Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 23 страниц)

Лекарка для Викинга

Глава 1. Ледяная бухта

Холод первым сказал мне, что я ещё жива.

Он вгрызался в спину, в плечи, в голые запястья, в щёку, прижатую к мокрой земле. Не боль даже – злая, жадная стужа, от которой сводило пальцы и хотелось свернуться в комок. Но я не могла. Руки были связаны за спиной.

Я дёрнулась – и тут же застонала.

Верёвка впилась в кожу. Во рту был вкус крови, соли и чего-то горького. В виске стучало так, будто кто-то бил туда молотком изнутри.

Где я?

Последнее, что помнила: мокрый асфальт, жёлтый свет фар, телефон в кармане, который вибрировал уже третий раз подряд. Мама. Я тогда не взяла. Сил не было. После смены пальцы дрожали так, что я еле попала ключом в замок машины.

А потом…

Ничего.

Я открыла глаза.

Передо мной было море.

Чёрное, тяжёлое, злое. Оно перекатывалось в нескольких шагах, шипело у камней, будто ждало. Над водой висел туман. В нём дрожали огни факелов.

Факелов.

Я моргнула.

Нет. Не может быть.

Вокруг стояли люди. Мужчины в грубой шерсти и мехах. У кого-то на поясе висел топор. У кого-то – длинный нож. За их спинами жались женщины, тоже в шерстяных платьях, с покрытыми головами, с лицами, в которых было больше страха, чем жалости.

На меня смотрели так, как смотрят не на человека.

На болезнь.

На падаль у колодца.

На ту, кого надо убрать, пока беда не расползлась дальше.

– Лив…

Это слово прошелестело где-то справа. Потом ещё раз. Громче.

– Лив Торстейндоттир.

Я с трудом повернула голову.

– Я не… – голос сорвался, горло обожгло. – Я не Лив.

Кто-то плюнул рядом с моим лицом.

– Слышите? Опять лжёт.

Я замерла.

Я понимала их.

Слова звучали странно. Жёстко, с рычащими согласными, не так, как русский, не так, как любой язык, который я когда-либо слышала. Но смысл доходил ясно, будто кто-то вкладывал его прямо в голову.

Это невозможно.

Невозможно – хорошее слово. Удобное. Только вот верёвка на руках была настоящей. Камень под щекой – настоящим. Холод – таким настоящим, что зубы стучали.

Меня грубо подняли на колени.

Мир качнулся. Перед глазами поплыли огни. Я едва не упала обратно, но чья-то ладонь сжала плечо так сильно, что я вскрикнула.

– Стоять, ведьма.

Ведьма.

Я посмотрела на того, кто держал меня. Рыжебородый мужчина с тяжёлой челюстью и маленькими злыми глазами. Он пах потом, дымом и железом.

– Послушайте, – я попыталась говорить медленно, спокойно, как с пьяными родственниками пациента. – Я не понимаю, что происходит. Меня зовут Варвара. Вар-ва-ра. Я фельдшер. Я…

Рыжебородый ударил меня тыльной стороной ладони.

Не сильно. Не так, чтобы выбить зубы. Просто чтобы заткнуть.

Голова мотнулась в сторону. В глазах вспыхнуло белым.

Толпа загудела.

Я прикусила язык, чтобы не закричать. Не от боли даже – от унижения, от дикого, животного понимания: здесь никто не спросит документы, не вызовет полицию, не потребует адвоката. Здесь меня могут убить просто потому, что решили.

Из круга людей вышел старик.

Высокий, худой, в тёмном плаще. На груди – костяные подвески, маленькие мешочки, высушенные птичьи лапки или что-то похожее. Длинные седые волосы прилипли к лицу от сырости. Он шёл медленно, и люди расступались перед ним.

Он остановился передо мной и посмотрел так, будто видел не лицо, а то, что у меня под кожей.

– Лив Торстейндоттир, – произнёс он тихо.

От его голоса по спине прошёл холод сильнее морского ветра.

– Я не Лив.

Старик чуть склонил голову.

– И имя своё отрекаешься. Как и от рода. Как и от крови.

– Да не знаю я никакого рода!

Слова вышли слишком громко. Кто-то ахнул. Кто-то зашептался.

Старик не повысил голос.

– Боги слышат ложь, даже когда человек дрожит.

Я рассмеялась бы, если бы не было так страшно.

Боги.

Факелы. Меха. Топоры. Ведьма.

Нет, Варя. Думай. Просто думай.

Сотрясение? Галлюцинация? Кома? Сон?

