Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15

Лео научил нас запирать лабораторию. На этих дверях тоже был секретный замок, сильно секретнее, чем на решётках: мы запомнили, где на стене потайной рычажок за отодвигающейся каменной плитой, заперли – и от этого у меня очень похорошело на душе.

А по подвалам мы, оказывается, сделали громадный крюк. Узенький коридорчик выводил к чёрной лестнице впятеро короче, чем все эти наши блуждания по казематам и прочим ужасным местам. Лео проводил нас – и ушёл во тьму, растворившись в ней. Каждый раз поражаюсь, как он тает в тенях.

– Как же он уйдёт, если мы заперли зеркало? – удивилась Глейза.

– По-моему, двери и стены внутри дома для него вообще не преграда, – сказал я. – А может, там ещё какая-нибудь особая лазейка есть, о которой он нам не рассказал. Ну… раз не рассказал, значит, не наше это дело.

Мы вышли на лестницу. На дворе уже стояла настоящая темень – мы долго бегали по подвалу, наступил вечер. Электрические лампы светились тускло. Лэрик прикрутил фитиль нашей керосинки – и вдруг спросил:

– А где мы были?

Глейза фыркнула:

– Так в подвале же! Ты собирался показать Валиену прикованных мертвецов… или кого там… кости дракона? Какую-то гадость. А я пошла с вами, потому что мне скучно.

– Мы ничего не нашли, – сказал Лэрик. – Только нацепляли паутины.

– А я, – сказал я, – всё это время пытался рассказать, что никаких мертвецов там нет.

– И игру мне портил, – кивнул Лэрик.

– Но вообще было весело, – подтвердила Глейза. – Ну или не так скучно, как обычно.

– Это если спросят, – пояснил Лэрик.

Я кивнул.

– Ясное дело.

– Сожрать бы чего, – мечтательно сказал Лэрик. – Вот что. Идите в каморку на башне, а я попробую добыть. Или в парадную часть пойдём?

– А который час? – спросила Глейза. – То ли пять часов пополудни, то ли десять уже…

– Сейчас в зале у Бриана время посмотрим…

Мы поднялись в этот самый зал и пошли к лестнице, ведущей на башню. Везде было светло, электричество горело – и часы в корпусе из резного тёмного дерева, с серебряным маятником, тихонько отзванивали шестой час. Ну вот, обед уже давно закончился, а ужин ещё и не думал начинаться.

А у лестницы с нами чуть не столкнулся парень в гвардейском мундире, высокий светловолосый красавчик. Где ж я его видел?

А он выдохнул, будто сильно волновался:

– О, вот где вы! – и улыбнулся. Ужасно мило, но мне показалось, что как-то виновато и даже заискивающе. – Все с ног сбились, никто не понимает, куда вы делись. Я уже два раза поднимался в башню, конфетка.

– И что ты делал в башне? – ледяным совершенно голосом спросила Глейза. Я даже представить себе не мог, что от неё может исходить вот такое… Её тёплый свет почти не просачивался через холодную злобу. – Рылся в моих вещах?

У красавчика глаза сделались как у побитого пса. И в этот момент я понял: это ж Рошер! С ума сойти…

Честно говоря, я уже как-то привык к мысли, что он – совсем гнусная мразь. Я никак не мог сопоставить кучу светокарточек со свадьбы Глейзы, то, какой ослепительный там Рошер был, в белом, с сияющей улыбкой, лучезарный совершенно – и разговоры Глейзы с Лэриком, эти её «сюпруг», «упырь» и всё прочее… тем более, что все светокарточки врут. После всех разговоров мне уже представилось, что он на самом деле злобный плешивый хрыч, от которого адом шмонит за версту. Но Рошер в любом случае на светокарточки был не похож… никакой лучезарности. Просто совершенно замученный и несчастный, и Дар на него не отвечал, как на пустое место – и на Глейзу он смотрел с настоящим обожанием. Ну да, он был нудный и дуралей, но…

Он еле выговорил – виновато:

– Ну что ты, конфеточка… Просто мамочка сказала, что утром ты почти ничего не кушала, я подумал, что ты голодная…

И у Глейзы пропала злость, она как-то выдохнула. И на лице – отвращение и тошная безнадёжность, опустошённость. Да, как за завтраком.

– Слушай, зачем ты вообще припёрся? – спросил Лэрик. – Шляешься по партсобраниям – и шляйся. Чего ты к ней пристал?

