Текст книги "Лекарка для Викинга (СИ)"

Автор книги: Маргарита Фуаро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 23 страниц)

Глава 8. Брат с улыбкой

Наутро Сольвейг сама протянула мне руку.

Неохотно. С таким лицом, будто протягивает не ладонь, а собственную душу на проверку. Но сама.

Для Волчьего дома это, кажется, было почти чудом.

Я сидела на низкой лавке у стены, передо мной стояла миска с тёплой водой, рядом лежала чистая ткань, которую Гудрун выдала так, будто отрывала кусок от собственного сердца. Сольвейг села напротив и положила перевязанную руку на колени.

Женщины у очага делали вид, что не смотрят.

Смотрели все.

Даже дети.

Тора стояла у связок трав и резала какие-то сухие стебли коротким ножом. Резала слишком медленно. Тоже слушала.

– Болит? – спросила я.

Сольвейг поджала губы.

– Меньше.

– Пальцами пошевели.

Она пошевелила. Уже увереннее.

– Хорошо.

– Это значит, не сгниёт?

– Это значит, пока выглядит хорошо.

– Ты никогда не говоришь просто.

– Потому что просто обычно врут.

Сольвейг посмотрела на меня странно. Будто хотела обидеться, но не нашла за что. Потом всё-таки буркнула:

– Тора говорит, твоя вода вымывает не только грязь, но и силу.

– А ты как думаешь?

– Думаю, рука у меня пока на месте.

От очага кто-то тихо фыркнул. Не насмешливо. Скорее удивлённо.

Я осторожно сняла старую повязку. Рана выглядела лучше, чем могла бы. Края не расползлись, краснота умеренная, гноя нет. Для нормальной клиники – ничего особенного. Для этого дома – маленькая победа над привычкой замазывать всё жиром и надеждой.

– Ещё промою. Терпеть сможешь?

Сольвейг подняла подбородок.

– Я не Хальвдан, чтобы меня держали.

– Хальвдан держался лучше половины взрослых мужчин, которых я видела.

Она моргнула.

– Ты видела много мужчин?

– Больше, чем хотела. Обычно в крови, грязи и с уверением, что “само пройдёт”.

Сольвейг явно не всё поняла, но общий смысл уловила и осторожно хмыкнула.

Я промыла рану. Она поморщилась, но не вскрикнула. Женщины у очага зашептались тише. Для них это тоже было доказательством: боль есть, но терпимая; рана не темнеет; девушка не падает замертво от моего прикосновения.

Неплохое утро для ведьмы.

Если забыть, что Хравн вчера фактически потребовал вывести меня на тинг.

Если забыть, что кто-то в этом доме хотел ослабить Хальвдана.

Если забыть, что за моим собственным запястьем всё ещё следил стражник.

Я закончила перевязку.

– Менять вечером. И не мочить в грязной воде.

Сольвейг кивнула. Потом вдруг быстро сказала:

– Я не хотела… вчера.

– Что?

– Про ведьмин след.

Я посмотрела на неё.

Ей явно было стыдно. От этого она злилась ещё больше.

– Хотела, – сказала я. – Просто теперь, возможно, хочешь меньше.

Она насупилась.

– Ты неприятная.

– Зато рука целая.

Сольвейг снова фыркнула, поднялась и ушла к очагу, прижимая перевязанную ладонь к груди уже не как проклятие, а как важную вещь.

Гудрун прошла мимо меня с корзиной.

– Не зазнавайся.

– Я даже не успела.

– Успела глазами.

– У меня выразительные глаза.

Гудрун остановилась, посмотрела на меня так, что я снова вспомнила: эта женщина могла командовать домом лучше, чем многие армией.

– Глаза держи при себе. Сегодня будут люди.

– Какие люди?

– Мужчины ярла. Те, кто не был в доме, когда ты колдовала над мальчиком.

– Лечила.

– Им всё равно, как ты это зовёшь.

Она ушла, звякнув ключами.

Я посмотрела на Хальвдана.

Мальчик лежал ближе к двери, как я и просила. Не на сквозняке, но дальше от густого дыма. Спал. Жар, кажется, уже не поднимался так страшно, но слабость держала его крепко. Иногда он кашлял во сне, и каждый такой кашель отдавался у меня где-то под рёбрами.

Я всё ещё не сказала Эйрику о ночных голосах.