Я снова дёрнула руками. Верёвка обожгла кожу. На запястьях уже было мокро – кровь или морская вода, не поняла.

Не сон.

Старик поднял руку к морю.

– Вода примет невинную. Вода отвергнет скверну. Если в ней сидит тёмная сила, она утянет её вниз.

– Вы с ума сошли, – прошептала я.

И тут увидела его.

Он стоял чуть в стороне, но всё вокруг будто держалось на нём.

Высокий мужчина в тёмном меховом плаще. Широкие плечи. Короткая борода. Волосы убраны назад, лицо резкое, будто вырубленное из серого камня. На скуле – старый шрам. На руке – серебряный браслет.

Он не кричал. Не угрожал. Не суетился.

Просто смотрел.

И от этого было хуже.

У рыжебородого были злые глаза. У старика – фанатичные. А у этого мужчины глаза были пустые и холодные. Как у человека, который уже всё решил и теперь только ждёт, когда решение исполнят.

– Ярл Эйрик, – сказал старик, не отводя от меня взгляда. – Дом ждёт очищения.

Ярл.

Я медленно перевела дыхание.

Значит, главный он.

– Эйрик, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Послушайте меня. Я не знаю, кто такая Лив. Я не знаю, почему я здесь. Но если вы сейчас…

Рыжебородый снова дёрнул меня за плечо.

– Не смей называть ярла по имени!

Эйрик поднял руку.

Рыжебородый сразу замолчал.

Один жест. Даже не приказ.

В горле пересохло.

Эйрик подошёл ближе. Теперь я видела, что он моложе, чем показалось сначала. Не старик, не безумец. Мужчина лет тридцати пяти. Усталый. Сдержанный. Опасный не потому, что размахивает оружием, а потому что ему для этого не надо размахивать.

Он присел передо мной на одно колено.

Не из милости. Чтобы смотреть прямо в глаза.

– Ты отрицаешь имя? – спросил он.

– Я не она.

– Отрицаешь колдовство?

– Я вообще не верю в колдовство.

По толпе прошёл испуганный шум.

Старик резко вдохнул.

Эйрик не изменился в лице.

– Тогда скажи, почему мой сын заболел после того, как тебя видели у старого колодца.

Я замерла.

Сын.

– Я не была ни у какого колодца.

– Почему скотина пала после твоих слов?

– Я не…

– Почему люди слышали, как ты звала мёртвых у кургана?

– Я не знаю!

Голос сорвался. Я ненавидела себя за это. Нельзя кричать. Нельзя показывать панику. Но всё внутри уже трещало.

Я не знала их. Не знала этого места. Не знала этого тела, этой Лив, этой ледяной бухты. А они смотрели так, будто я уже была виновата, просто ещё не умерла.

Эйрик встал.

– Довольно.

Одно слово – и рыжебородый поднял меня на ноги.

Колени подогнулись. Платье – грубое, шерстяное, мокрое у подола – прилипло к ногам. Волосы лезли в лицо. Длинные. Чужие. Светло-русые, с рыжим отливом.

Я уставилась на прядь у щеки.

У меня не такие волосы.

Не такие.

Сердце ударило куда-то в горло.

Рыжебородый толкнул меня к воде.

Первый шаг. Второй.

Камни были скользкие. Холод пробирался через тонкую обувь. Море шумело громче. Очень близко. Слишком близко.

– Нет, – сказала я.

Никто не остановился.

– Нет!

Я упёрлась пятками, но меня потащили дальше. Толпа разошлась, освобождая дорогу к чёрной воде. Кто-то шептал молитву. Женщина закрыла лицо ладонью. Ребёнок заплакал, и его быстро увели назад.

Странно. Даже сейчас мозг цеплялся за мелочи. Как горит смола на факелах. Как скрипит кожа на ремне у воина. Как у старика на плаще висит маленькая кость, похожая на птичий череп.

Я не хотела умирать.

Эта мысль была простой и постыдной.

Не благородной. Не красивой.

Я не хотела в ледяную воду. Не хотела захлебнуться. Не хотела, чтобы мои последние слова были чужим людям, которые всё равно не поверили.

Мама.

Я вспомнила её пропущенный звонок – и меня затрясло уже не от холода.

Рыжебородый шагнул в воду первым. Волна накатила на его сапоги. Он дёрнул меня за верёвку.

Я закричала.

И в этот же миг со стороны поселения донёсся другой крик.

Не женский. Не мой.

Мальчишеский, сорванный, отчаянный:

– Ярл!

Все обернулись.

