Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 21

Утром меня снова разбудил Лэрик, взъерошенный, весёлый и удивлённый.

– Слушай, ты что… это ты делал у меня чертежи на физиономии⁈ Кровью⁈

– Ага, – сказал я, пытаясь проморгаться.

Мой пижонский пиджак небесного цвета валялся на кресле, а штаны и рубашка оказались такими помятыми, будто их кто-то жевал, выплюнул – и они так и засохли. Но чувствовал я себя просто прекрасно, разве что поспал бы ещё часок.

– И на тебе чертежи⁈ – то ли ужаснулся, то ли восхитился Лэрик. – Когда ты успел?

– Они сработали, – сказал я. – И ты тоже чувствуешь?

– Похоже на то, – Лэрик взглянул на себя в зеркало. – Но теперь-то мне можно умыться, а? А то я Глейзу испугаю. Как язычник или дикарь какой-то…

– Угу, – сказал я. – Мне тоже надо.

– Тебе передали, – сказал Лэрик и кивнул на чемодан, стоящий у двери в спальню. – Надеюсь, никто не вздумал обыскивать твои вещички… хотя я бы не удивился, если бы всё-таки. Как думаешь, Шельд передал что-то волшебное?

– Волшебные штаны и чистую рубашку, – сказал я. – Посмотри на меня! Такой вид, будто я в канаве спал после попойки.

– Слишком чистый для канавы, – возразил Лэрик. – А штаны с рубашкой я бы тебе нашёл, Шельду и утруждаться не стоило.

Я присел на корточки и открыл чемодан.

Нет, там реально было чистое бельё. Но не только.

Мамин подарок, старая книжка «Приключения трёх перелесцев на Чёрном Юге». И мой блокнот мой для этюдов. У меня аж горло перехватило. Шельд всё понимал. Вообще всё.

Я взял в руки книжку и поднёс к лицу. От неё пахло старым домом на улице Святого Иля. И мамой, мамиными духами почему-то. Я открыл – и из книги выпорхнул листок.

Мамины каракули. У неё ужасно смешной почерк, особенно когда она пишет второпях или волнуется. Никогда ни с кем не перепутаешь.

«Малыш, твой отец мне всё рассказал. Я тревожусь, но горда за тебя, благослови тебя Господь на новом пути. Ни о чём не беспокойся, дома всё хорошо. Мы обязательно увидимся. Мама». И солнышко с глазками и широкой улыбкой.

Как она мне на записках рисовала, с которыми присылала в Приют Благочестивой Молодёжи домашнее печенье и яблоки.

Да, мамочка. Это твоя записка, точно твоя, я понял. А ещё я понял, что ты уверена: у меня всё в полном порядке. Что я как будто в Приюте, что мы тут хором поём благочестивые песни, хоть и не у костра.

«Спасибо, отец», – подумал я. Потому что Шельд, значит, записку у неё взял, а волновать её не стал.

Но сам-то он… он сам же должен был хоть словечко мне написать? Ну должен же!

Я потряс книжку. Ничего не вытряхнул.

– Блокнот посмотри, – посоветовал Лэрик.

Мне показалось, что он тоже всё понимает… ну, чувствует, по крайней мере.

Я взял блокнот – и Дар отозвался, не жаром, а будто кто тронул светлую струну в душе. Я встряхнул и полистал. Ничего не выпало, но что-то странное мелькнуло между чистыми страницами.

Я листанул ещё разок – нашёл. Шельд написал записку прямо внутри блокнота. Такими буквами – каждая заглавная словно сдвоена – будто ему привычнее на мёртвых языках писать, чем на современном.

«Молодец. Впечатлён. Действуй и впредь так же: осторожно, но решительно. Наш общий друг передаст тебе мой подарок, как только сможет. Возьми тетрадку с собой. Говорят, там, на Золотом мысе, красивые виды, как раз для этюдов акварелью. Буду рад взглянуть на твои рисунки, когда ты вернёшься, Воронёнок».