И каждый раз, когда смотрела на Хальвдана, эта тишина становилась тяжелее.

Но сказать без доказательств – значит подставить себя.

А если подозревать всех, нужно сначала понять, кто здесь кому брат, кто кому враг, кто кому улыбается перед тем, как сунуть нож под ребро.

Как оказалось, ждать долго не пришлось.

Ближе к полудню дом наполнился мужскими голосами.

Сначала с улицы донёсся смех. Не такой, как у воинов Эйрика – короткий, грубый, будто смех тоже должен быть дозирован. Этот был лёгкий, широкий, заразительный. Потом распахнулась дверь, в дом ворвался холод, запах мокрой кожи и свежего снега, и вошли несколько мужчин.

Впереди шёл тот, кто смеялся.

Светловолосый, высокий, но не такой тяжёлый, как Эйрик. Двигался свободнее, легче. На плечах мех, на поясе нож, в волосах капли тумана. Лицо открытое, живое, с улыбкой, от которой у женщин у очага сразу изменились глаза. Кто-то улыбнулся в ответ. Кто-то опустил взгляд, но не от страха.

Так улыбаются людям, которых ждут.

Он остановился у очага, скинул перчатки и обвёл дом взглядом.

Когда увидел меня, улыбка не исчезла.

Просто стала внимательнее.

– Так вот она какая, – сказал он.

Голоса стихли.

Я осталась сидеть на лавке, хотя все вокруг будто ждали, что я встану.

Не встала.

– Зависит от того, кого вы искали, – ответила я.

Улыбка стала шире.

– Ведьму, которая вытащила моего племянника из рук Хель.

По дому прошёл шёпот.

Племянника.

Значит, брат Эйрика.

Асгейр.

Имя всплыло в памяти вместе с рассказом Асты: брат ярла, улыбчивый, опасный, тот, кому выгодна слабость Хальвдана.

И вместе с ночным голосом:

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Я не знала, был ли это он.

Но его голос сейчас был слишком приятным, чтобы ему сразу верить.

– Я не вытаскивала его из рук Хель, – сказала я. – Я заставила его пить воду и убрала меха.

Один из мужчин за его спиной рассмеялся.

Асгейр тоже.

– Слышали? Вода победила смерть. Надо будет сказать Хравну, он расстроится.

Тора резко подняла глаза.

Гудрун застыла у полки с чашами.

В доме стало опасно тихо. Шутить над Хравном, видимо, можно было не всем и не всегда.

Асгейр будто не заметил.

Он подошёл ближе. Стражник у моего угла напрягся, но не остановил его.

– Асгейр Ульвссон, – представился он, чуть склонив голову. – Младший брат сурового камня, который правит этим домом.

– Он знает, что вы так его называете?

– Конечно. Поэтому я пока жив.

Несколько воинов улыбнулись.

Я – нет.

Асгейр посмотрел на моё запястье. На верёвку. На следы. Улыбка стала мягче.

– Тебя всё ещё держат связанной?

– Нет, что вы. Это местное украшение.

Он коротко усмехнулся.

– Острый язык для женщины, которую вчера вели к воде.

– Говорят, перед смертью характер портится.

– А после?

– Пока проверяю.

Он сел на лавку напротив так легко, будто имел право сидеть где угодно. И, судя по тому, что никто не возразил, право у него было.

Гудрун подошла ближе.

– Асгейр.

– Гудрун. Ты всё так же смотришь, будто я украл твой лучший нож.

– Ты его украл. Три зимы назад.

– Я вернул.

– Сломанным.

– Но с историей.

Женщины у очага снова тихо засмеялись. Даже Сольвейг.

Вот так.

Эйрик входил – и разговоры умирали. Асгейр входил – и люди начинали дышать свободнее.

Я отметила это. И убрала поглубже.

Такие вещи важны.

Асгейр протянул руку, и один из его людей подал ему маленькую чашу.

– Мёд, – сказал он. – Для лекарки. Или ведьмы. Пока дом не решил.

Гудрун нахмурилась.

– Ей не положено.

– Тогда скажи, что это лекарство.

– От чего?

Асгейр посмотрел на меня.

– От плохого настроения.

– Оно у меня хроническое, – сказала я.

– Тогда пить придётся много.

Он протянул чашу.

Я не взяла.

Его бровь чуть поднялась.

– Боишься?

– Подарки здесь что-то значат, да?

