушают?

– Здесь стены из дерева, но у них уши лучше, чем у людей.

Её собственная фраза, только теперь без насмешки.

Я посмотрела на дверь. Стражник снаружи не двигался. Или делал вид.

– Ты знаешь про красную ткань?

Аста молчала.

– Аста.

– Я слышала только обрывки.

– От кого?

– От женщин. От Сигрун. От Лив, когда она уже почти не спала.

Имя Сигрун я запомнила. Дочь Бьёрна. Вдова. Колючая. Пока мы почти не говорили.

– Что Лив сказала?

Аста присела ближе к очагу, будто тепло могло защитить от слов.

– Она была тихая. Всегда. Не как ты.

– Это я уже слышала.

– Нет. Ты не понимаешь. Лив могла целый день работать рядом и сказать три слова. Когда на неё кричали, она молчала. Когда Орм… – Аста запнулась. – Когда её били, тоже молчала.

Я сжала иглу в пальцах.

– Орм бил её?

Аста посмотрела в сторону двери.

– Я не видела.

– Но знаешь.

– Здесь многое знают не глазами.

Я заставила себя не задавать следующий вопрос. Не сейчас.

– Продолжай.

– Перед тем как её схватили, она изменилась. Стала ходить к кургану. Искала Сигрун. Спрашивала Тору про отвар, который давали Рагнхильд.

Рагнхильд.

Мёртвая жена Эйрика. Мать Хальвдана.

– Она говорила, что Рагнхильд умерла не от родов, – тихо сказала я.

Аста кивнула.

– Да.

Кладовая стала ещё холоднее.

За стеной кто-то засмеялся у очага. Жизнь дома продолжалась, как будто внутри маленькой комнаты мы не трогали пальцами старую смерть.

– Что именно она знала?

– Не знаю.

– Аста…

– Не знаю! – прошептала она резко. – Она сказала, что видела чашу. Что запах был не тот. Что Хальвдану тоже грозит беда, если она не успеет сказать ярлу.

У меня перед глазами снова вспыхнуло: красная ткань, тёмные пятна, горький запах.

– Она успела?

Аста горько усмехнулась.

– Если бы успела, её бы не повели к воде.

Я закрыла глаза.

Лив знала. Пыталась предупредить. Ей не поверили.

А теперь я сидела в её теле, с её лицом, её следами верёвок и её врагами. Я не просто попала в прошлое. Я попала в чей-то недоговорённый крик.

– Кто говорит от имени богов? – спросила я.

Аста застыла.

– Что?

– В видении. Голос сказал: “Не верь тому, кто говорит от имени богов”.

Она медленно отодвинулась.

– Не надо.

– Это Хравн?

– Не говори его имя здесь.

– Это Хравн? – повторила я.

Аста вскочила.

– Ты странная ведьма. Другие хотя бы проклинают. Ты заставляешь мыть чашки, споришь с ярлом и зовёшь смерть по имени, будто она тебе должна.

– Я не ведьма.

– Тогда не веди себя так, будто боги тебе не страшны.

Я тоже поднялась. Слишком резко – голова поплыла.

– Мне страшны не боги. Мне страшны люди, которые прячут убийства за их спинами.

Аста закрыла рот ладонью.

И именно в этот момент дверь открылась.

Мы обе повернулись.

На пороге стояла Тора.

Сухая, тёмная, с лицом, на котором не было ни удивления, ни злости. Только настороженность. Хуже – понимание.

Её взгляд скользнул по полу, по мешочку Лив, по костяной игле в моей руке, по побледневшей Асте.

– Выйди, девка, – сказала она.

Аста не двинулась.

Тора повернула к ней голову.

– Я сказала – выйди.

Аста бросила на меня быстрый взгляд и выскользнула за дверь.

Мы остались вдвоём.

Тора вошла медленно, закрыла дверь и подошла к полке с травами. Поставила на неё маленький мешочек, который держала в руке.

