Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10

Мы вместе вышли из столовой – и Глейза почти побежала вперёд, а я за ней.

И думал: она ведь замужняя дама уже. А кажется девочкой. Выглядит совсем как девочка. Впрочем, на два года старше меня ведь, а два года – совсем немного… И тепло сейчас от неё текло… звёздным каким-то облачком летело за ней, не знаю, как по-другому сказать. Видел не глазами, но…

Вот с тех пор, как заставил ту крысиную черепушку пощёлкать челюстями – Дар мой обострился ужасно, стал чувствительный, как кожа на месте ожога. Начал реагировать на всё подряд – так, что даже не успеваешь сообразить, что за ерунда творится.

А Глейза добежала до зала, где зимний сад, резко повернулась – и втолкнула меня в нишу, в кусты какие-то в розовых цветах. И остановилась, чтобы меня рассмотреть.

Невероятно красивая. И очень злая, в ярости просто. Как рассвирепевший от человеческих грехов вестник Божий. Белый шёлк – как крылья.

И спросила – зло:

– Ты впрямь его сын?

– Да, – сказал я. Растерялся. – Я ещё не привык просто. Он меня позавчера забрал, я ещё… не знаю… не соображаю ничего.

Ответ идиотский, но Глейза как-то поостыла. Выдохнула. И вид у неё сделался уже абсолютно непонятный, она будто ждала от меня чего-то, а я не понимал, чего именно.

И догадался прямо спросить:

– Леди Глейза, если мне надо что-то сделать, вы скажите – я сделаю.

Она прищурилась, снова злилась:

– Вот как? А если сделаешь – что попросишь в награду?

Я только плечами пожал.

– Да ничего… просто так… ну вы же не будете луну с неба просить, да? А то, что могу, я просто сделаю, – и как ляпну сдуру: – Вас же достали все, да, леди? Утомили? Если мне надо просто исчезнуть и не отсвечивать, вы скажите, где та Галерея, я туда пойду, а вы – куда захотите.

И вот это её поразило. Глаза у неё расширились, хотя и так были громадные… какое-то злое удивление вышло, я даже не думал, что такое бывает.

– Просто пойдёшь?

Я просто кивнул.

И тут она расслабилась. Как-то обмякла вся, плечи у неё опустились, а лицо сделалось… даже не печальным, а безнадёжным каким-то. И вздохнула.

– А что, – спросил я, – это плохо, что я… что я – что? Я глупости всякие несу, да?

Она встряхнулась. Натурально Божий вестник, белый и золотой. Дело даже не в том, что красивая, хотя – очень… а вот что-то особенное было в ней.

– Ладно, – сказала она. – Шуруй за мной, Валиен. Смотреть на Четверых.

– И вы их так зовёте?

Глейза усмехнулась – и я понял, что да, ничего она уже не девочка. Дама. Которая уже как-то совсем не как девочки всё понимает и воспринимает.

– Я не люблю туда ходить, – сказала она. – И никто не любит, если по чести. Но тебе покажу, раз уж тебе так интересно. Что, после картины на главной лестнице?

Я опять кивнул. Я не понимал, как можно не любить. Я бы, кажется, жить остался рядом с Эральдом. Но у Глейзы были какие-то свои резоны, и спрашивать я не рискнул.

И мы с ней вышли в эту галерею, не такую уж и длинную, освещённую только специальными такими электрическими лампами, которые подсвечивают картины. Поэтому картины тут сияли все в полумраке. Я подошёл поближе – и у меня дух захватило.

До боли в груди. Опять, как на лестнице.

На самой первой картине Эральд и Алвин сидят на троне. Все видели трон государей Святой Земли, ещё в школьных учебниках и по истории, и по закону Божьему, и по газетам знают – символ государственной власти и вообще всего. Тёмное резное дерево, над троном – государственный штандарт с Сердцем и Розой, алый и золотой… Но эти двое – они на нём сидели, как на одном стуле, если в классе мест не хватает… И видно, что толкались и тыкались – и Эральд только что прям ржал в голос, а у Алвина такой вид, будто он мелкую гадость сказал и ждёт реакции.