Рошер взглянул на него укоризненно:

– Ты ещё слишком юн, Лэрик. Ты не понимаешь…

– Слышь, сюпруг, – сказал Лэрик, – вали отсюда. Можешь матери сказать, что мы благополучно нашлись. Просто уходи.

Рошер огорчился. Не взбесился. Вид у него был такой, будто он еле удерживает слёзы.

– Послушай, Лэрик, – сказал он в тоске, – я виноват, конечно, что задержался на этом собрании, будь оно неладно… но я совершенно не хотел, чтобы беспокоилась твоя сестрёночка… – и робко взглянул на Глейзу. – Правда.

– Мне плевать, – сказала Глейза устало.

Рошер вообразил, что она больше не сердится – и, можно сказать, обрадовался.

– Конфеточка, – ляпнул он радостно, – я прикажу подать вам обед в нашей столовой, а? Рульку с капустой или фазанов перелесских, а?

– А ты уже ел? – спросил Лэрик.

– С мамочкой и отцом, – сказал Рошер, у которого заметно камень свалился с души. – И с малюткой.

– То есть, не голодный? – спросил Лэрик.

– Нет, – сказал Рошер и улыбнулся.

– Тогда я тебя прошу, – сказал Лэрик, – сделай доброе дело, прикажи подать обед в мою маленькую столовую, а? На троих? И свали. Хорошо?

– Но… – заикнулся Рошер.

– Ты же хочешь, чтобы Глейза хоть что-то съела? – сказал Лэрик, и я чувствовал, как он отчаянно пытается не раздражаться. – А ты придёшь – она опять жрать не сможет.

Рошеру снова стало худо. Он взглянул Глейзе в лицо, будто надеялся, что она рассмеётся и скажет: да Лэрик шутит, посиди с нами. Но Глейза сказала через силу:

– Было бы здорово… если бы ты брата послушался.

– Хорошо, – шепнул Рошер упавшим голосом.

И ушёл, как побитый.

– Сейчас пойдёт скулить для матери и отца, – сказала Глейза. – Бедняжка. Проблем нам наделает.

Она сразу ожила, даже усмехнулась слегка.

– Брось, – сказал Лэрик. – Хоть пожрём по-человечески, в хорошей компании. Его унылую морду я уже видеть не могу. Пойдёмте ко мне.

Мы пошли. А я всю дорогу пытался как-то разобраться в собственных мыслях по поводу Рошера – и не очень получалось.

– Леди Глейза, – сказал я, – а ты не обидишься, если я спрошу, что тебе Рошер сделал? Он же… ну… это самое… не злой, в общем…

Глейза остановилась.

– Так пиявки вообще-то и не злые, Валиен, – сказала она, глядя мне в лицо. – И клыков у них нет, и когтей… и вообще они довольно мягкие твари. И присасываются не больно. И они же не виноваты, что они пиявки.

– Граф Рошер, – сказал Лэрик, – Глейзу, конечно, обожает всеми внутренностями. И меня. И родителей. И младшую. И дворец. И благодать. Но, понимаешь, когда кто-то к тебе относится, как горький пьяница к бутылке – это не особенно приятно.

– Я всё понимаю, – сказала Глейза с горечью. – Я сама виновата. Он добрый, реально. Кандидатов же было много… но те вообще нестерпимые… Уэрн, а?

– И Хеншир, – кивнул Лэрик. – Два сапога – пара. Удивительно, как друг друга не убили…

– Герцог Солнцеземельский, – Глейза сделала такую гримасу, будто её сейчас стошнит на пол. – Но лучше всех – сынок герцога Сэгла. Как мы с тобой думали, что у него тень благодати может быть, а?

– Побочная ветвь, – сказал Лэрик. – Безблагодатная принципиально. Злобный упырь, морда утырка, слюни пускал откровенно, сволота… Хорошо, что заозерский принц у нас в родне – вот он тоже красавец… плесень…

Глейза вздохнула.

– А помнишь Ланна Златолесского? Похож на человека… жаль, в Златолесье меня бы не отдали ни за что.

– Так-то неплохой, – сказал Лэрик. – Только надолго бы его хватило в твоём обществе, как ты думаешь? Сюпруг-то тоже казался вполне ничего, пока ходил в женихах, а после свадьбы у него совсем крышу сорвало.

– Это да, – сказала Глейза. – Если бы с ним не надо было… обниматься… я бы, наверное, пережила как-нибудь.