– Гудрун сказала, ты лезла в мои травы.

– Я смотрела.

– Ты всегда называешь воровство учёбой?

– Только когда собираюсь вернуть.

Она посмотрела на иглу.

– Это не трава.

Я сжала её в пальцах.

– Это Лив.

– Лив мертва.

Слова прозвучали слишком быстро.

Я подняла глаза.

– Вы уверены?

Тора замерла.

На миг её лицо изменилось. Старость, злость, усталость – всё осталось. Но под этим мелькнул страх.

Не передо мной.

Перед тем, что я могла узнать.

– Не играй с чужими костями, девочка, – сказала она. – В этом доме мёртвые не любят, когда их будят.

– А живые любят, когда из-за мёртвых топят невиновных?

– Невиновных здесь мало.

– Лив была виновна?

Тора молчала.

Вот и ответ.

Не полный. Но уже что-то.

Я подошла к ней на шаг.

– Она говорила вам о Рагнхильд?

Лицо Торы стало каменным.

– Кто сказал?

– Значит, говорила.

– Ты не знаешь, о чём спрашиваешь.

– Тогда объясните.

– Нет.

– Почему?

Тора резко повернулась.

– Потому что у тебя в руках кусок чужой смерти, в голове – чужие видения, а язык работает быстрее ума. Если ты начнёшь кричать о Рагнхильд у очага, тебя снова поведут к воде. И на этот раз мальчик может оказаться слишком здоровым, чтобы тебя спасать.

Удар получился точным.

Я замолчала.

Тора взяла с полки связку трав, понюхала, будто проверяя себя, потом сказала уже тише:

– Лив была дурой.

– Потому что говорила правду?

– Потому что думала, что правда сама себя защитит.

Я смотрела на неё и впервые видела не только врага.

Видела женщину, которая что-то знала. Которая слишком долго молчала. Которая за этим молчанием прятала не только страх, но и вину.

– Рагнхильд можно было спасти? – спросила я.

Тора подняла на меня глаза.

В них было столько боли, что я пожалела о вопросе раньше, чем она ответила.

Но она не ответила.

Только забрала у меня костяную иглу.

– Это пока будет у меня.

– Нет.

– Да.

– Это вещь Лив.

– Именно поэтому не тебе с ней бегать по дому, падая в обмороки.

Я хотела вырвать иглу обратно, но Тора сжала пальцы так, что костяшки побелели.

– Хочешь жить – перестань трогать всё, что шепчет.

– А если это единственное, что говорит правду?

– Тогда слушай тише.

Она положила иглу в свой мешочек и пошла к двери.

– Тора.

Она остановилась.

– Красная ткань. Где она?

Старая знахарка не повернулась.

– Если бы я знала, девочка, ты бы уже была не первой, кто спросил.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

На полу лежал мешочек Лив. Травы рассыпались по ткани. Камешек с руной тускло блестел в свете очага. Красная нить прилипла к краю моей ладони.

Я наклонилась, чтобы собрать вещи, и вдруг почувствовала запах.

Слабый.

Едва заметный под дымом, травами и старой кожей.

Горький.

Я замерла.

Медленно вывернула мешочек наизнанку.

На внутренней стороне, у самого шва, темнело маленькое засохшее пятно. Почти незаметное. Если не знать, что ищешь, можно принять за грязь или старую смолу.

Я поднесла ближе.

Тот же запах.

Горький, тяжёлый, приторный.

Так пахла красная ткань в видении.

Так пахла чаша, которую Лив не успела объяснить.

Так, возможно, пахла смерть Рагнхильд.

Снаружи засмеялись мужчины. Кто-то позвал Гудрун. Хальвдан закашлялся, и мой взгляд сам метнулся к двери.

Живой дом шумел вокруг меня.

А в ладонях у меня лежал мешочек мёртвой девушки, которая, кажется, пыталась спасти его раньше меня.

Я прижала ткань к груди.