И я уже по этой картине начал понимать, а когда дошёл до конца галереи – понял окончательно. Мало того, что Четверо были совершенно живые на этих картинах – они были совершенно счастливы. Я никогда не видел, чтобы люди были настолько счастливы рядом, просто от дружбы. Я смотрел, как Алвин учит белую собачку стоять на задних лапах, держит у неё над носом кусочек сахара, а Джинера смотрит и хихикает… Как Сэдрик с видом эксперта рассматривает старинные ножи в роскошном ящике на бархате, а Эральд и Джинера, пытаясь делать серьёзные лица, что-то показывают пальцами… Как Сэдрик делает вид, что пытается отобрать у древней мраморной статуи жреца мраморный же череп, а Джинера, дурачась, обнимает жреца за шею…

Собственно картин этот Дингль написал всего четыре – считая ту, самую большую, на лестнице. Но здесь, в Галерее, выставили целую кучу набросков, эскизов… их лица, их позы… Сэдрик с книгой… Джинера сматывает клубок, а Алвин с видом мученика за веру держит ей нитки… смеющийся Эральд. Дингль очень любил рисовать, как смеётся Эральд. С разных сторон. То хохочет, то просто улыбается… И я смотрел на смеющегося государя и думал: вот же интересно, на всех, буквально всех портретах, которые по всему городу висят, и в школе, и везде – Эральд улыбается сравнительно сдержанно… даже холодновато, если знать, как он на самом деле…

Я же с детства постоянно видел портреты Эральда. Но я никогда раньше не видел, как он хохочет. А ещё я подумал, что Четверых никогда не изображают вместе… и в этом было что-то злобно правильное, но я не мог сообразить, что.

– Ты ещё жив? – спросила Глейза.

– Что мне сделается, – сказал я растерянно.

– Тогда смотри ещё, – и она показала на окно в начале Галереи.

За окном снова лил дождь и мок прекрасный дворцовый парк.

– Куда? – удивился я. – В окно?

– На стекло, – сказала Глейза. – Подойди ближе. Вот.

Я подошёл.

На стекле было нацарапано сердечко, в которое кто-то с очень красивым и очень странным почерком, с длинными хвостами у заглавных букв, вписал имена Четверых. Под ним жёстко, глубокими царапинами, буквами, наклонёнными против обычного наклона было написано: «Врата ада заперты. 10-й день св. Фелиона, год н.э. 856», а ещё ниже, изящно и мелко: «День Двух Королей, благослови Господь». Под всеми надписями, крупными и кривыми печатными буквами вывели: «Святая Земля и Златолесье = союз и любовь».

– Это они писали? – еле выговорил я.

– Готов. Ревёшь, – сказала Глейза странным тоном и достала платок. – Вытри лицо. Да, они. Понимаешь, почему мы сюда почти не ходим?

– Нет, – сказал я и шмыгнул носом, хотя очень старался не шмыгать. И платок деликатно не взял: ещё бы мне сморкаться в платок благой принцессы. – Я бы ходил.

– Порыдать?

Я так и не понял, злится на меня Глейза или сочувствует. Ну и наплевать.

– Нет, – сказал я. – Повидаться просто… Интересно, чем на стекле выцарапывали. Гвоздём так чётко не нацарапаешь, как пером написано.

– Алмазом из королевского перстня, – сказала Глейза. Скинула обороты.

А, алмазом… тогда конечно…

Я уже думал, что было бы здорово до невозможности притащить сюда этюдник… ну ладно, просто блокнот и карандаш… попробовать скопировать… не говорю о картинах, но хоть один эскиз, хоть немного похоже чтоб было. Чтоб у меня был хохочущий государь. Потому что он так смеялся… я понял, что мне будет нужно видеть, как он смеялся. Или вспоминать хотя бы.

Я даже уже почти открыл рот, чтобы спросить Глейзу, нельзя ли будет тут порисовать – но вдруг увидел на стекле, ниже, в углу, ещё какие-то почеркушки.

«Мы вас помним, вспомните о нас!» – мелкий угловатый почерк.

Кривой рисунок разбитого сердца.

Я взглянул на соседнее окно.

Если смотреть сбоку – тоже видны царапины. Но сбоку сложно прочесть.

Я перешёл.

«Дед, они здесь», – старательный округлый почерк, как в прописях.

«Отпусти меня отсюда!» – с завитушками и росчерками.

«14 день Св. Окстера-Отшельника, н.э. 948 – дай им дойти и сжечь всё дотла, Господи!» – мелко и криво.

«Я НЕ ВЕРУЮ!» – большими печатными буквами, твёрдой рукой, глубоко прорезая стекло.

Я обернулся на Глейзу. Она смотрела на меня, обхватив себя руками, кусала губы так, что я заметил каплю крови, и слёзы текли по её лицу. Всерьёз.