И её передёрнуло от омерзения.

– Не повезло ему, – сказал Лэрик. – Он думал, что повезло, а на самом деле – нет. Добрый… но силы у него нет справиться с благодатью.

– Не в этом дело, заяц, – сказала Глейза. – Просто он любит не меня, а благодать… Ну, не важно. Пойдёмте жрать уже, а то он передумает и притащится.

Мы пошли. У всех нас упало настроение – и мне было грустно до тоски. Жаль всех – и Рошера в том числе. Наверное, чтобы он начал казаться мерзкой мерзостью, с ним надо было подольше общаться – я не успел проникнуться.

Я подумал, что Рошер ведь заботится о Глейзе на свой лад. И тут уже не поймёшь, где кончается любовь к ней и начинается страсть к благодати… жуткая штуковина это королевское чудо. В своём роде не менее жуткая, чем Дар некроманта. И, похоже, такая же опасная – и для носителей, и для тех, кто его окружает.

Апартаменты Лэрика оказались тоже на втором этаже, будто он в принципе не любил спускаться в парадную часть. И маленькая столовая, по-моему, гораздо древнее, чем вся парадная роскошь, мне показалась какой-то странной. Не очень подходящей для белого принца. Вход в столовую охраняли рыцарские доспехи, которым уже лет пятьсот сравнялось, не меньше – а на стенах, на драпировках цвета тёмного вина, висело всякое красивое рыцарское железо: тяжёлые мечи, алебарды, щиты с Сердцем и Розой…

– Принц, – спросил я, – тебе впрямь нравится смотреть на эти железяки?

– Ага, – сказал Лэрик. – Жратва, леди и мессиры! М-м, куропаточки!

– Прожорливый заяц, – снова хихикнула Глейза, но и она была очень голодная.

Я тоже. И я обрадовался, что подали ароматизированную воду, руки вымыть: мы в подвале за всякое хватались. Но после этого Лэрик отослал слуг. Мы, наверное, все мыслимые пункты этикета нарушили, голодные, сами себе накладывая – только мне тоже казалось, что лакеи потихоньку слушают и запросто могут кому надо стукнуть.

И я всё-таки переспросил:

– Лэрик, а почему именно эта столовая-то?

– Да потому, что здесь Четверо обедали, – сказала Глейза. – А они обедали, потому что это была любимая столовая Алвина. Это Алвину нравились железяки, а прочим было всё равно… заяц, передай мне хлеб, пожалуйста.

– А от Рошера всё-таки видится польза, – сказал Лэрик. – Спускаться не надо. Держи.

– Ещё бы он не цеплялся, не хныкал и не требовал себе благодати, как дитятко – конфетку, – мрачно сказала Глейза. – Он мне сегодня ещё устроит бенефис… будет цепляться, рыдать, молиться и дальше в точности по программе. Вот смотрите: ему стоило только несколько слов сказать – а нам уже плохо, даже Валиену. Как он это делает⁈ Настолько здорово красть благодать даже мама не умеет.

– Мама зато всю благодать аккуратно собирает, – хмыкнул Лэрик. – Нас обожрёт и сидит довольная. А этот приходит, вытаскивает силы из нас, выкидывает свои… и никакой возможности ему объяснить. Я пробовал. Валиен, дай мне соусник, а?

– Я потом тоже попробую поговорить, – сказал я. – Вот.

Глейза мне улыбнулась очень тепло – мне даже показалось, что благодарно.

– У тебя, кстати, может получиться, – сказала она. – Ты как-то… хорошо разговариваешь. Я даже поняла, почему Эральд и Алвин всю жизнь дружили с Сэдриком. Так-то кажется странным… он жутковатый, всё-таки, был парень… особенно когда с детства видишь упырей… а сейчас я понимаю. Если одарённый принципиально не хочет тебя сожрать, рядом с ним просто здорово. Надёжно.

И после её слов у нас всех от души отлегло. У меня – от того, что я твёрдо решил поговорить, у моих августейших – потому что, кажется, у них появилось что-то вроде надежды.

– Я тебя не отпущу, Валиен, – сказал Лэрик. – Рискованно. Заберут тебя – и не привезут обратно, запросто. Я не то что не доверяю Шельду, он как раз неплохой… но его тоже могут прижать и заставить, он при Иерархе, в клире – человек подневольный. А из дворца ты никуда не денешься.