Теперь он улыбнулся уже иначе.

Быстрее. Тоньше.

– Тебя успели научить.

– Я быстро учусь, когда меня пытаются утопить, связать или накормить подозрительным мёдом.

– Подозрительным?

– В этом доме даже вода требует проверки.

Асгейр рассмеялся. Громко, искренне на вид. Но глаза оставались внимательными.

– Брату будет нелегко с тобой.

– Ваш брат пока не входит в список моих забот.

– А кто входит?

Я посмотрела на Хальвдана.

Асгейр тоже посмотрел.

На мгновение его лицо стало почти нежным. Очень убедительно.

Слишком убедительно.

– Он упрямый мальчишка, – сказал Асгейр тише. – Весь в отца. Только улыбается реже, чем должен.

– У него жар третий день. Ему не до улыбок.

– А тебе?

– Мне вчера обещали воду вместо могилы. Я тоже пока не в настроении.

– Да, – сказал он. – Хравн умеет портить людям утро.

Имя годи прозвучало легко. Почти насмешливо.

– Вы его не боитесь?

– Боюсь, конечно.

– Не похоже.

– Я просто не позволяю страху носить моё лицо.

Красивая фраза.

Опасная.

Потому что с такой фразой легко поверить, что человек умнее остальных.

Он снова протянул чашу.

– Не подарок. Просто мёд. Поставлю здесь. Захочешь – выпьешь. Не захочешь – Гудрун потом скажет, что я перевожу добро на упрямых женщин.

Он поставил чашу на лавку между нами.

Я не притронулась.

– Ты правда не Лив? – спросил он вдруг.

Вопрос был сказан мягко. Не как обвинение. Не как у Эйрика. Скорее как будто он уже готов мне поверить, если я скажу хоть что-то убедительное.

От этого захотелось ответить.

Именно поэтому я не ответила сразу.

– А если нет?

– Тогда мне интересно, кто ты.

– А если да?

– Тогда мне интересно, почему ты изменилась.

Я посмотрела на него внимательнее.

– Вы знали Лив?

– Все знали Лив. Дом полон людей, которые “знали” её, но никто, кажется, не слушал.

У меня по спине прошёл холод.

– А вы слушали?

Асгейр опустил взгляд на чашу с мёдом.

– Я был не тем человеком, которому она доверяла.

Ответ вроде бы прямой.

И ничего не сказал.

– Она была ведьмой? – спросила я.

– Ты спрашиваешь меня о себе?

– Я спрашиваю о Лив.

Он откинулся чуть назад.

– Лив была тихой. Слишком тихой для ведьмы. Ведьмы любят, чтобы их боялись. Она, кажется, больше боялась сама.

В груди кольнуло.

Чужая девушка. Чужое тело. Чужой страх.

– Тогда почему её повели к воде?

– Потому что когда дому страшно, он ищет того, кого легче всего бросить в море.

Я замерла.

Эта фраза была слишком похожа на правду.

Асгейр наклонился ближе.

– И потому что мой брат иногда выбирает порядок быстрее милости.

– Ваш брат вчера привёл меня к своему сыну.

– Потому что сын умирал.

– А вы бы что сделали?

Он улыбнулся.

– Я? Развязал бы тебе обе руки.

– Щедро.

– Практично. Если уж доверять ведьме жизнь ребёнка, глупо оставлять ей одну руку.

Я ничего не ответила.

Он нравился людям – это понятно.

Хуже: он говорил вещи, которые хотелось услышать.

Что Эйрик был жесток.

Что меня бросили бы в море из страха.

Что связанная лекарка – глупость.

Что Лив боялась.

И всё это могло быть правдой.

Правда – лучший яд. Её не чувствуешь сразу.

Гудрун снова подошла ближе.

– Ты долго будешь занимать ей уши?

– Она пленница, Гудрун. У пленниц обычно много свободного времени.

– Эта пленница должна смотреть руку Сольвейг и мальчика.

– А я как раз хотел спросить о мальчике.

Он повернулся ко мне.

– Хальвдан поправится?

Я посмотрела ему в глаза.

– Если ему не помешают.

Пауза.

Очень маленькая.

Но она была.

– Кто же станет мешать ребёнку жить? – спросил Асгейр.

Голос не изменился. Улыбка тоже.

А у меня в голове снова прозвучало:

“Мальчишка должен был ослабнуть, а не выжить”.