– Можно, я спрошу, кто это писал? – сказал я.

Мне было ужасно неловко. Но я бы себя не уважал, если бы не спросил. Я так понимал, что это очень важно и принципиально.

Вот тут-то Глейзе самой платок и пригодился. Она прижала его к лицу, к губам – красная точка проявилась на белом. А Глейза сквозь руки и платок сказала:

– Удивительно, что ты заметил. Никто никогда не замечает, даже прислуга.

– Как… почему?

– Незаметные, вот почему, – Глейза сузила мокрые глаза, пожала плечами. – Когда замечали – меняли стёкла.

По-моему, в принципе из-за любой такой надписи запросто можно было бы поменять стекло. Не слишком-то полагается такое писать благим из королевского дома, подумал я ещё – и это, наверное, здорово отразилось у меня на лице.

– «Дом Сердца Мира – хлев адского пира», – сказала Глейза и ткнула пальцем в стекло окна с другой стороны от надписей Четверых. – Это проняло даже деда. Он настоял, чтобы убрали.

– А кто такое написал, леди Глейза? – спросил я.

Меня тоже проняло так-то…

– Дядя Эскель, – сказала Глейза. – Брат отца.

– Он же тяжело болел, да? – ляпнул я прежде чем сообразил: не надо бы об этом говорить.

В школе об этом нам уши намозолили до красноты. Сначала все эти скорбные реляции читали каждый день, потом неделя траура… «После тяжёлой болезни, погрузив народ в нестерпимую скорбь…» – ну и само выскочило. Не гожусь я в королевские пажи, вот что.

– Ничего он не болел, – отрезала Глейза. – Спился и умер. Пил, как ломовой извозчик. И куролесил спьяну. Я в детстве его боялась. Интересно?

– Жаль, – сказал я. – Что уже не поговорить с ним.

– Не о чем с ним разговаривать, – сказала Глейза зло и горько. – И я вообще не понимаю, что это я с тобой об этом треплюсь. Кто ты такой⁈

– Я так, – сказал я. – Паж государя Кеннета, наверное. А вы хотите это кому-то сказать. Вы говорите мне, леди Глейза. Я никому не скажу, вы же знаете.

– Я не знаю! – бросила Глейза. Несколько секунд подумала и спросила: – Как ты это делаешь?

– Что делаю-то? – удивился я. – Я ж не делаю ничего. Я только хотел спросить: а можно тут порисовать, а? Попробовать эскиз мэтра Дингля скопировать, тот, где Эральд смеётся…

– Ты хорошо рисуешь? – спросила Глейза, хмурясь.

– Так себе, – сказал я честно. – Даже на десятую часть не так, как Дингль, конечно. Но просто очень хочется… хоть попробовать.

– Зачем? – резанула Глейза.

Я не знал, как сказать. Пожал плечами, развёл руками.

– Ну… чтоб у меня был Эральд… улыбка, в смысле… Я же помню… ну, то есть, если я буду смотреть на копию, я же буду вспоминать…

Глаза и щёки Глейзы вспыхнули.

– Иди за мной, – приказала она и как вихрь подлетела к стене, на которой висели эскизы. Ткнула пальцем. – Этот? Или этот⁈ Ну⁈

Я растерялся.

Карандашный набросок мне было бы легче скопировать. Но эскиз, сделанный маслом, выглядел таким фантастически живым, что я показал на него:

– Этот всё-таки…

И Глейза сделала совершенно безумную вещь. Она вытащила нижнюю часть разборной рамы – и драгоценный эскиз из-под стекла. И сунула мне в руки.

Картон ценнее, чем пуд золота.

Картон, который когда-то, наверное, Эральд держал в руках, как я сейчас.

– Зачем⁈ – поразился я.

– Знаешь, – сказала Глейза и горестно, и злобно, и как-то совсем непонятно, – у меня чего только не просили! Знаешь, я даже выговорить не могу, что именно у меня некоторые твари просили! А что у отца! А у брата что! Но я даже представить себе не могла, что какому-нибудь ослу придёт в голову просить скопировать смех Эральда! И именно это я могу тебе дать, ясно⁈ Просто старая пыльная картонка, измазанная краской, которая тут уже сто лет висит, никогда никому ни на что не сдалась – что, осчастливит тебя⁈

И разрыдалась. В голос, подвывая, раздирая в лоскутья несчастный платок.