Из тумана бежал подросток. Худой, в коротком плаще, без шапки. Он спотыкался на камнях, падал, снова поднимался. Лицо белое, губы посинели.

– Ярл Эйрик!

Эйрик резко повернулся к нему.

Мальчишка добежал до круга людей и рухнул на одно колено. Его трясло так, что слова срывались.

– Хальвдан… ему хуже. Он горит. Тора сказала… сказала, дыхание уходит.

Толпа будто выдохнула одним ртом.

Я не знала, кто такой Хальвдан. Но увидела, как изменилось лицо Эйрика.

Не сильно. У другого человека это была бы паника. У него – только тень, мгновенно прошедшая по глазам.

Но мне хватило.

Сын.

Больной ребёнок.

Жар. Дыхание уходит.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Не смелость. Привычка.

Так бывало на вызовах: пока едешь, ты человек, уставший, злой, голодный. А потом открывается дверь, на полу лежит ребёнок, мать орёт, отец суетится, и ты больше не Варя Соколова с пустым термосом и больной спиной. Ты руки. Голос. Решение.

Я резко повернулась к Эйрику.

– Сколько ему лет?

Он посмотрел на меня так, будто забыл, что я ещё здесь.

– Что?

– Сколько лет ребёнку? Он в сознании? Кашель есть? Рвота? Судороги?

Старик в тёмном плаще шагнул между нами.

– Не слушай её. Она услышала страх и хочет вцепиться в него.

– Молчи, – сказала я.

И сама испугалась того, как это прозвучало.

Толпа замерла.

Старик медленно повернул ко мне лицо.

– Что ты сказала?

Я посмотрела не на него. На Эйрика.

Только на него.

– Если у ребёнка высокая температура и проблемы с дыханием, каждая минута важна. Вы можете топить меня, молиться, спорить, искать знаки на небе – что угодно. Но если он задыхается, ему плевать на ваших богов. Ему нужен воздух. Вода. Холодная ткань. И тот, кто понимает, что делает.

Рыжебородый сжал моё плечо так, что потемнело в глазах.

– Ведьма!

– Фельдшер, – выдохнула я. – Хотя вам это слово всё равно ничего не скажет.

Эйрик подошёл ближе.

Между нами было всего полшага. От него пахло мокрым мехом, дымом и железом. Он смотрел так, будто пытался решить, убить меня сейчас или использовать раньше.

– Если ты солжёшь…

– Ваш сын умрёт, пока вы заканчиваете фразу.

В его глазах что-то вспыхнуло.

Страшное.

Но я уже не могла остановиться.

Я подняла связанные руки, насколько позволяла верёвка.

– Развяжи меня. Или твой сын не доживёт до рассвета.

Глава 2. Дом, где пахнет дымом

Эйрик не ответил сразу.

Он смотрел на меня так долго, что я успела пожалеть обо всём: о резкости, о словах, о том, что вообще открыла рот. Вокруг шумело море. Факелы трещали на ветру. Где-то за спинами людей всхлипывала женщина, но быстро замолчала, будто ей закрыли рот ладонью.

Потом Эйрик повернул голову к рыжебородому.

– Развяжи.

– Ярл…

– Одну руку.

Рыжебородый выругался себе под нос, но послушался. Верёвка ослабла не полностью. Мне освободили только правую руку, левую оставили привязанной к петле на запястье. Рыжебородый держал конец так, будто вёл собаку.

Я хотела сказать, что так не работают. Что мне нужны обе руки. Что с ребёнком, который задыхается, не торгуются.

Но умный человек иногда молчит, чтобы дожить до следующей минуты.

Я сжала и разжала пальцы. Кожа на запястье горела. Под ногтями была грязь. Чужие руки. Тонкие, обветренные, с синими следами верёвки.

Мои – не мои.

Меня качнуло.

Эйрик заметил.

– Пойдёшь сама?

– Если перестанете тащить, как мешок.

Рыжебородый дёрнул верёвку. Я едва удержалась на ногах.

Эйрик бросил на него короткий взгляд.

Тот сразу перестал.

Мы пошли вверх от бухты. Камни скользили под тонкой кожаной обувью. Ветер бил в лицо так, будто хотел вернуть меня обратно к воде. Люди расступались молча. Кто-то шептал мне вслед. Я ловила отдельные слова: ведьма, Лив, смерть, мальчик, боги.

Боги.

Я чуть не рассмеялась. Нервно, некрасиво.

Ещё вчера – или сколько прошло? – я ругалась с диспетчером из-за адреса, где подъезд не открывали. Слушала хрипы старика с отёком лёгких. Пила холодный кофе из бумажного стакана. Пропустила звонок мамы.