Я пожала плечом.

– Вчера половина дома мешала. Мехами, дымом, отварами и советами. Выбирайте любого.

Он рассмеялся первым. Легко, будто я сказала удачную шутку.

Но больше не наклонялся ко мне так близко.

В этот момент в дом вошёл Эйрик.

И всё снова изменилось.

Не сразу громко. Никто не вскочил. Никто не закашлялся от страха. Но разговоры упали. Плечи выпрямились. Гудрун перестала двигаться. Даже Сольвейг спрятала перевязанную руку под край платка, как школьница, пойманная на шалости.

Эйрик увидел Асгейра рядом со мной.

Потом чашу мёда на лавке.

Потом мою нетронутую руку.

– Брат, – сказал Асгейр радостно. – Твоя лекарка умна. Подарков не берёт, пьёт только воду и говорит так, будто уже судила половину дома.

– Она не моя лекарка.

– Тогда чья?

Вопрос повис.

Грубый. Слишком прямой. С улыбкой, конечно, но от этого не менее острый.

Эйрик подошёл ближе.

– Что ты хотел?

– Увидеть женщину, из-за которой Хравн ходит по дому, как мокрый ворон.

– Увидел.

– И поговорить с ней.

– Поговорил.

Асгейр поднял руки.

– Не рычи. Я не украл её.

– Попробуй.

Слова были тихие.

Но дом услышал.

Я тоже.

И мне это не понравилось.

Не потому что прозвучало угрожающе. А потому что я была не нож, не конь и не мешок серебра, чтобы меня крали или не крали.

Асгейр улыбнулся мягче.

– Видишь? – сказал он мне. – Брат защищает всё, что считает своим.

Эйрик посмотрел на него.

– Уходи.

Асгейр встал. Взял чашу мёда, которую я так и не тронула, и сделал глоток сам.

– Не отравлено, если ты боялась этого.

– Я боялась не только этого, – сказала я.

Он усмехнулся.

– Правильно.

Проходя мимо, он наклонился ко мне чуть ближе, будто хотел поправить край лавки или поднять что-то с пола.

И сказал почти беззвучно:

– Если когда-нибудь решишь, что брат не даст тебе свободы, помни: в каждом доме есть больше одной двери.

Я не успела ответить.

Он уже выпрямился, улыбнулся Гудрун, хлопнул одного из воинов по плечу и вышел так легко, будто унёс с собой половину дыма и тяжести.

Эйрик смотрел ему вслед.

Потом повернулся ко мне.

– Не бери у него ничего.

– Я и не взяла.

– Никогда.

– У вас тут все дают советы вместо объяснений?

– Асгейр не даёт подарков просто так.

– В отличие от вас?

Он прищурился.

Я подняла связанную руку.

– От вас я пока получила верёвку, угрозы и угол у стены. Тоже, наверное, с глубоким смыслом.

Гудрун где-то за моей спиной тихо выдохнула. Не то чтобы смех. Скорее предупреждение.

Эйрик подошёл ближе. Я заставила себя не отступать.

– Ты не понимаешь, с кем говоришь.

– С человеком, который сначала хотел меня утопить, потом оставил в живых, потому что я нужна его сыну, а теперь запрещает мне пить мёд от собственного брата. Поправьте, если упустила важное.

Он долго молчал.

Потом сказал:

– Упустила.

– Что?

– Мой брат улыбается, когда выбирает место для удара.

И ушёл к Хальвдану.

Я осталась сидеть на лавке, чувствуя, как холод медленно ползёт по позвоночнику.

За спиной тихо появилась Аста. Я даже не услышала, как она подошла. В руках у неё была корзина с тканями.

Она наклонилась, будто поправляла край моей шкуры, и прошептала:

– Не верь Асгейру.

Я не повернула головы.

– Почему?

Аста разложила ткань рядом.

– Если Асгейр улыбается, кто-то потом плачет.

Она ушла так же тихо, как появилась.

Я посмотрела на Хальвдана.

На Эйрика рядом с ним.

На дверь, за которой исчез его брат.

И впервые подумала: в этом доме опасность не всегда приходит с ножом.

Иногда она приносит мёд.

Глава 9. Песня о ведьме

К вечеру я поняла простую вещь: в Волчьем доме можно было быть незаметной только мёртвой.

И то, наверное, ненадолго. Здесь даже о мёртвых говорили так, будто те сидели у соседней стены и могли обидеться.