Я отошёл на секунду, чтобы положить эскиз на подоконник. И вернулся к Глейзе, тронул её за локоть:

– Леди Глейза, где у вас тут вода?

– Вода⁈ – рявкнула она в ярости.

– Вам попить надо, – сказал я. – И умыться немножко. Вы успокоитесь – и мы потом Эральда вернём на место. И выдёргивать так не надо было… краска такая старая, вдруг она осыплется. Не закреплена ведь.

Я думал, она меня прибьёт на месте. Но она начала успокаиваться. Всхлипывала, комкала в руках растерзанную тряпку, из которой лезли нитки – но, кажется, ей полегчало.

А в соседнем зале под чьими-то шагами заскрипел паркет – и я подумал, что вот совсем некстати сюда идут. Кто бы ни шёл.

А пришёл принц Лэрик. Исключительно невпопад.

И сходу выдал:

– Ведьмак, ты довёл до слёз мою сестру⁈

Уже не выглядел, как принц Скука – злился. Я подумал так: его назлили в столовой, он шёл разговаривать с Глейзой, а тут я…

– Зачем ты пришёл? – сказала Глейза, хмурясь. Не хотела, чтобы Лэрик видел, как она плачет – и перестала. Тоже злилась, но она, по-моему, больше просто на судьбу.

– Хотел убедиться, что ведьмак тебя не обижает, – сказал Лэрик.

Спокойнее, но враждебно.

– Я не ведьмак, – сказал я.

– Шельд ведьмак, а ты – голубь белый, ага.

Вывел меня из себя. Странно чувствовался: это их искристое тепло будто горючкой разбавили. Дару не нравилось.

– Мессир Лэрик, – сказал я, – вы благой?

Он прямо удивился. И Глейза тоже. Ну благие же, им все говорят, за них все цепляются, у них все просят разное – и тут какой-то пришёл и сомневается.

– А ты не чувствуешь? – спросил Лэрик с какой-то даже ревностью и досадой.

– Ты тоже не чувствуешь, – сказал я. – Или королевское чудо особенной чувствительности не даёт? Женская любовь, доверие тварей лесных и полевых, целительная сила и слух, склонённый к подданным… а про то, что носитель чуда хорошо понимает, с кем общается, в хрониках не сказано же…

– Как ты смеешь вообще? – возмутился Лэрик, но больше удивлялся, чем злился. – Упыри обнаглели вконец…

– Заяц, – вдруг сказала Глейза, – он не упырь. И не ведьмак. Что ты бесишься?

– Я наследный принц Святой Земли, – хмуро сказал Лэрик. – А этот так со мной разговаривает, будто мы с ним в подворотне сивуху из одной бутылки жрали.

Я поклонился, как Лео – Глейза улыбнулась.

– Ни в коем случае, ваше высочество, – сказал я, пытаясь как можно точнее подделаться под манеру Лео, для пущего эффекта. – Я сивуху не жру, так что, очевидно, прекраснейший мессир изволили потреблять её там в одиночестве.

Лэрика это просто потрясло. Он на меня смотрел, будто у меня на макушке маргаритки выросли – не мог понять, как такое вообще возможно. Зато Глейза даже хихикнула. Её отпустило.

– Молодчина, – сказала она мне. – Я скажу отцу, чтобы он непременно оставил тебя в свите. Если не в своей, то пусть в моей.

– Зачем? – фыркнул Лэрик. – Зачем тебе это хамло⁈

Глейза вздохнула.

– Знаешь, в чём твоя главная беда, братишка? Будь этот парень упырём – рычал бы он на тебя, и никуда бы ты не делся…

– Ничего подобного! – попытался протестовать Лэрик, но Глейза только рукой махнула.

– А то я не видела… подумайте, каков! Наследный принц, а-ха-ха… давай играть в прекрасные времена королевы Уэльмы, да? Ваше прекраснейшее высочество, как ваше драгоценное настроение? Как вы спали? Клопы вас не сожрали? Ручку поцеловать или лучше сразу ножку?

У девочек это особая способность: р-раз – и ты уже не знаешь, куда деть глаза. Лэрик и не знал. Ему было даже со мной не закуситься больше – выглядело бы окончательно глупо. И он зацепился за эскиз, лежащий на подоконнике:

– А Эральда зачем из рамы достали?

– Вот кстати, – сказал я, – не соблаговолите ли помочь вставить его обратно, ваше прекраснейшее высочество?