– Ну да, – усмехнулась Глейза. – У нас из окна выбросить могут, всего только…

– Слушай, дядьку ужасно жаль, но он был совершенно без башни…

– Будем делать, как Лео советовал, – сказал я. – Веселиться, дурачиться, изображать маленьких недоразвитых деточек, учиться, наблюдать и копить силы. И кстати, Лэрик, у тебя есть куда спрятать тетради Сэдрика, чтобы не нашёл никто?

– А ты их за пазухой, что ли, таскаешь? – улыбнулся Лэрик. – Держи пока там, придумаем что-нибудь.

Улыбка у него посветлела и очистилась. Яркая!

– Нет, – сказал я и распахнул пиджак. – За ремнём. Очень удобно. Ты никогда конспект так на контрольный урок, что ли, не притаскивал?

Лэрик ухмыльнулся:

– Дурачина… к нам же учителя ходят. Мне бы не пригодилось.

– Упыри все, да?

– Ну… почти все.

– Если не совсем упыри, – сказала Глейза, – то слащавые пиявки, вроде моей гувернантки. Она липнет даже хуже сюпруга, если это возможно.

– Ага, – кивнул Лэрик. – Леди Сюсю.

– Послушайте, ребята, – вдруг пришло мне в голову, – а во дворце кошки живут? Или собаки? Как у Джинеры?

Погасил их радость одним вопросом. Дурак я впрямь.

– Кошки живут, – сказала Глейза. – Бродят где-то по дворцу, мышей, наверное, ловят. Мы стараемся их не приваживать. А собак нет. И не будет.

– Почему⁈ – поразился я.

– Слабое место, – сказал Лэрик. – Мы с Глейзой, ещё маленькие, как-то были в городе, на каком-то дурацком мероприятии… на молебне, наверное, уже не помню, не важно. И к нам собачка прибилась бродячая.

– Ага, – сказала Глейза. – Заяц от счастья чуть не рехнулся. И мы забрали её с собой. Наша Клякса… – и на глазах слёзы, вот же я дурак жестокий!

– Она же на упырей рычала, – сказал Лэрик упавшим голосом. – Пыталась нас защищать. Мать и наставники у нас тогда по ведру крови выпили. А когда мать сказала, что нельзя держать во дворце зверя, который может укусить кого-то из клира, мы Кляксочку взяли с собой, когда на открытие новой школы ездили. И детям отдали. Они её взяли как наше благословение…

Глейза вморгнула слёзы.

– К нам часто прибиваются бродячие собаки, – сказала она. – Твари лесные и полевые… ну, или городские. И мы всегда берём. Но они живут на королевской псарне, мы туда ходим изредка, стараемся пореже. Чтобы никто не догадался, насколько эти бедолаги привязаны к нам, а мы – к ним. Просто благотворительность. Понимаешь?

Ну скажи, думаешь, я их так быстро полюбил, потому что они у меня августейшие особы? В школе за девять лет ни с кем не сошёлся, от всех шугался, не доверял никому толком… а тут за день они уже мои. Незнакомые ребята.

Принц и принцесса – да и плевать мне.

У них во многом те же беды, что и у меня. Я им рассказал, как меня из дома выставили вместе с кошкой – и видел, что они понимают, по-настоящему понимают. Но у нас, видимо, был такой день, чтобы ходить друг другу по больным местам.

– Слушай, – сказал Лэрик, – а правда, что у всех некроматов есть клеймо тьмы?

Ох ты ж…

– Ну да, – сказал я. – Только у меня нет. Мне ещё в детстве удалили. В роддоме. Чтобы было незаметно.

– А какое было? – спросила Глейза.

И я подумал: вот вам, дорогие августейшие, моя последняя проверка. Потому что почти всегда такие откровения заканчиваются тем, что тебя начинают страшно жрать. Думаете, раз вы благие, а я некромант, так жрут только вас?

– Хвост у меня был, – сказал я через силу. – Ну, в смысле… маленький такой хвостик. Не как у павлина.

– Как у дракона! – восхищённо сказала Глейза. – Валиен, а может у тебя ещё и драконы есть в роду?

– Вот, кстати, да, – сказал Лэрик. – Знаешь, ведь у драконов хвосты никогда не исчезают, даже когда дракон принимает человечью форму.

Ого! С такой точки зрения я на этот несчастный хвост никогда не смотрел.

– Мама ничего такого не рассказывала, – сказал я.