Меня не вывели к ужину. Меня привели.

Разница огромная.

Стражник встал за плечом. Гудрун шла впереди, звеня ключами. На запястье у меня всё ещё была верёвка, хотя конец теперь никто не держал. Просто висела, как напоминание: не свободная, не своя, не забывай.

Большой дом к вечеру изменился.

Днём он был рабочим: дым, голоса, дети, рыба, вода, ткань, кашель Хальвдана. А вечером стал похож на зверя, который лёг у огня и раскрыл пасть. Очаг горел ярче. На лавках сидели мужчины с чашами. Женщины носили еду. Дети жались ближе к матерям. В воздухе стоял густой запах похлёбки, пива, мокрой шерсти и жареной рыбы.

Разговоры шли громче обычного.

Но когда вошла я, они стали ниже.

Не стихли. Нет. Просто изменили тон.

Словно люди решили говорить так, чтобы я слышала ровно столько, сколько нужно.

– Сядешь здесь, – сказала Гудрун.

“Здесь” оказалось место не у очага и не среди женщин. Низкая лавка сбоку, между мешками с зерном и стеной. Почти рядом с людьми, но не вместе с ними. Почти в доме, но всё ещё как вещь, которую поставили под присмотр.

– Очень почётно, – сказала я.

Гудрун наклонилась ко мне.

– Сегодня лучше молчать.

– У меня с этим сложно.

– Я заметила. Поэтому говорю заранее.

Она ушла, не дожидаясь ответа.

Я села. Передо мной поставили деревянную миску с похлёбкой и кусок хлеба. Посуду опять дали отдельную. Уже не грязную, но отдельную.

Я взяла хлеб.

Пальцы пахли дымом, водой и травами. Чужие руки. Руки Лив. Руки, которыми я уже успела вытащить ребёнка из жара, промыть порез, разозлить Тору, насторожить Эйрика и заинтересовать Асгейра.

Неплохой список для женщины, которую вчера должны были утопить.

Хальвдана за столом не было. Он спал в дальнем углу, ближе к двери, как я и просила. У него всё ещё держался кашель, но жар падал. Я проверяла его днём трижды. Тора ворчала, Гудрун считала это лишним, Эйрик молчал.

Молчание Эйрика было отдельным видом погоды в этом доме.

Сейчас он сидел на почётном месте у дальнего конца очага. Слева от него – Бьёрн, большой воин со сломанным носом и рукой, которая плохо сгибалась. Справа пустовало место, куда позже лениво опустился Асгейр.

Он вошёл почти последним.

Конечно.

Такие люди умеют появляться, когда на них уже ждут.

– Брат, – сказал он Эйрику. – Дом сегодня веселее, чем вчера. Значит, мальчик действительно идёт на поправку.

– Он спит, – ответил Эйрик.

– Сон – лучше, чем погребальный плач.

Несколько мужчин одобрительно загудели. Я сжала ложку.

Асгейр посмотрел на меня через огонь. Улыбнулся. Небольшая улыбка. Почти дружелюбная.

Я не ответила.

После его мёда мне не хотелось принимать от него даже улыбки.

– Кетиль! – вдруг позвал Асгейр, не отводя от меня взгляда. – Ты сегодня слишком тих. Или старость наконец победила твой язык?

У очага зашевелился сухой старик.

Я заметила его ещё днём: длинные пальцы, седые волосы, хитрые глаза. Он сидел так, будто спал. Теперь оказалось – слушал.

– Мой язык переживёт твою самоуверенность, мальчик, – сказал старик.

Мужчины рассмеялись.

Асгейр поднял чашу.

– Тогда пусть он поработает. Дом заслужил песню. У нас ведь редкое чудо: женщина вышла из воды, но вода её не взяла.

Я почувствовала, как у меня холодеет живот.

Не от страха даже.

От понимания.

Гудрун, проходя мимо, бросила на меня короткий взгляд: молчи.

Тора сидела у Хальвдана и не смотрела в мою сторону. Хравн стоял в тени у стены. Его тёмный плащ почти сливался с закопчёнными брёвнами.

Кетиль почесал подбородок.

– Песня о живой ведьме опасна. Живые любят поправлять.

– Значит, будет веселее, – сказал Асгейр.

Дом зашумел.