– Прекрати выделываться, – хмуро сказал Лэрик. – Держи здесь.

Глейза на меня посмотрела укоризненно, но мы с принцем вернули Эральда на место. Ну не мог я забрать себе этот эскиз! Куда бы я его дел? Почему-то мне казалось, что нельзя его в замок Шельда нести. Что от этого будет плохо и Эральду, и Шельду.

Не проси объяснять. Сам не понимаю.

– Так зачем ты прибежал? – спросила Глейза, когда мы втроём уже стояли у окна.

У того самого, где Четверо расписались алмазом из перстня.

Я не мог отделаться от мысли, что это знак судьбы какой-то – хотя… не тянул я на Сэдрика, а эти двое…

Я ещё не понял, как к ним относиться.

– Приволокся Даурин, – сказал Лэрик. – И корчит духовника там, проповедовать вздумал. Попросил тебя позвать. Я решил сделать ему эту любезность. И тебе. Не ходи в столовую. И в гостиную на всякий случай: вдруг они туда перейдут.

Глейза вздохнула.

– Спасибо. Прощаю.

– Что прощаешь? – удивился Лэрик.

– Что ты вломился сюда, влез в разговор и всему помешал. Но поступок ты совершил впрямь хороший, так что прощаю, так и быть, – и взглянула на меня. – Пойдём отсюда… пойдёмте куда-нибудь подальше, мессиры. Духовник – точно упырь, может и послать меня разыскивать. Наверх пойдёмте.

– И я? – спросил я.

– О тебе никто не спрашивал, – сказал Лэрик. – Шельд с ними сидит.

– Ты же паж, – сказала Глейза устало. – Давай, начинай придворную карьеру. Вдруг от тебя есть какая-то польза…

Глава 11

Интересное это было путешествие.

Сначала принц и принцесса ушли из более новой невероятно прекрасной части Лилового Чертога в более древнюю и не такую прекрасную… вернее, прекрасную иначе. Она начиналась Галереей Эральда, а за Галереей – слои ушедших эпох, просто залы, полные застоявшегося времени, оставшиеся то во времени королевы Уэльмы, то во времени Горслинда, то во времени Эральда, отца Эральда… Мы шли через эти пласты времени, настолько осязаемые, что хоть руками их раздвигай.

Я думал, во всём дворце полно прислуги. Но, похоже, прислуга осталась в новой части: в старой было почти безлюдно, только раз и попался немолодой лакей, смахивающий пыль с канделябров. Поклонился и проводил взглядом.

А принц с принцессой шли всё быстрее, потом перешли на бег. Взбежали по лестнице в чугунных лозах, лиловых фонариках и зеркалах на второй этаж.

На втором этаже остановилось, кажется, время Бриана – какая-то тёмная и недобрая роскошь. Мы прошли мимо портрета Бриана, принца-предателя, регента одержимого короля: молодой Бриан в чёрном бархате и плаще с золотым подбоем, бледный, злой и очень красивый, смотрел из тяжёлой роскошной рамы, как из загробного мира, а прямо напротив портрета, на мраморном постаменте, стояла ужасная бронзовая скульптура: два волка кидались на раненого оленя.

Нестерпимо смотреть. Великолепная композиция, как живая. Смотришь – и чувствуешь, как оленю нестерпимо больно, как его живьём жрут… и сил нет стряхнуть с себя… И Бриан на это, получается, смотрит всегда…

– Идём скорее! – сказала мне Глейза.

Прямо по соседству с Брианом из маленького зала винтовая лестница вела куда-то высоко наверх. Лэрик сиганул бегом, Глейза подтолкнула меня:

– Проходи вперёд!

Я пошёл за Лэриком… скажем, тоже побежал. И Глейза – за мной.

Лестница оказалась длинная – и закончилась входом в маленький пятиугольный зал с высоким сводом и двумя окнами. И я понял, куда мы попали: в одну из башен, в такой стеклянный фонарик.

И дверь в этот фонарик Лэрик немедленно закрыл на засов – а потом принц и принцесса плюхнулись на большой плюшевый диван, как сильно уставшие.

Будто не по дворцу пробежались, а целый день удирали от злой погони по лесам и болотам. Просто в изнеможении.

– Садись, – сказала Глейза.

И я тоже сел. И осмотрелся.