– Вообще-то, она может и не знать, – сказал Лэрик. – Вы же не ведёте родословную на двести поколений назад. Может, это было страшно давно… только хвост и остался.

– Намёк на хвост, – сказала Глейза. – Только намёк. Он правильно сказал: хвостик. У драконов хвост – ух-х! До пола. С шипом на конце. Я один раз видела.

Я сидел, слушал эту болтовню о драконьих хвостах и думал, что – да! Они правда праправнуки Эральда, и если у меня есть что-то, хоть маленько напоминающее Эральда, то – вот. Эти вот ребята, злые и замученные.

Потому что так-то человек может намеренно отказаться ржать, если ему рассказываешь что-то смешное и стыдное про себя. И у него делаются понимающие глаза и вид такой: ах, мне очень жаль. Но мои августейшие не отказывались говорить гадости и не сочувствовали, и не жалели, вот что! Им это всё просто в голову не пришло, обоим.

Злое, жалкое, стыдное, противное – просто не пришло им в голову.

И я утвердился в мысли, что их надо защищать.

И ещё: что у меня появился ещё кто-то свой. Кроме мамы и, быть может, Шельда.

Глава 16

Я не знаю, с чего мы вдруг решили, что нас все оставят в покое. Но это ж не только я сдурил – это нам всем почему-то показалось.

Мы уютно устроились в кабинете Лэрика, болтали о разной ерунде: августейшие расспрашивали меня, как в школах учатся ребята из города… а мне хотелось их развеселить, и я рассказывал им всякие глупости. У нас в школе это называлось «гнать телеги» – и я прогнал целый караван. Как раз рассказывал, как парни из банды Манора выпустили на уроке общественной жизни белую мышь, а тут вдруг заявились проверяющие из министерства просвещения и из клира – августейшие хохотали, а я ещё маленько приврал, чтоб было смешнее.

Меня так радовало, что они смеются.

Но не успел досказать: вошёл дворцовый лакей.

– Прошу прощения, ваши прекраснейшие высочества, – сказал он моим августейшим, и их лица словно тень накрыла. – Мессира Валиена из дома Лунных Снов ждёт его отец, мессир Шельд. В Серебряной гостиной.

– Я с тобой пойду, – тут же сказал Лэрик.

Глейза ничего не сказала, встала молча.

А я подумал: сегодня вечером Шельд собирался со мной на Чрезвычайный Совет. Где меня должны бы сожрать… вместе с ним, наверное. Всё правильно. А я почему-то уже думал, что нас пронесло.

Ошибочка вышла.

Ну что ж. Момент истины.

А что ребятам было тяжело и неприятно идти вниз, в парадную часть – я чётко видел. Они ради меня шли. Боялись, что меня просто заберут – и с концами. И это я им ещё не сказал, что меня так-то и шлёпнуть могут… не как несчастного Эскеля, а вот просто… ладонь кто-нибудь разрежет…

Но они и так перепугались, что нас могут растащить в разные стороны – а мы только начали что-то себе выстраивать…

В парадной части свет горел. Там было светло, как летним днём. Всё сияло и сверкало, сияли зеркала и стены, паркет сиял, как зеркало, золотой свет всё пространство наполнял, как вода… Красиво, на самом деле. Но я чувствовал, что августейшим страшно хочется наверх, в полумрак.

И народу тут теперь толпилось многовато. Какие-то важные господа, церковные чины не ниже Преподобного, военные, дамы, разодетые в вечерние платья… И я впервые прогулялся с принцем и принцессой… ну, не то чтобы, конечно, по толпе, но…

Нет, рыдать они, конечно, не рыдали. И не тянулись уж совсем откровенно. Но надо было видеть, какие лица делались у этой шикарной публики, когда мы входили в зал.

– Добрый вечер, ваши прекраснейшие высочества, добрый вечер!

– Леди Глейза, вы очаровательны! Как вы всегда очаровательны, дивная принцесса!

– Леди Глейза, ангел мой, одну секундочку!

– Дорогой принц, какое счастье вас видеть! Надеюсь, вы не забыли, что мы ждём вас с сёстрами на Новогодье?

– Вашу ручку, дорогая племянница! Господи Вседержитель, как мила!

– Как мы давно не виделись, милый принц! Ах, как вы выросли!