Кетиль взял маленькую арфу или что-то похожее – грубый инструмент с натянутыми струнами. Провёл пальцами. Звук вышел тонкий, дрожащий, неожиданно чистый среди дыма и голосов.

Он начал не сразу.

Сначала посмотрел на меня.

И мне показалось, что старик спрашивает разрешения.

Но потом я поняла: нет. Он проверял, выдержу ли.

Голос у него оказался низкий, хриплый, цепкий:

– У чёрной воды, где камни остры, Стояла девка с глазами зимы. Сказала воде: “Не бери меня, мать, Мне надо ещё чужих детей забирать…”

По дому прошёл смех.

Не громкий. Осторожный. Люди смотрели на меня и смеялись так, будто проверяли, можно ли.

Я опустила ложку.

Кетиль продолжал:

– Её повели, а она не пошла, Верёвку грызла, как злая лиса. Но крик прибежал из Волчьего дома: “Наследник горит, и смерть у порога!”

Теперь смех стал шире. Кто-то хлопнул ладонью по столу. Женщина у очага перекрестилась бы, если бы знала такой жест, но вместо этого коснулась амулета на груди.

Я сидела неподвижно.

Горло сжало.

Не потому что песня была такой уж жестокой. Нет. Она была почти шутливой. В ней даже можно было услышать благодарность, если сильно постараться и предварительно удариться головой.

Но я поняла, что происходит.

Если я промолчу, эта песня останется.

Сегодня – смешная ведьма, которую вода не взяла. Завтра – ведьма, которая держит дыхание ребёнка в кулаке. Через неделю – та, что спасает только потому, что сначала насылает беду.

Истории в этом мире были не развлечением.

Они были приговором, который легче запомнить.

Кетиль дошёл до строки:

– И взяла она жар, и спрятала в рот, А мальчик дышал, пока ведьма поёт…

– Я не пела, – сказала я.

Струны смолкли.

Смех тоже.

Гудрун закрыла глаза.

Асгейр улыбнулся.

– Вот видишь, Кетиль. Я говорил: живые любят поправлять.

Старый скальд склонил голову.

– Тогда поправь, лекарка. Как было?

Лекарка.

Не ведьма.

Но сказано было так, что весь дом ждал: что я выберу?

Если начну оправдываться – буду слабой. Если промолчу – песня станет сильнее меня. Если сорвусь – Хравн получит ещё один знак моей “тёмной природы”.

Я медленно подняла взгляд на Кетиля.

– Вода меня не отпустила. Ваш ярл передумал раньше.

Небольшой шум.

Эйрик не двигался.

Я продолжила:

– Жар я никуда не прятала. Я сняла с мальчика лишние меха, дала ему воду и заставила ваш дом открыть дверь, чтобы он не задохнулся в дыму.

Кто-то хмыкнул. Кто-то шепнул: “Слышали?”

Кетиль провёл пальцем по струне.

– Не очень похоже на песню.

– Зато больше похоже на правду.

Асгейр откинулся на лавке.

– А в твоей земле, Вара, ведьмы тоже портят хорошие песни правдой?

Я посмотрела на него.

В доме снова стало тихо.

Вот она. Провокация. Мягкая, красивая, с улыбкой. Удар не ножом – вопросом.

– В моей земле ведьм не топят, – сказала я.

Хравн чуть повернул голову.

Асгейр поднял брови.

– Нет? А что с ними делают?

Я знала, что надо остановиться.

Серьёзно. Знала.

Гудрун почти прожигала мне висок взглядом.

Но внутри поднялось что-то старое. Не только злость. Память о холодной воде у ног, о верёвке, о людях, которые смотрели, как меня ведут умирать, и считали это порядком.

– В моей земле ведьм больше не топят, – сказала я громче. – Там судят тех, кто топит.

Теперь замолчали все.

Даже огонь треснул слишком громко.

Улыбка Асгейра стала тоньше.

Эйрик медленно поставил чашу на стол.

– Довольно.

Одно слово.

Но запоздалое.

Я уже сказала.

И все уже услышали.

Хравн вышел из тени.

– Чужая земля, где судят тех, кто очищает скверну, должна быть бедной землёй.

– Иногда она просто устала от мёртвых женщин, – ответила я.

Гудрун тихо выругалась.

Эйрик поднялся.

Разговоры не стихли – они исчезли.

– Хравн, – сказал он.

Тот повернулся к нему с мягким спокойствием.