– Лив, – прошептала я. – Что ты нашла?

Ответа не было.

Только горький запах.

И чувство, что где-то за стенами Волчьего дома человек, говорящий от имени богов, уже знает: я начала слушать.

Глава 13. Роды Йорунн

Ночью меня разбудил не крик.

Крики в Волчьем доме случались часто: дети дрались, женщины ругались, мужчины возвращались пьяными, Сколль лаял на тень у двери. Я уже научилась отличать обычный шум от беды.

Меня разбудила тишина после крика.

Она ударила сильнее.

Я села на лавке в лечебной кладовой, ещё не понимая, где сон, где явь. В очаге тлели угли. Вода в чаше остыла. За дверью кто-то быстро говорил, но так тихо, будто боялся потревожить не людей – смерть.

Потом дверь распахнулась.

На пороге стояла Аста. Бледная, растрёпанная, с глазами больше лица.

– Вара. Гудрун зовёт.

Я уже была на ногах.

– Хальвдан?

– Нет. Женщина. Роды.

Сон слетел окончательно.

Я схватила чистую ткань, которую берегла для Сигурда, потом ещё одну, потом миску. Руки сами искали то, чего здесь не было: перчатки, антисептик, ножницы, зажимы, стерильный набор, ампулы, нормальный свет.

Ничего.

Только вода, ткань, огонь, мои руки и чужой дом, который всё ещё не решил, лекарка я или беда.

– Воду кипятить, – сказала я. – Много. И свет.

Аста кивнула и исчезла.

Стражник у двери поднялся.

– Куда?

– Туда, где женщина рожает.

– Мне велено…

– Если хочешь смотреть роды – пойдём. Но предупреждаю, мужчины обычно бледнеют быстрее рожениц.

Он отступил.

Не знаю, от моих слов или потому что за его спиной уже появилась Гудрун.

– Быстро, – сказала она. – Йорунн слабеет.

Я знала Йорунн в лицо. Мягкая женщина из поселения, жена рыбака Эйнара. Она приходила к очагу дважды – приносила творог для Хальвдана и смотрела на меня не со страхом, а с осторожным любопытством. Живот у неё был большой, низко опущенный. Третий ребёнок, говорили женщины. Значит, роды должны были идти легче.

Если не идут – плохо.

Очень плохо.

Мы шли через дом быстро. Женщины уже проснулись, кто-то натягивал платье, кто-то ставил воду к огню, кто-то шептал имя Фрейи. В дальнем хозяйственном помещении, где обычно хранили шерсть и старые шкуры, горел слабый свет. Оттуда пахло потом, кровью, дымом и травами.

У двери стоял Эйнар.

Широкоплечий, рыжеватый, с лицом человека, который готов руками удержать мир от обвала, но не знает, за что хвататься. Когда он увидел меня, сразу шагнул поперёк входа.

– Нет.

Гудрун остановилась.

– Эйнар.

– Ведьма к моей жене не подойдёт.

Изнутри донёсся стон.

Не громкий. Слабый. Измученный.

Я попыталась заглянуть через его плечо.

– Сколько идут роды?

– Не твоё дело.

– Сейчас уже моё.

Он схватил меня за руку выше локтя.

Слишком сильно.

– Я сказал – нет.

Я посмотрела на его пальцы. Потом на него.

– Убери руку.

– Я не отдам Йорунн тебе.

– Тогда отдашь смерти?

Он дёрнулся, будто я ударила.

Гудрун резко сказала:

– Эйнар, пусти её.

– Тора там.

– Я знаю.

– Тора принимала двух моих детей.

– А третьего пока не приняла, – сказала я.

Эйнар побледнел от ярости.

Из комнаты вышла Тора.

Лицо у неё было мокрое от пота, волосы выбились из-под платка. В руках – окровавленная ткань. Увидев меня, она не стала ругаться. И от этого мне стало страшнее.

– Рано её позвали, – сказала она Гудрун.