Мои августейшие напряжённо улыбались, раскланивались: «Мы очень спешим! Простите, мы очень спешим!» – и всё ускоряли и ускоряли шаги. Потом – бежали. Но деваться было совершенно некуда: их успевали обклеить улыбочками и на бегу. Даже я чувствовал, как жарко вся эта пышная челядь хочет…

Я даже сказать не берусь, чего именно хочет.

Принца с принцессой – факт. Благодати. Как минимум – беседовать и облизывать взглядами, лучше – трогать, обнимать хотя бы. Судя по многим взглядам – некоторым и о более… грешных делах мечталось.

Просто живьём бы съели моих ребят.

Я понял, почему вокруг мест, куда приезжает королевская семья, всегда оцепление. Прямо опасно. Жутко смотреть, на самом деле: самые-самые сладкие улыбочки – и голодные глаза: ваши прекраснейшие высочества, насытьте нас, а?

Я даже подумал: вот интересно, рявкнуть на них здорово невежливо? Они же вообще не соображают, что делают! Правда, вовсе не факт, что если рявкнуть, эти просители благодати поймут, за что их шуганули… А высочества даже не пытались огрызаться – им бы как-то проскочить всю эту прелесть…

Ради меня пошли. Могли бы в башне пересидеть или в апартаментах Лэрика.

Вот же ведь жизнь у августейших особ…

Но в Серебряную гостиную всю эту шушеру, оказывается, не пускали. Там караульные гвардейцы стояли, рядом, в анфиладе, которая туда вела, важные особы просто толпились, а вот дальше – ни-ни, какой-то суровый господин в расшитом серебром лиловом то ли мундире, то ли ливрее, раскланивался с желающими и повторял:

– Государь отдыхает. Государь отдыхает.

Только перед нами двери открыли – и за нами закрыли. И ребята выдохнули и перешли на шаг.

Вид у них был такой, будто к ним не с нежностями и комплиментами тянулись, а камнями в них швыряли. И вот – убежище.

Гостиная, украшенная панно, сплошь вышитыми стеклярусом.

Гостиная в живых цветах.

Остановились.

– Ну что, заяц, – сказала Глейза, – улыбаться можешь?

– Может, матери там и нет, – сказал Лэрик. – Может, там даже Даурина нет.

– А может, и есть. Соберись.

Вдохнули-выдохнули, улыбнулись. И вошли в следующий зал.

Правда, серебряная. И серебристые драпировки по стенам, и серебряные вазы, канделябры и статуэтки. И панно – серебряные барельефы. А под барельефом с летящими в облаках драконами – только король и Шельд. Вдвоём. Ни духовника, ни королевы.

И Кеннет улыбнулся нам тепло, без всякого напряжения.

– Видите, Шельд, – сказал он даже, пожалуй, весело, – они вышли из своего тайного укрытия.

– Долго шли, – сказал Шельд. – Чрезвычайный Совет – через час.

– Вы хотите забрать Валиена? – спросил Лэрик.

Без всяких фальшивых улыбок. Честно и хмуро.

Шельд поднял бровь. Вид у него был саркастический до предела, но я чувствовал, что ему очень весело. И спокойно.

– Хм, – сказал он, глядя на Лэрика с любопытством, – слышу в тоне вашего высочества намерение его не отдавать. Прав ли?

Глейза улыбнулась быстро и нервно.

– Отец, – сказала она, – пожалуйста, убеди Шельда, что Валиена забирать нельзя! Пожалуйста! Нам с ним… ну хорошо просто!

– И мне не отдадите? – спросил Кеннет.

– Тебе-то зачем? – спросил Лэрик почти возмущённо. – А мне нужно! С ним дружить можно! Ему крышу не рвёт, понимаешь?

– Ну вот, – сказал Кеннет не Лэрику, а Шельду, очень удовлетворённо. – Дружить можно, понимаете, мой дорогой? Вы очередной раз всё сделали правильно. И не надо думать, что я спасаю вашего ребёнка. Мы вместе спасаем наших детей.

– Надеюсь, что клир не дотянется, – сказал Шельд.

– Завтра они заняты, послезавтра заняты, – кивнул Кеннет. – А потом я их уберу отсюда. Вирелла хочет на курорт – вот и пусть… тепло сейчас в Заозерье, друг мой… очень тепло, ещё цветут поздние розы.

– Два дня я им выиграю, – сказал Шельд. – Я в долгу у вас, государь.

Кеннет покачал головой.