А теперь меня ведут через какое-то поселение викингов, чтобы я спасала ребёнка ярла, который пять минут назад собирался меня утопить.

Нормально, Варя.

Просто шикарная смена.

Поселение выросло из тумана внезапно: низкие дома, крыши, прижатые к земле, тёмные бревенчатые стены, дым над отверстиями в кровле. Между постройками пахло мокрой шерстью, навозом, рыбой и золой. Где-то лаяла собака. Где-то плакал ребёнок.

Большой дом стоял выше остальных.

Он был длинный, тяжёлый, будто не построенный, а вросший в землю. У входа горели факелы. На дверях висели шкуры. Рядом стояли двое воинов. Когда Эйрик подошёл, они открыли проход без слов.

Внутри меня ударило жаром и дымом.

Я закашлялась.

Глаза сразу заслезились. Дым стелился под крышей, цеплялся за балки, ел горло. В центре горел очаг. На стенах висели щиты, связки трав, шкуры, какие-то инструменты, сушёная рыба. Люди спали и сидели на лавках, но при нашем появлении все поднялись или хотя бы повернули головы.

Разговоры не стихли.

Они умерли.

Эйрик прошёл вперёд, не глядя по сторонам. Я шла за ним, стараясь не споткнуться. Рыжебородый держал верёвку. Ещё один воин встал у двери. Очень мило. Консилиум под конвоем.

У дальнего очага, на широком ложе, лежал ребёнок.

Мальчик.

Маленький, лет шести. Худой. Светлые волосы прилипли ко лбу. Щёки красные, губы сухие, потрескавшиеся. Его укрыли мехами так плотно, будто хотели не вылечить, а запечь. Он хрипел. Каждое дыхание давалось ему с трудом – короткое, цепляющееся, с противным свистом на выдохе.

Возле него сидела старая женщина. Сухая, костлявая, с острыми глазами. В руках у неё была деревянная чаша. От чаши пахло травами и чем-то кислым.

Рядом стоял тот самый старик в тёмном плаще – Хравн. Его костяные подвески тихо постукивали друг о друга.

– Ты привёл её в дом, – сказала старая женщина.

Она не кричала, но в голосе было столько яда, что мне захотелось отступить.

– Если она обманет, умрёт, – ответил Эйрик.

– Если она коснётся мальчика грязной силой, он умрёт раньше.

– Он и так умирает, – вырвалось у меня.

Старая женщина повернулась ко мне.

Я подошла к ложу. Рыжебородый дёрнул верёвку.

– Ближе нельзя.

– Тогда сами лечите.

Он замахнулся, но Эйрик перехватил его за запястье.

Не резко. Просто взял – и рыжебородый застыл.

– Пусти её.

– Обе руки, – сказала я.

Эйрик посмотрел на меня.

– Нет.

– Мне нужно работать.

– Одной рукой.

Я уставилась на него. Потом на ребёнка. Потом снова на него.

Сейчас не время спорить до победы. Сейчас время выиграть то, что можно.

– Тогда стой рядом и делай, что скажу.

По дому прошёл шум.

Рыжебородый даже рот открыл.

Эйрик медленно наклонил голову.

– Осторожнее.

– Ваш сын не дышит осторожнее.

Он больше ничего не сказал.

Я села на край ложа и коснулась лба мальчика тыльной стороной пальцев. Горячий. Очень горячий. Кожа сухая. Дыхание частое, поверхностное. На шее жилка билась быстро-быстро. Я приподняла веко – взгляд мутный, но реакция есть.

– Хальвдан, – позвал Эйрик.

Мальчик не ответил. Только хрипнул.

У меня внутри что-то сжалось.

Не сейчас. Только не сейчас.

Я наклонилась ближе. Дым бил в глаза. Меха были влажные от пота. Воздуха вокруг почти не было.

– Уберите меха.

Старая женщина вцепилась в край покрывала.

– Нельзя. Жар надо выгнать потом.

– Вы его перегрели.

– Что?

– Он горит. Ему нечем дышать. Уберите меха.

– Она хочет остудить кровь, – тихо сказал Хравн. – Так забирают жизнь.

Я резко повернулась к нему.

– Жизнь сейчас забирает вот это.

Я ткнула пальцем вверх, в дым.

Потом показала на меха.

– И это.

Старая женщина побледнела от злости.

– Девка, я принимала детей до того, как твоя мать узнала мужскую постель.

– Отлично. Значит, руки у вас есть. Поможете.