Воронёнок, подумал я. То ли он уже в курсе нашего ночного приключения – а ведь может быть, что и в курсе… то ли это он сам где-то в публичном месте меня так назвал.

Белый Воронёнок. Вот и у меня кличка, как у ведьмака.

И мои чертежи на нас с Лэриком, Шельд, значит, одобрил. Если впрямь знает. Хорошо.

– А общий друг, – сказал я тихонько вслух, – это ты знаешь, кто.

Лэрик кивнул.

– Лео, – сказал он без звука, одними губами. И громче: – Хорошо рисуешь, кстати. Эти сухие травинки и паутина – отличные просто. А почему Шельд хочет, чтобы ты взял блокнот?

– Не знаю, – сказал я. – Но я возьму. Ну… на память. Виды рисовать.

И улыбнулся. Шельд будто кусочек силы мне в блокнот засунул. Светлая струна.

– Ладно, – сказал Лэрик. – Это всё равно не годится. Тебе сейчас костюм принесут. Сегодня ж этот благотворительный бал в Городском Собрании, чтоб ему сгореть… надо быть по форме. Там упырей будет валом… газетёры, из радиокомитета репортёры, кураторы, Преподобные… вся эта плесень. Жратва должна быть правильно и красиво сервирована, бездна!

– Да что ты сквернословишь-то, как ведьмак⁈

– Приличных слов не хватает, – мрачно сказал Лэрик. – Опять старшая есть не сможет… ну, конечно, если ты нас немножко не прикроешь.

– Мне, наверное, ехать нельзя, – вякнул я.

– Можно! – возмутился Лэрик. – Или пусть сами едут на этот поганый бал, чтоб им лопнуть. Не спорь, пожалуйста. Пойдём к Глейзе, поглядим, живы они там или убили друг друга этой ночью.

Не убили. Вид у них был какой-то одновременно весёлый и встревоженный, взвинченный какой-то, напряжённый.

Глейза сияла. То, как она мерцала вчера, просто в счёт не шло: благодать окружала её звёздным туманом, ощущалась в воздухе, как солнечный свет, как запах ландышей или сирени. Рошер смотрел на неё, словно на нерукотворный образ.

– Все живы, уже хорошо, – удовлетворённо заключил Лэрик.

– Глейза не сердится и не огорчается, – сказал Рошер с предельно счастливой и дурацкой улыбкой.

– Ага, – сказала Глейза. Всё с той же тревожной взвинченностью в тоне. – Я его бью. И как-то держимся. Но вы видите?

– Рошер, – сказал я, – ты как?

Он встряхнулся, как птица, провёл ладонями по лицу – очнулся.

– Лучше, – сказал почти нормальным тоном. – Намного.

– Цепляться и хныкать – пытается, – вздохнула Глейза. – Если огреть подушкой – приходит в себя. Но нельзя же его лупить всё время!

– На него Валиен хорошо действует, – хихикнул Лэрик. – С собой берите.

Рассмеялись оба. Как будто не совсем ужасно.

– Может, он привыкнет, – сказал я. – Ты как думаешь, Рошер: привыкнешь?

Рошер пожал плечами, улыбаясь.

– Тяжело привыкнуть, когда рядом Звёздная Дева. Сердитая. Не знаю, – и взглянул на нас с Лэриком странно. Не совсем ошалевший взгляд всё-таки – и тоже тревожный. – Ну что мне делать, а, парни? Если она всегда сияет! А когда ей хорошо – она прямо ослепительно сияет, её обнимать – как солнце в руках держать…

– Дуралей ты, – грустно сказала Глейза.

– Только не хнычь, только не клянчи, – сказал Лэрик. – Мы выкарабкаемся.

– Вы нас днём одних не оставляйте, – сказал Рошер. – С вами я отвлекаюсь немного.

– А вот сейчас за завтраком с Даурином будем разговаривать – и отвлечёшься в лучшем виде, – сказал Лэрик мрачно. – Сегодня он обязательно нас поймает, гадать не ходи.

– Сопровождать будет, – и Глейза сделала свою гримасу «сейчас вырвет».