Интересное оказалось место: гибрид гостиной, мастерской художника и непонятно чего. Пианино стоит, ага, причём замурзанное, поцарапанное, с облезлой полировкой – но ведь дома Звёздного Ливня, клеймо Ориела же, фантастически прекрасный инструмент, даже я понимаю… Книжный стеллаж, книги расставлены как попало, а рядом толстенная пачка старых журналов «Путешествия и приключения», просто на полу. Куча холстов на подрамниках, просто к стене прислонена, пара этюдников, стол, перемазанный краской, на нём коробки с краской, банки с кистями, вскрытые пачки пастели, картон, ашурийская бумага шёлковая, с золотым обрезом, простая наша, чертёжные листы, всё вперемешку… Этот здоровенный диван, где Глейза с Лэриком устроились, кресло, куда я сел, пара обшарпанных стульев и заляпанная красками табуретка, на которой бутылка с растворителем стоит и две бутылки с лаком. И очень-очень хорошенький столик, столешница из наборных цветных камешков, чистенький, будто из другой картинки сюда попал. На нём пара беленьких фарфоровых чашечек для кавойе, беленький заварничек, тоже хорошенький, с крышечкой в виде перевёрнутого цветка-колокольчика, и такая же беленькая сахарница, из того же сервиза, только треснутая. А фарфоровый молочник от того же сервиза – на столе, где краски. Наверное, в нём растворитель – потому что кисти отмокают.

– Ну всё, – выдохнула Глейза. – Смылись. Сегодня я вообще отсюда не выйду. Потом добудешь поесть, заяц?

Лэрик потянулся, встал, подошёл к книжному шкафу – и неожиданно достал с книжной полки большую жестяную банку сухого печенья в мелком сахаре.

– Хочешь печеньку?

– Не сейчас, – сказала Глейза. – Поставь. Я за завтраком съела что-то… дрянь какую-то… не помню, но не голодна.

– Пироги, – сказал Лэрик. – Всё равно что жевать папье-маше. Но да, печеньки можно потом. Сейчас надо… заправиться как-то надо. Да, ведьмак?

– Я не ведьмак, – сказал я, пытаясь понять, что тут происходит.

Кое-что понимал. Звёздный туман вокруг Лэрика перестал отдавать горючкой, что-то его очистило, а Глейза успокоилась, расслабилась и стала тёплая и полупрозрачная, как пламя свечи. Им в этой странной каморке полегчало. Заметно.

– Ладно-ладно, – ухмыльнулся Лэрик. – Правда, не ведьмак. Да, Глейза? Вообще не тянет?

– Он не просто не тянет, дурачина, – сказала Глейза и зевнула. – Он даже даёт. Там, в Галерее… я почти не помню такого. Разве что – от мамы, в детстве… только вкус у потока другой. А ты прискакал сломя голову, даже сообразить мне не дал. Только сейчас начинаю понимать.

– Просто странно, – сказал Лэрик. – Ему по всему нужно бы быть ведьмаком.

– Ведьмак ведьмаку рознь, – сказала Глейза. – Он сын Шельда, а Шельд тоже не тянет. Поэтому отец его так любит. Приятно разговаривать с тем, кто не пытается тебя сожрать.

– А что я не тяну? – спросил я, хоть уже начинал понимать.

– Благодать, – сказала Глейза. – Что всего удивительнее – ты ж её чувствуешь?

– Да, – сказал я. – Конечно.

– Вот, – Глейза подняла палец, чуть улыбаясь, и сказала брату: – Понял теперь, бестолочь?

– А Эральда-то вы зачем достали из рамы? – спросил Лэрик.

Глейза мотнула головой, выдернула из причёски шпильки, снова мотнула. Рассыпала по плечам золотистую гриву. Невероятно красивая, уставшая и больная принцесса. И тёплая, очень тёплая. Как-то иначе я начал её видеть – и она казалась ещё красивее, чем в столовой. Её бы нарисовать…

– Он сказал, что хочет улыбку скопировать. А меня занесло. У тебя когда-нибудь было такое, что аж больно, когда кто-то закрывает дыру? – и потёрла грудь, будто сердце у неё щемило. – Как тебя звать, паж? Ах да, Валиен… Валиен, я ужасно дурила внизу, забудь.

– Сюпруг до костей обожрал? – спросил Лэрик сочувственно.

– Все хороши, – фыркнула Глейза. – Рошер, мама, Даурин, Преподобный Хирс… да ну. Хорошо, что сегодня никуда идти не надо. Я бы и завтра не пошла, но – с утра благотворительный бал в ратуше, вечером – в оперу, к ночи снова один скелет останется, а Рошер непременно сунется мои кости догрызть. Как подумаю – тошнит.