– Сейчас такое скверное время… – сказал он медленно. – Скверное, непредсказуемое, злое время… Вот переживём холода, придёт весна – быть может, станет чуть легче. А до весны ребята поживут в тёплых краях. Подальше от Святейшего отца нашего и прочих отмеченных светом небесным мудрых мужей. Будь у меня такая возможность – я бы и вас с ними отослал. Но это уже…

– Нет, – сказал Шельд. – Я останусь при вас. Я могу вам пригодиться.

И мне вдруг стало очень страшно. За Шельда, за маму… даже за сестричек. Как-то он так всё это сказал… странно.

Наверное, у меня это нарисовалось на лице, потому что Шельд мне чуть улыбнулся даже. И сказал:

– Ты всё делаешь правильно, Валиен. Я так и думал. Подружился с принцем и принцессой? Молодцы. На юг поедете. Ты ведь никогда не был на море, да?

– А ты? – еле выдохнул я.

– А у меня работа, – ухмыльнулся Шельд. – Впрочем, теперь и у тебя работа.

Он мне показался очень спокойным. Спокойным и довольным, настолько спокойным и довольным я его ещё ни разу не видел. В нём что-то серьёзно изменилось: он смотрел на короля совершенно иначе, совсем не так, как утром. Утром он выглядел, по-моему, записным интриганом. Сейчас они с Кеннетом казались товарищами и, чуть не сказал, соучастниками.

– Мне пора уходить, – сказал Шельд. – Вы ведь отпустите меня на Чрезвычайный Совет, государь? Я же должен осчастливить клир новостями о будущей должности моего сына. Полагаю, мои коллеги… ах, простите, братья мои по вере – будут в истинном восторге.

Кеннет слушал с еле заметной улыбочкой. По-моему, он наслаждался. Ему нравился Шельд. Ему нравилось, что Шельд – такой саркастичный змей, я думаю.

– Идите, – сказал король. – О Валиене я позабочусь. Вы ведь знаете, дорогой мой, о странном положении в королевском доме, да? О том, что до недавнего времени у меня было двое детей и у государыни двое. Вот двое моих – а у Виреллы Ильсора и Рошер, так уж исторически сложилось… но теперь, видимо, положение слегка изменилось – и у меня их трое.

Шельд встал и поклонился. Глубоко. У меня мелькнула мысль, что он колено бы преклонил, как древний рыцарь. Он был очень благодарен, у него отлегло от сердца.

Король тоже встал, тронул его за плечо:

– Мы справимся, друг мой. Я знаю, сколько у вас забот – и попытаюсь забрать хоть часть… раз так складываются обстоятельства.

– Вы знаете, государь, что можете полностью мною располагать, – сказал Шельд.

Без всякого сарказма. Совершенно серьёзно говорил. И вправду так думал. И благодать Кеннета на него, кажется, действовала: у него лицо слегка оттаяло, и я чувствовал, как Дар в нём горит… ровно, сильным ярким пламенем.

– Я это ценю, – сказал Кеннет. – Идите, Шельд. Я буду ожидать вас послезавтра, приходите на ужин. Повидаться с Валиеном перед отъездом.

Шельд снова поклонился королю и взглянул на нас.

И тут я не удержался:

– Государь… э… мессиры… а можно мне отца проводить?

Король широко улыбнулся, кивнул. А у Шельда вспыхнули глаза и Дар полыхнул так, что бросил отсвет на лицо. Он очень прям обрадовался, просто у него самоконтроля слишком много, чтобы об этом орать.

Зато ребята встревожились.

– Приходи в башню потом, – сказал Лэрик. – Ты же найдёшь дорогу?

– Конечно, – сказал я. – Я запомнил.

Попытался так сказать, чтобы стало понятно: всё хорошо. По-моему, не очень получилось.

И мы с Шельдом вышли. Вся эта толпа вельмож, которые упыри, резко оглянулась, когда дверь открывалась – но они увидели, что это мы всего лишь, и тут же потеряли интерес.

Они же благодати ждали, а какая от нас благодать… тьфу! Такой у них всех был вид. Совершенно невежливо, но они, кажется, это не очень понимали.

Им было настолько на нас плевать, что мы прошли по толпе, как по пустому пространству. Но всё равно там нельзя было разговаривать. Шельд знал, конечно, где можно – и мы остановились, не доходя до главной лестницы, в нише такой, фонарике, целиком из окон, заросшей какими-то экзотическими лианами.