Она будто подавилась воздухом.

Эйрик шагнул ближе.

– Что нужно?

Слава богу. Хоть кто-то способен задавать полезные вопросы.

– Чистая вода. Не из чаши, из которой все пьют. Отдельная. Лучше кипячёная.

На меня уставились так, будто я попросила крови единорога.

– Кипячёная? – переспросила старая.

– Вода. На огонь. Потом остудить. Быстро.

Никто не двинулся.

Я подняла голос:

– Вода! Ткань! Чистая, насколько у вас тут вообще бывает чистая. Убрать меха. Поднять его чуть выше, не класть ровно. И откройте вход или дыру в крыше, пусть дым уходит.

– Холод войдёт в дом, – сказала какая-то женщина.

– Лучше холод, чем смерть.

Хравн сделал шаг ко мне.

– Ты говоришь так, будто смерть слушается твоих приказов.

Я не посмотрела на него. Я смотрела на мальчика.

– Нет. Но иногда она опаздывает, если ей мешать.

Эйрик резко повернулся к женщинам у очага.

– Воду.

Они вздрогнули и бросились выполнять.

– Ткань, – добавил он.

Старая женщина сжала губы, но отдёрнула мех. Я помогла одной рукой, насколько могла. Под ним тело мальчика было мокрым от пота. Рубаха прилипла к груди.

Я приложила ладонь к его грудной клетке. Дыхание жёсткое, шумное. Кашель был, но слабый. Он не мог нормально откашляться.

– Как давно он болеет?

Эйрик молчал секунду.

– Третий день.

– Жар всё время?

– Сначала меньше.

– Пил?

– Давали отвар.

Я посмотрела на чашу в руках старухи.

– Сколько?

Она поджала губы.

– Столько, сколько нужно.

– Он мочился сегодня?

Тишина.

Я подняла глаза.

– Писал он сегодня? Мочился? Мокрые тряпки были?

Женщины переглянулись. Одна, помоложе, тихо сказала:

– С утра нет.

Плохо.

Очень плохо.

– Он обезвожен.

– Что это значит? – спросил Эйрик.

Я не стала искать красивых слов.

– В нём мало воды. Жар сушит. Дыхание забирает силы. Если он не будет пить, сердце не выдержит.

Эйрик посмотрел на сына.

И вот тут я увидела не ярла.

Отца.

На мгновение. Совсем короткое. Но увидела.

Потом он снова стал каменным.

– Он будет жить?

Я ненавидела этот вопрос.

Потому что люди всегда задавали его, когда хотели обещание. А медицина – даже там, в моём мире, с аппаратами, лекарствами, кислородом – не всегда давала обещания.

Здесь же у меня была одна рука, дымный дом, грязная ткань и толпа людей, готовых назвать меня ведьмой за любой вдох не в ту сторону.

– Не знаю, – сказала я честно.

Эйрик медленно повернулся ко мне.

Я добавила быстрее:

– Но если будете мешать, точно нет.

Хравн тихо засмеялся.

– Слышишь, ярл? Она уже ставит условия над жизнью твоего сына.

Эйрик не посмотрел на него.

Он смотрел только на меня.

– Если он умрёт…

– Я поняла. Меня убьют.

– Нет, – сказал он тихо.

От этого стало хуже.

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела тонкий шрам у его губы.

– Если он умрёт из-за тебя, ты будешь просить воду раньше, чем мы дойдём до бухты.

По спине прошёл ледяной пот.

Я могла бы испугаться. Я и испугалась.

Но Хальвдан снова хрипнул – и страх отступил на шаг. Не исчез. Просто подвинулся, освобождая место работе.

– Угрозы не снижают температуру, ярл.

В доме стало совсем тихо.

Я взяла принесённую ткань. Она была грубая, но хотя бы без видимой грязи. Женщина поставила рядом чашу с водой.

– Это не кипячёная.

– Её только принесли, – буркнула она.

– На огонь. Другую – сюда. Сейчас будем обтирать. Не ледяной. Прохладной.

Старая женщина шагнула ближе.

– Я не позволю тебе мучить мальчика.

Я посмотрела ей прямо в глаза.

– Как вас зовут?

Она не ответила.

– Тора, – сказал Эйрик.

– Тора, если он выживет, вы сможете ненавидеть меня сколько угодно. Сейчас держите ему голову.

Её лицо исказилось.

Я думала, она откажется.

Но Хальвдан вдруг закашлялся. Слабо, с надрывом. Его маленькое тело выгнулось, он попытался вдохнуть – и не смог нормально.