– Набить бы ему морду… – мечтательно сказал Лэрик.

– Я попробую, – сказала Глейза. – Всё ещё тошно, заяц.

– Понял, – Лэрик даже улыбнулся тенью улыбки, встал и подошёл к пианино.

То, что произошло дальше – как в старину говорили, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Лэрик открыл клавиши и врезал. Здорово, надо сказать, врезал – как профессиональный тапёр в каком-нибудь паршивом заведении, где собирается шпана и всякие такие девицы. Мелодия – вот точно такого сорта. Похабнющая – у меня челюсть отвисла. Но это ещё бы полбеды.

Потому что он запел. Принц. С такой интонацией, что у меня щёки вспыхнули.

– Тёплым вечером бродишь по бульвару,

Может, встречи ждёшь или ищешь пару?

Жизнь, Эрика – смех, истерика,

Дойдём до скверика – и фарт лови!

И у Глейзы вспыхнули бледные щёки. Она вскочила и подхватила с жаром и азартом:

– Смейся, Эрика, целуйся, Эрика,

Зли святош – забудь запреты, Эрика,

Ты ни слов, ни дел не бойся, Эрика —

Крошка Эрика, бойся лишь любви!

– Подпевай, ведьмак! – подмигнул Лэрик и выдал лихую импровизацию.

– Я слов не знаю… – пробормотал я, ухмыляясь и чувствуя себя ужасно глупо.

– Учи! – весело приказала Глейза.

И они допели до конца. Текст – чем дальше, чем красочнее. А пели просто здорово, с огоньком пели, так, как и надо петь такие рискованные глупости.

А пока они пели, я видел и чувствовал, как они разжимаются и успокаиваются. Румянец у них появился, блеск в глазах. И под конец песенки они согрелись и светились так, что это было почти видно – искристым таким ореолом, только прищурься.

– Слушайте, – сказал я, когда они допели, – а откуда вы-то слова знаете?

– На каком-то пьяном сборище зажигал Сэгл из Малого Совета, – сказал Лэрик. – А у меня редкостная память на рифмованную чушь. Глейзе очень понравилось.

– На пьяном сборище? – поразился я.

– Ах, ну да, на вечернем рауте в честь Святой Варсонны при Луне, – хихикнула Глейза. – А может, ты другие песенки знаешь?

– Такие? – спросил я. – Ну… вообще-то, кое-что слышал. Только я не умею петь. У меня музыкального слуха нет.

– Ничего, – сказала Глейза. – У Лэрика абсолютный, он подберёт.

– Ну… вот такая есть, – вспомнил я и попытался им спеть «А на окраине фонарики погасли».

По-моему, не так и хуже их куплетов про Эрику. Они так радостно слушали! В жизни никто и никогда так не слушал, как я фальшивлю – а я даже, кажется, поменьше фальшивил, чем обычно. Благодарная публика же!

Лэрик впрямь быстро ухватил мотив:

– … А с нею был один из Перелесья родом,

Который ромом запивал кавойе с мёдом,

Ходил с пером и был законченным уродом,

С него тогда мы сбили кепочку и спесь!..

И вот тогда-то, когда мы с принцем кривлялись, как могли, и пели дуэтом дурацкую дворовую песенку, а принцесса слушала и пыталась подпевать, и даже осенняя серость за окнами казалась чуть светлее – вот тогда я и понял, зачем Шельд меня притащил во дворец. И что Лео имел в виду. Даже если они оба не догадывались.

Лэрик был не принц Скука и не принц Злюка – и никакой не скучающий и обленившийся аристократ, как я воображал. И Глейза… в общем, они правда были правнуки Эральда. Оба. Настоящие. В такой беде, какую я даже представить себе не мог.

Лэрик мог смеяться так, что все его лучезарные официальные портреты выглядели серой подделкой. Когда смеялась Глейза – у меня сердце замирало. Но не в том дело… я начал чувствовать, что им всё время больно. Даже когда они смеются.

У меня появилась дикая мысль, что…

– Дайте мне печеньку! – весело сказала Глейза. – Теперь хочется поесть.

– Ага, – Лэрик поставил на стол коробку.

И они накинулись на печенье, как давно голодные, грызли с жадностью.

– Сладкое, – блаженно сказал Лэрик. – Редкая радость.