– Поздно, если ты вышла сама, – ответила Гудрун.

Тора сжала губы.

За её спиной снова простонала Йорунн.

– Ребёнок идёт тяжело, – сказала Тора. – Но идёт.

– Сколько она тужится? – спросила я.

– Долго.

– Насколько долго?

– Слишком, – резко ответила Тора.

Вот и весь диагноз.

Эйнар всё ещё стоял на пути. Я видела, как дрожит его челюсть. Он боялся. Не меня даже. Того, что если пустит ведьму, а жена умрёт, все скажут: сам отдал. Если не пустит, а она умрёт – сможет ненавидеть меня издалека и говорить, что сделал всё правильно.

Очень удобная ловушка для горя.

– Эйнар, – сказала я тише. – Она в сознании?

Он моргнул.

– Что?

– Твоя жена слышит нас?

Изнутри донеслось слабое:

– Эйнар…

Он резко обернулся.

Я воспользовалась этим и сказала уже громко, чтобы услышали все:

– Вы можете спорить, пока она ещё слышит. Потом будете спорить с мёртвой.

Тишина.

Эйнар повернулся ко мне медленно. В глазах у него стояла такая ненависть, что стражник за моей спиной шагнул ближе.

Но Гудрун сказала:

– Пустить.

Эйнар не двигался.

– Я сказала, – повторила она. – Пустить.

Он отступил.

Я вошла.

Внутри было жарко, душно, слишком темно. Йорунн лежала не на кровати – на шкурах, полусидя, с разведёнными коленями, волосы мокрые, губы белые. Рядом две повитухи, обе растерянные, одна совсем молодая. У изголовья стояла миска с каким-то отваром. Воздух был тяжёлый от трав и страха.

Йорунн открыла глаза.

– Это… она?

– Я, – сказала я, подходя ближе. – Вара. Ты меня слышишь?

Она кивнула едва заметно.

– Устала…

– Знаю.

– Ребёнок…

– Сейчас посмотрим.

Тора встала рядом, как сторожевая птица.

– Не трогай грязными руками.

Я почти улыбнулась.

– Вот теперь мы говорим на одном языке. Вода?

Аста уже принесла чашу с горячей водой. Я вымыла руки так тщательно, как могла. Тора смотрела на это с мрачным одобрением, хотя скорее умерла бы, чем признала.

– Кто давал отвар? – спросила я.

– Я, – ответила Тора.

– Что в нём?

Она назвала несколько трав. Часть я знала, часть – нет. Горького запаха из мешочка Лив не было. Хорошо. Сейчас не об этом.

– Больше пока не давайте. Пусть пьёт воду маленькими глотками.

– Она рожает, а не кашляет, – буркнула одна из повитух.

– Она слабеет. Ей нужна вода.

Йорунн застонала и выгнулась. Живот напрягся. Повитухи сразу зашевелились, одна начала торопить:

– Тужься, тужься, сейчас…

– Стоп, – сказала я.

Все повернулись ко мне.

– Не кричите на неё. Она и так тужится.

Тора сухо сказала:

– Ты будешь учить нас родам?

– Нет. Я буду смотреть, почему ребёнок не выходит.

Это было хуже всего. Я не акушер-гинеколог с операционной за стеной. Я видела роды. Принимала быстрые, внезапные, страшные, когда “скорая” приезжала, а ребёнок уже решил появиться в коридоре. Помогала, когда надо было не паниковать, держать голову, дышать, не дать матери потерять сознание.

Но сложные роды без врача, без инструментов, без возможности кесарева…

Я сжала пальцы так, что ногти вошли в ладони.

Паника потом.

Сейчас – работа.

Осмотр был быстрым и осторожным. Голова ребёнка уже низко, но продвижение слабое. Йорунн вымотана, силы на исходе. Положение вроде не безнадёжное, но если продолжать так же – она просто перестанет тужиться.

– Её надо повернуть, – сказала я.