Тора побледнела.

Потом села с другой стороны и положила ладонь ему под затылок.

– Вот так, – сказала я тише. – Чуть выше. Не запрокидывать.

Эйрик стоял рядом. Я чувствовала его взгляд на каждой своей руке, на каждом движении. Будто он мог силой заставить сына жить.

Я смочила ткань и начала обтирать мальчику лицо, шею, руки. Потом осторожно приподняла его, чтобы дать воды.

– Маленькими глотками. Не заливать.

– Он не глотает, – сказала женщина у очага.

– Значит, будем ждать, пока сможет.

Хальвдан открыл глаза.

Серые. Мутные. Испуганные.

Очень похожие на отцовские, только без льда.

– Папа… – прошептал он едва слышно.

Эйрик сразу наклонился.

– Я здесь.

Мальчик попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Грудь судорожно поднялась. Потом ещё раз.

Слишком часто.

Слишком слабо.

Я отбросила ткань.

– Свет ближе! И уберите людей от него, ему нужен воздух!

Никто не пошевелился.

Я сорвалась:

– Сейчас!

Эйрик рявкнул одно короткое слово, и дом ожил. Люди отступили. Кто-то распахнул дверь. Внутрь ворвался холодный воздух, дым качнулся, огонь в очаге зашипел.

Хальвдан сделал вдох.

Потом второй.

И вдруг его дыхание оборвалось на середине.

Губы начали синеть.

Тора всхлипнула.

Эйрик застыл.

А я поняла: времени почти нет.

Глава 3. До утра

– Он не дышит, – сказала Тора.

И в её голосе впервые не было злости.

Только страх.

Я не ответила. Слова сейчас мешали.

Хальвдан лежал передо мной маленький, мокрый от пота, с посиневшими губами. Грудь дёргалась, будто тело ещё пыталось вспомнить, как это – вдохнуть. Люди вокруг замерли. Кто-то начал шептать молитву. Хравн поднял руку к подвескам на груди.

Нет.

Только не это.

– Свет ближе! – рявкнула я.

Никто не двинулся.

Я повернулась к Эйрику:

– Если они сейчас будут стоять и ждать богов, мальчик умрёт!

Эйрик не закричал. Даже не вздрогнул. Просто выхватил факел из руки ближайшего воина и сам поставил его так близко, что жар обжёг мне щёку.

– Что делать?

Вот теперь можно.

Я сунула пальцы Хальвдану под подбородок, осторожно приподняла голову, открыла рот. Внутри – густая слизь, следы какого-то отвара, тяжёлый кислый запах.

– Ткань!

Тора подала первую попавшуюся тряпку.

– Чистую!

– Она чистая!

– На ней жир!

Старая знахарка зло выдохнула, но сорвала с пояса кусок льна. Не идеально, но лучше. Я намотала ткань на палец и осторожно вычистила рот мальчика. Он дёрнулся. Грудь снова судорожно поднялась.

– Дыши, давай… – прошептала я. – Ну же, маленький. Давай. Не сейчас.

Эйрик стоял над нами неподвижно.

Я чувствовала его, как чувствуют нож у горла. Но смотреть на него было нельзя. Стоит посмотреть – и страх вернётся.

Я растёрла мальчику грудь, повернула его чуть набок, чтобы он не захлебнулся, снова приподняла. Хальвдан хрипнул. Потом закашлялся – слабо, жалко, но закашлялся.

И вдохнул.

Не глубоко. С болью. С ужасным свистом.

Но вдохнул.

По дому прошёл шум, будто все разом вспомнили, что тоже умеют дышать.

– Не толпиться! – сказала я. – Отойдите от него. Воздух нужен ему, не вам.

Кто-то возмущённо ахнул.

– Отойти, – повторил Эйрик.

И люди отступили.

Я снова смочила ткань и провела по лицу Хальвдана. Он горел. Жар был такой, что кожа под пальцами казалась чужой, сухой, опасно горячей.

– Вода где?

Женщина у очага поднесла деревянную чашу.

Я понюхала. Травы. Горечь. Дым.

– Это не вода.

– Это отвар, – сказала Тора. – От жара.

– Пока не надо.

– Девка…

– Не надо, – повторила я жёстче. – Он и так еле глотает. Если его вырвет, он может захлебнуться.

Тора поджала губы. Её пальцы сжались так, что побелели костяшки.

– Ты говоришь так, будто знаешь смерть лучше меня.

Я наконец посмотрела на неё.