– А обычно вы не чувствуете вкус? – спросил я.

– С утра – почти никогда, – сказала Глейза и хрустнула печеньем, как белка.

– А я – иногда чувствую, – сказал Лэрик. – Когда никому из упырей не приходит в голову наказывать меня или шантажировать отца. Нечасто, правда.

– Зато со мной всё ровненько, – сказала Глейза. – Сюпруг много не сожрёт, а упыри после свадьбы не суются… – и вдруг спохватилась. – Слушай, а мы вообще-то можем об этом говорить? Расслабились…

– Слушайте, августейшие особы, – сказал я. – Есть ощущение, что меня судьба ведёт. И вот, в том числе, сейчас, сюда. И это, наверное, для того, чтобы вам помочь… защищать вас, всё такое. Поэтому вы мне, пожалуйста, говорите всё, что может мне помочь вам помочь… так говорят вообще? Неважно. Вы же поняли?

– Суровый страж, – хмыкнул Лэрик. – Упыри в ужасе.

– Принц, – сказал я. – Я некромант.

– Их послушать, так каждый упырь – некромант…

– Я правда…

– Заяц, – сказала Глейза, – он правда. Я чувствую.

Лэрик щурился и морщил нос. А я не знал, как объяснить. Я ничего толком не умел. Дар полыхал во мне, как костёр, в который выплеснули ведро горючки, мне было больно от жара, жалости и ужаса – но ни объяснить, ни доказать…

– Ну да, – задумчиво сказал Лэрик. – Ты тёплый. Даже горячий. И ты, значит, можешь, что все некроманты? Убивать одним желанием, мертвецов поднимать, демонов гонять, с вампирами общаться?

Он мне не верил ни на грош и честно старался не издеваться.

А я думал, что он прав. Убивать одним желанием я не умею и не захотел учиться, мертвецов поднимать никогда не пробовал, демонов никогда не видел… И вдруг меня осенило.

– Знаете, – сказал я, – я, конечно, полный неуч, ничего не умею и жил всю жизнь в городе, среди простецов. Но у меня есть знакомый вампир, и он даже обещал прийти, если я позову.

– Врёшь! – выпалил Лэрик, но не злобно.

Восхищённо, я бы сказал.

– Это да, – сказала Глейза. – Не может быть же. Вампиров уже нет. С тех пор, как умер Сэдрик, все вампиры сгинули, так говорят. Остались только упыри, они не в счёт.

И вот тут-то я и почувствовал некоторую уверенность в себе.

– Вампиры точно есть, – сказал я. У меня, наверное, голос изменился, получился такой суровый некромантский тон, потому что они как-то подобрались и заулыбались. – Я видел сам.

– А можешь показать? – спросил Лэрик. – Что нужно, чтобы вызвать вампира?

И особой недоверчивости я в его голосе уже не слышал. Только любопытство и отчаянную надежду.

– Смертные не могут увидеть вампира, – вздохнула Глейза.

– Но ведь Эральд видел! – возразил Лэрик. – Сэдрик вызывал духов, а Эральд видел. И Джинера видела, и Алвин. Спроси у отца, он рассказывал.

– Знаете, – сказал я, – я слышал, как вампир отцу говорил, что в городе повсюду знаки от Приходящих в Ночи, чтобы никто из детей не увидел вампира даже случайно. Выходит, могут? Обычные дети, простецы?

– Ничего себе, – сказал Лэрик. – Убедительно звучит. Если вызовешь вампира, хоть на минуточку, хоть чтоб тень появилась и пропала – я первый скажу, что ты очень крут.

– Только ночью, – сказал я. – Они ходят в Сумерки же. После заката, до восхода.

– Ночью всех разгонят по спальням, – сказала Глейза и передёрнулась от омерзения. – Там, где мой сюпруг, никакой вампир не появится, такую степень отвратительности даже мертвец не переживёт.

– Не вопрос, – сказал Лэрик. – Останемся здесь, вызовем сюда.

Я оглядел комнату уже по-новому.

– Придёт сюда? – с той же отчаянной надеждой спросила Глейза.

Я задумался.

– Надо зеркало, – сказал я.

Глейза тут же подлетела к книжному стеллажу – и притащила зеркальце на ножке, в какие девушки смотрят, когда причёсываются.

– Леди Глейза, – сказал я, – он через зеркало пройти должен. Он что, мышь?

Теперь задумались они оба.