– Что? – Тора нахмурилась.

– Не держать всё время так. На бок. Потом на колени, если сможет. Нужно изменить положение.

Повитуха ахнула:

– Так не рожают в доме Эйнара.

– В доме Эйнара сейчас чуть не умирают, – сказала я. – Помогайте.

Эйнар у двери шагнул внутрь.

– Что ты с ней делаешь?

– Спасаю твою жену. Выйди.

– Я останусь.

– Тогда держи ей руку и молчи.

Он застыл.

Йорунн вдруг протянула к нему руку.

– Эйнар…

И весь его гнев рухнул. Он сел рядом, схватил её пальцы, будто боялся, что она исчезнет.

– Я здесь.

– Не кричи, – прошептала она. – У меня от тебя голова болит.

Я не выдержала и коротко выдохнула почти смехом.

Даже Тора фыркнула.

Мы повернули Йорунн на бок. Она стонала, плакала без слёз, ругалась тихо и очень грязно. Эйнар сначала побледнел, потом стал красным, потом, кажется, перестал понимать отдельные слова и просто держал её руку.

– Дыши, – говорила я. – Не в горло. Ниже. Вот так. Между схватками отдыхай.

– Не могу…

– Можешь. Я вижу.

– Врёшь…

– Да. Но полезно.

Она слабо усмехнулась – и снова закричала.

На следующей схватке стало лучше.

Чуть-чуть.

Этого чуть-чуть хватило, чтобы все в комнате перестали смотреть на меня как на сумасшедшую.

– Теперь на колени, – сказала я.

– Она не выдержит, – возразила Тора.

– Выдержит, если поможем. Йорунн, слышишь? Ненадолго.

– Не могу.

– Можешь. Эйнар, держи. Тора, с другой стороны.

Тора метнула в меня взгляд.

– Не приказывай мне.

– Тогда сама предложи лучше.

Секунда.

Две.

Потом Тора встала с другой стороны и подхватила Йорунн под плечо.

– Давай, девочка, – сказала она совсем другим голосом. Не злым. Старым. Тёплым. – Ты уже две смерти за нос водила. Третьей не отдадим.

Йорунн всхлипнула.

Мы подняли её.

Время снова распалось.

Боль. Вода. Ткань. Команды. Тора у моей руки. Эйнар, который плакал молча и даже не понимал, что плачет. Аста, подающая чистое раньше, чем я просила. Повитухи, переставшие спорить и начавшие слушать. Гудрун у двери, не вмешивающаяся, но держащая весь коридор так, чтобы внутрь не лезли лишние.

Йорунн устала до пустоты.

Я видела это.

И ненавидела.

В моём мире я бы уже орала про родзал, врача, операционную, капельницу, монитор, всё что угодно. Здесь я могла только держать её голосом и руками.

– Ещё раз, – сказала я.

– Не могу…

– Не верю. Ты потом меня ненавидеть будешь, но сейчас – ещё раз.

– Вара…

– Слушай меня. Когда начнётся – вниз. Не в лицо. Не кричать силой вверх. Вниз. Поняла?

Она кивнула.

Схватка пришла волной. Йорунн выгнулась, сжала руку Эйнара так, что он зашипел, и в этот раз сила пошла туда, куда нужно.

– Да, – сказала Тора.

Не мне.

Но я услышала.

– Ещё, Йорунн. Вот так. Ещё.

Ребёнок появился на следующей схватке.

Сначала голова. Потом застревание, короткая страшная секунда, когда воздух в комнате исчез. Я действовала почти на автомате – осторожно, без рывка, меняя угол, давая матери команду, Тора рядом подхватила так точно, будто мы работали вместе десять лет.

Потом тело выскользнуло в мои руки.

Маленькое. Скользкое. Тяжёлое от тишины.

Не кричит.

Комната замерла.

Эйнар прошептал:

– Почему он молчит?

Не сейчас.

Только не сейчас.