– Я лишь слушаю, ярл. Женщина без рода говорит твоим людям, что их закон – преступление. Разве не важно узнать, сколько ещё чужой правды она принесла в твой дом?

– Она спасла моего сына.

– И теперь говорит выше свободных мужчин.

Я сжала край лавки.

Вот оно.

Не важно, что я сделала. Важно, где сидела, кем была, как говорила, кому посмела ответить.

Эйрик посмотрел на меня.

Не сердито. Хуже.

Предупреждающе.

– Вара.

Имя ударило неожиданно. Не Лив. Вара.

Но в его голосе не было защиты. Только приказ остановиться.

Я встала.

Стражник у стены напрягся.

– Сядь, – сказал Эйрик.

Я посмотрела на него через огонь.

– Я не вещь, которую можно поставить у стены, пока обо мне поют.

Асгейр едва заметно улыбнулся. Не мне – происходящему.

Хравн сделал шаг ближе к огню.

– Вещь молчит. Ведьма отвечает. Лекарка, как ты зовёшь себя, должна знать меру между ними.

– А вы кто? – спросила я. – Тот, кто эту меру продаёт от имени богов?

Теперь уже кто-то ахнул вслух.

Эйрик резко повернулся ко мне:

– Хватит.

На этот раз я замолчала.

Не потому что испугалась его. Хотя испугалась тоже.

А потому что увидела Хальвдана.

Он проснулся.

Лежал в дальнем углу, бледный, с широко открытыми глазами. Смотрел на меня. На отца. На Хравна. На людей у огня. Маленькая рука сжала край шкуры.

Он всё слышал.

И вот это было хуже любого спора.

Я медленно села.

Кетиль больше не играл.

Пир продолжился, но уже не стал прежним. Люди ели осторожнее. Говорили тише. Смотрели то на меня, то на Эйрика, то на Хравна. Асгейр пил мёд с видом человека, который получил ровно то, за чем пришёл.

Гудрун подошла ко мне, когда я сидела над остывшей похлёбкой.

– Ешь.

– Не хочу.

– Ешь, сказала.

Я взяла ложку.

Она наклонилась ниже.

– Ты сегодня могла умереть не от ножа, а от языка.

– Я знаю.

– Нет. Не знаешь. Здесь слово, сказанное у огня, живёт дольше человека. Мужчины завтра забудут, сколько выпили, но будут помнить, что чужая женщина судила их закон.

– Значит, пусть помнят.

Гудрун посмотрела на меня тяжело. Но не как на врага.

Скорее как на дурную девку, которую очень хочется стукнуть по затылку, чтобы жила дольше.

– Храбрость без ума быстро становится работой для тех, кто роет ямы.

– Я не собираюсь в яму.

– Тогда учись выбирать, когда открывать рот.

Она ушла.

Я осталась с миской. С ложкой. С шумом дома, который снова понемногу поднимался вокруг.

Позже, когда ужин закончился, меня повели обратно в мой угол. Не к двери. Не в пристройку. Уже маленькая победа. Или просто Эйрик не хотел, чтобы я исчезла из поля зрения.

У выхода из тёплой части дома меня остановил Кетиль.

Старик сидел на лавке, будто случайно. Пальцы лежали на струнах.

– Хорошая правка, – сказал он.

– К чему?

– К песне.

– Вы всё равно споёте, как захотите.

– Конечно. Я же не твоя служанка.

Я устало посмотрела на него.

– Тогда зачем спрашивали?

Кетиль усмехнулся.

– Хотел услышать, кто ты: ведьма, дура или женщина с зубами.

– И?

– Пока всё вместе. Но ведьм я видел хуже.

– Утешили.

Он наклонился ближе. Глаза у него были старые, хитрые и совсем не весёлые.

– Осторожнее, лекарка. Если песню начали с ведьмы, закончить её можно мёртвой.

Я не успела ответить.

Стражник подтолкнул меня к моему месту у стены.

Я легла на шкуру, натянула на плечи грубое покрывало и долго смотрела в темноту под балками.

В доме пахло дымом, рыбой, людьми и недосказанной угрозой.

Где-то кашлянул Хальвдан.

Я повернула голову на звук.

Живой.

Пока живой.

А у огня кто-то совсем тихо напевал уже знакомую строку:

“У чёрной воды, где камни остры…”

Я закрыла глаза.

Кетиль был прав.

Песня началась.