– Нет. Просто я видела, как дети умирают от того, что взрослые слишком уверены в себе.

Она замолчала.

На мгновение в её глазах мелькнуло что-то тяжёлое. Не согласие. Память.

Но спорить она перестала.

Мне принесли воду. Не кипячёную, конечно. Просто холодную, мутноватую, из общего ведра. Я едва не выругалась. Потом вспомнила, где нахожусь. Здесь даже это было победой.

– На огонь поставили другую?

Молчание.

Я медленно повернулась к женщинам.

– Я сказала: воду. На огонь.

Одна из них растерянно посмотрела на Эйрика.

Тот даже не повысил голоса:

– Делай.

Женщина бросилась к очагу.

Я смочила губы Хальвдана. Потом дала каплю воды. Он не сразу, но сглотнул.

– Хорошо, – прошептала я. – Вот так. Ещё чуть-чуть.

– Он должен пить больше, – сказал Эйрик.

– Он должен не захлебнуться.

– Он слаб.

– Я вижу.

– Тогда заставь его.

Я резко подняла голову.

– Это не бой, ярл. Здесь нельзя победить приказом.

Слова повисли между нами.

В доме опять стало тихо.

Эйрик смотрел на меня так, что у нормального человека язык прилип бы к нёбу. У меня тоже прилип. Просто вслух это уже было сказано.

Он медленно выдохнул.

– Тогда как?

Вопрос прозвучал почти грубо. Но это был вопрос.

Я смягчила голос.

– Часто. По чуть-чуть. Следить, чтобы он глотал. Если начнёт синеть – переворачивать на бок. Если снова перестанет дышать – звать меня. Не кутать. Менять влажную ткань. Дым держать подальше.

– Дым всегда в доме, – буркнула женщина у очага.

– Тогда сегодня дом будет жить с открытой дверью.

– Холод…

– Холод не убивает за час. Дым может.

Хравн наконец заговорил:

– Ты слишком смело называешь причины смерти, чужая.

Я не повернулась.

– А вы слишком смело зовёте смерть волей богов.

Тора резко втянула воздух. Кто-то за моей спиной прошептал: “Безумная”.

Возможно.

Но Хальвдан снова начал дышать чаще. Я наклонилась к нему и забыла обо всём.

Время развалилось.

Остались только его дыхание, вода, ткань, жар и мои руки.

Я не знала, сколько прошло. Полчаса? Час? Больше? В этом доме не было часов. Только огонь, который проседал и снова поднимался, и дверь, из которой тянуло ледяным воздухом.

Я заставляла мальчика пить по капле. Обтирала шею, грудь, руки. Меняла мокрые тряпки. Слушала дыхание, хотя без фонендоскопа это было почти гадание. Следила за цветом губ. За тем, как часто поднимается грудь. За тем, как в какой-то момент жар перестал расти.

Не ушёл.

Но перестал забирать его так быстро.

Тора сидела рядом. Молчала. Сначала смотрела на меня как на врага, потом – как на чужой нож, который неприятно держать, но жалко выбросить, пока он режет верно.

– Подними его ещё, – сказала я.

Она сделала.

– Не так. Мягче.

– Я знаю, как держать ребёнка.

– Сейчас – не знаете.

Она метнула в меня взгляд.

– Ещё одно слово, и я сама затолкаю тебя в море.

– Потом. Сейчас держите.

И она держала.

Эйрик почти не отходил. Иногда женщины пытались подать ему скамью, чашу, плащ. Он не замечал. Стоял рядом с ложем, как камень у могилы, только пальцы на рукояти ножа выдавали, что внутри он не камень.

Хальвдан несколько раз приходил в себя.

Один раз открыл глаза и тихо позвал:

– Отец…

Эйрик сразу наклонился.

– Я здесь.

– Жарко…

– Лекарка остудит.

Я заметила это слово.

Не ведьма.

Лекарка.

Не знаю, сказал он так случайно или специально. Но Тора тоже заметила. И Хравн. Старик стоял в полутени, не мешал, но его молчание было хуже слов.

Ближе к утру меня начало трясти.

Сначала руки. Потом плечи. Потом всё тело.

Адреналин уходил. Возвращались боль, холод, голод и страх. Запястье саднило под верёвкой. Голова раскалывалась. Глаза слезились от дыма. Чужое тело ныло так, будто до меня его били долго и со вкусом.

Но Хальвдан дышал.

С хрипом. Тяжело. Но ровнее.

Я сидела рядом и считала вдохи. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три.

Нормально.

Почти нормально.

Не умирай.

Пожалуйста.