Я быстро очистила рот и нос тканью, растёрла спину, повернула, снова растёрла. Сердце у меня колотилось так, что я едва слышала собственные команды.

– Дыши, маленький. Давай.

Тишина.

Йорунн попыталась поднять голову.

– Ребёнок?

– Смотри на меня, – резко сказала Тора ей. – На меня, девочка.

А я снова растёрла маленькую спину. Сильнее. Потом хлопнула по стопам – не жестоко, но достаточно.

Ребёнок дёрнулся.

Короткий хрип.

Потом слабый, злой, прекрасный крик.

Эйнар закрыл лицо руками.

Йорунн заплакала.

Повитуха вслух поблагодарила Фрейю.

Я села прямо на пол, держа орущий свёрток жизни, и вдруг поняла, что у меня самой мокрое лицо.

Пот.

Наверное.

Не важно.

– Мальчик, – сказала Тора.

– Девочка, – поправила я, глянув внимательнее.

Тора моргнула, потом фыркнула:

– Значит, у Эйнара снова будет кто-то умнее его.

Эйнар даже не обиделся. Он смотрел на ребёнка так, будто весь мир только что вернулся из-за края.

Мы закончили не сразу.

Йорунн нужно было уложить, напоить, проверить кровотечение, сменить ткань, дать ребёнка к груди, согреть, но не перегреть. Женщины двигались уже без суеты. Даже те, кто утром боялся моего взгляда, теперь молча делали, что я просила.

Не покорно.

Сосредоточенно.

Это было совсем другое.

Когда всё стало спокойнее, Йорунн схватила меня за пальцы.

Силы у неё почти не осталось, но хватка была крепкая.

– Ты останешься? – спросила она.

– Пока ты не уснёшь.

– Нет. В доме.

Я не нашла ответа.

Она устало улыбнулась, будто и не ждала.

– Хорошо, что ты громкая.

– Не все согласны.

– Пусть рожают сами, если не согласны.

Я впервые за ночь улыбнулась по-настоящему.

Когда я вышла, за дверью стояли женщины.

Много.

Гудрун. Аста. Сольвейг с перевязанной рукой. Ещё те, чьих имён я не знала. Они не улыбались. Не кидались благодарить. Не называли меня своей.

Но когда я прошла, никто не отступил.

Это было так неожиданно, что я споткнулась на ровном месте.

Гудрун подхватила меня за локоть.

– Не падай. У меня нет сил ещё и тебя рожать обратно.

– Очень трогательно.

– Привыкнешь.

Она сунула мне в руки чашу тёплой воды.

– Пей.

– Я…

– Пей, сказала.

Я выпила.

Руки дрожали так, что вода расплескалась на платье.

Тора вышла последней.

Волосы выбились из-под платка, лицо стало старше лет на десять. Она вытерла руки, подошла ко мне и остановилась рядом. Не слишком близко. Но уже не на расстоянии удара.

– Не думай, что теперь ты знаешь роды лучше меня, – сказала она.

– Не думаю.

– Думаешь.

– Хорошо. Немного думаю.

Она хмыкнула. Потом посмотрела на дверь, за которой тихо плакала новорождённая девочка.

– Сегодня ты кричала вовремя.

Я подняла глаза.

Тора не смотрела на меня.

– Рагнхильд тоже можно было спасти, если бы кто-то тогда кричал так громко.

Сердце пропустило удар.

– Тора…

Но она уже пошла прочь.

Медленно, тяжело, будто каждое слово, оставленное за спиной, было камнем.

Я осталась в коридоре с пустой чашей в руках, среди женщин, которые впервые не отходили от меня, и вдруг снова почувствовала тот горький запах из мешочка Лив.

Не носом.

Памятью.

Рагнхильд тоже можно было спасти.

Значит, Лив была права.

И если я хотела понять, за что её повели к воде, мне нужно было идти не к кургану.

Сначала – к смерти жены ярла.