Цветущими. Пахнет очень приятно – мягко и сладко.

И Шельд взглянул вопросительно.

– Мне надо тебе сказать, – сказал я. – Они всё понимают. Просто им плохо.

– Они тебе сказали, – кивнул Шельд. – Показали. Доверились. Я очень рад.

– Мы нашли лабораторию Сэдрика, – сказал я шёпотом, совсем шёпотом. И показал, что у меня тетрадки под ремнём. – Это его конспекты. Или дневники.

– Молодец! – Шельд аж вскинул два пальца, как школяр, «душой и телом с тобой». – Отлично. Я тобой горжусь, дитя, посланное Господом. Сэдрика учила Княгиня Зельда, эти записки – настоящее сокровище. Учи наизусть.

– Там зеркало, – сказал я. – Вот такое. Через него Лео приходил.

– Когда⁈ – поразился Шельд. – Когда вы успели?

– Не знаю… часа четыре было пополудни. Его позвал Оуэр, знаешь, из зеркала. Хранитель. Мы попросили.

Шельд дёрнулся – и выдохнул.

– Ребёнок, – сказал он устало, – ты чокнутый. Разве так можно? Ты прошёл по грани.

– Не волнуйся, – сказал я. – Он сказал, что всё мне разрешает.

Шельд в первый раз за всё время нашего знакомства волосы мне взлохматил. И улыбнулся еле заметно.

– Видимо, ты впрямь Богом дан. Не иначе как судьба тебя ведёт и хранит. Я всерьёз опасался, что сегодня нас с тобой грохнут обоих… но тебя ведёт, быть может, и меня выведет…

И я ему улыбнулся.

– Да, – сказал я. – Наверняка ведёт, – и продолжил, как можно тише: – Потом мы с Лео вместе отпустили дух принца Эскеля… мы с принцем случайно познакомились, ему очень плохо было. Больно и холодно. Но сейчас всё хорошо уже. По-моему, его забрали прямо на небеса.

По лицу Шельда тень прошла.

– Лучшее, что ты сделал пока. Я был уверен, что они всё же его упокоили… и удивительно, что ты его увидел. С тех пор, как королева Ноура чуть не родила раньше времени после спиритического сеанса, Лиловый Чертог считается закрытым от всех мёртвых…

– Я в подвале его увидел, – шепнул я. – Там везде пыль… и, наверное, защиты нет…

– Может быть, – сказал Шельд. – Хорошо. Хоть так… хорошо.

– Отец, – сказал я, – мне уезжать ужасно не хочется. А ты как же?

Шельда улыбнулся чуть заметнее обычного.

– Ты уедешь и развяжешь мне руки, – сказал он. – И будешь охранять этих несчастных ребят, принца и принцессу. А мы попробуем здесь немного разгрести… если выйдет. В любом случае, вам лучше быть подальше.

– А за мамой ты присмотришь? – спросил я. – И за Худенькой?

– За мамой – обещаю. Но второй особе, боюсь, не представлен.

– Так твоя кошка же! – удивился я. – Кошка Ласка, которая по твоим бумагам ходит. А то Орин, по-моему, вообще не любит кошек.

Шельд улыбался непривычно тепло, но у него внутри я ощущал какой-то кошмар, который не мог понять. Жар, боль, тоску… любовь, кажется…

– Да, и за кошкой. Всё будет хорошо, поверь. Иди, ребёнок. Если понадобится что-то передать – передам через Лео. Скоро увидимся.

Целый миг мне страшно хотелось его обнять на прощанье. Он за два дня столько сделал для меня… даже представить тяжело. И я ему доверял. И уже понял, что мне с ним общаться приятно, и я ему уже простил, что он ведьмак…

Потому что он ведьмак, а не упырь. Я теперь точно знаю разницу.

Но обнять я его не посмел. Подумал, это как-то… по-детски очень, малышовские нежности… а он и так меня ребёнком называет… А может, ему ещё и не понравится, что его обнимают – отчима просто раздражало.

Поэтому я просто сказал:

– Я верю. Удачи, отец. Можно тебе сказать «храни тебя Господь»?

– Ну… предположу, что от твоего благословения мне точно плохо не будет, – у Шельда опять сделался саркастический тон, а у меня немного отлегло от сердца. – Пусть Он хранит и тебя. Впрочем, будет, я полагаю. Ты же – Его подарок.

И он ушёл вниз, а я пошёл вверх.