Я не заметила, как сказала это вслух.

Тора услышала.

– Ты молишься?

Я криво усмехнулась.

– Наверное.

– Кому?

Я посмотрела на мальчика. На его маленькую руку поверх мокрой ткани. На обветренные губы. На ресницы, слипшиеся от пота.

– Не знаю. Всем, кто не занят.

Тора молчала долго. Потом вдруг взяла сухой кусок льна и подала мне.

– Этот чище.

Я приняла.

– Спасибо.

Она фыркнула.

– Не благодари раньше рассвета.

Рассвет пришёл серым.

Сначала просто стало видно, что дым под крышей не чёрный, а синий. Потом за распахнутой дверью исчезли факелы. Потом в дом вполз слабый холодный свет.

Хальвдан спал.

Настоящим сном. Не провалом, не бредом. Жар всё ещё держал его, но дыхание стало глубже. На губах уже не было той страшной синевы.

Я сидела рядом, пока не убедилась в этом трижды.

Потом попыталась встать.

Пол ушёл из-под ног.

Кто-то схватил меня за плечо. Я решила, что снова рыжебородый, и дёрнулась.

Но это был Эйрик.

Его рука держала крепко, но не больно.

– Он будет жить? – спросил он.

Я хотела ответить профессионально. Осторожно. Без обещаний.

Сказать: кризис миновал, но наблюдать, поить, жар может вернуться, нужна чистая вода, нужен воздух, не кутать, не давать непонятные отвары.

Вместо этого выдохнула:

– До утра дожил. Теперь у него есть шанс.

У Эйрика дрогнула челюсть.

Только и всего.

Но на секунду мне показалось, что весь этот огромный дом тоже выдохнул.

– Ты сказала – шанс.

– Да.

– Не жизнь.

– Я не бог, ярл.

Хравн шагнул из тени.

– Это мы ещё узнаем.

Я повернулась к нему, но сил на ответ уже не осталось. Мир плыл. Тора что-то говорила женщинам. Кто-то закрывал дверь, кто-то ворчал про холод. Хальвдан тихо кашлянул во сне, и я машинально повернулась к нему.

Всё. Можно.

Я опустилась на пол возле очага. Просто на миг. Просто сесть. Просто закрыть глаза на одну секунду.

Последнее, что почувствовала, – как на плечи легло что-то тяжёлое и тёплое. Плащ. Пахло мокрым мехом, дымом и железом.

Я хотела спросить, кто.

Не смогла.

Проснулась от боли в запястье.

Сначала не поняла, где я. Потом увидела низкий потолок, закопчённые балки, край очага. В доме стало тише. Люди говорили вполголоса. За дверью светало окончательно.

На мне лежал тёмный меховой плащ.

А на левом запястье снова была верёвка.

Я медленно села.

У двери стоял воин. Не рыжебородый. Другой. Моложе, но с таким же каменным лицом. Рядом, на лавке, сидела Тора и смотрела на Хальвдана. Мальчик спал. Дышал хрипло, но сам.

Я осторожно выдохнула.

Жив.

Эйрик стоял у стены. Будто и не уходил.

Когда я пошевелилась, он посмотрел на меня.

– Казнь отложена, – сказал он.

Я не сразу поняла.

Потом холод прошёл по спине.

Не отменена.

Отложена.

Я медленно подняла связанную руку.

– Я спасла вашего сына.

– Ты дала ему шанс.

– И этого мало?

Эйрик подошёл ближе. Свет из двери падал ему на лицо, но глаза всё равно оставались серыми, холодными.

– Мой сын жив. Поэтому ты тоже жива.

– Как щедро.

– Не испытывай моё терпение, Лив.

Имя ударило хуже пощёчины.

– Я не Лив.

– Тогда тебе придётся объяснить, кто ты.

Я хотела сказать: Варвара Соколова. Двадцать девять лет. Фельдшер скорой помощи. Не ведьма. Не ваша пленница. Не чья-то Лив.

Но вокруг был дымный дом. У двери стояла стража. На запястье была верёвка. А возле очага спал ребёнок, ради которого я только что торговалась со смертью.

И впервые за всё это безумие я поняла: если хочу выжить, правды здесь будет мало.

Хравн прошёл мимо меня к выходу. На мгновение остановился.

Его голос был тихим, почти ласковым:

– Иногда боги оставляют ведьму жить, чтобы увидеть, кого она погубит следующей.

Он ушёл.

А я осталась сидеть на полу, под чужим плащом, со связанными руками и чужим именем, которое теперь могло стоить мне жизни.