– Так, – сказал я. – Мне с ним знакомиться, значит…

– Только не геройствуй, – тут же сказал Лэрик.

– Да ну, – хмыкнул я и соорудил выражение лица «благонравный отрок». То есть совершенно баранье. – Чё я-то? Я ничё абсолютно.

Это их всех рассмешило. Я даже с удовольствием почувствовал, как сошло напряжение. И тут королевский мажордом – или как их тут зовут – нас всех в столовую позвал.

Забавно мы выглядели, сказал бы я. Мои августейшие были в белом, мне тоже принесли белый костюм, Рошер – в парадной форме с дворцовым серебряным аксельбантом. Такие мы белоснежные вестники все. А Лэрик по дороге ворчал, что ненавидит белое, что ещё ни одного такого дурацкого мероприятия не было, чтобы их белые костюмы кто-нибудь не изгадил, чтобы собака не оперлась грязными лапами Глейзе на юбку или какой-нибудь милый ребёнок не полез обниматься к Лэрику с руками в варенье.

– Нам нужно носить что-то немаркое, – бормотал он. – Что-нибудь такое буренькое вроде серенького, а?

– Глейзе серый очень идёт, – сказал Рошер. – И мой мундир.

– В следующий раз поменяемся тряпками, – хихикнула Глейза. – Вот же рожи были бы у упырей, да?

Настраивали себя, настраивали… А у меня всё равно в животе было холодно – и страшно не хотелось самому себе признаться, что я боюсь Даурина.

Даже не столько его, сколько себя. Потому что мне уже заранее хочется ему в рожу заорать: ты же приказал Эскеля убить, тварь ты ползучая! И как мне этого не сделать…

Лео был прав: геройствовать мне хотелось со страшной силой.

А Шельд написал: осторожно и решительно.

Ну вот так и буду.

Так мы и пришли в столовую. И король сказал весело:

– Ого, пришли четверо!

Так это прозвучало, что у меня аж щёки загорелись. Я почувствовал, как это нас погрело, всех – я уже на своих августейших и на Рошера настроился до смешного. Даже лиц не надо видеть – я по их дыханию чувствовал, как у них дух захватило.

Но королева как-то не восхитилась, а Ильсора сделала такое особое движение губами – ну как девушки делают, когда хотят сказать «вот ещё!» или фыркнуть, но считают, что это невежливо.

Зато духовник улыбнулся благостно.

Видел я таких Преподобных. Особая порода Преподобных, просто в городе они не водятся, они существуют только во всяких президиумах и комиссиях. Чтобы такой в храме служил – я вообще ни разу не видел, но вот где-нибудь на митинге или на Уроке Благочестия перед школярами – постоянно. Именно такие. Истину вещают.

Немолодые, но моложавые. И какие-то особенно гладкие, холёные. Если лысые – лысина лоснится, если бородатые – борода шикарно седая, как у пророков из Писания. Общее выражение – благостное, улыбочка, зубы белые…

Исповедоваться такому – ну нет уж, я лучше постовому жандарму исповедуюсь.

– Я вижу, вы в добром здравии и расположении духа, дети мои? – сказал Даурин августейшим. Довольный такой…

Они поздоровались только кивками, а Даурин их благословить не подумал даже. Его вообще не интересовало. Он разглядывал Рошера, как Рошер отодвигает Глейзе стул и что они впрямь собираются есть, оба.

Редкое, видимо, зрелище. Потому что и Кеннет смотрел, и королева искоса поглядывала.

– Я налила сливок и передумала, – сказала Глейза. – Хочу только с мёдом. Выпьешь? – и протянула Рошеру свою чашку с кавойе.

– Как Божью милость, – улыбнулся Рошер и даже не слишком идиотской улыбкой.

– Вы точно помирились, сердитая звезда моя, – как-то успокоенно, удовлетворённо сказал король. – Отлично. Я рад.

– Почему-то Глейза всегда звезда твоя, – сказала Ильсора обиженно. – Хотя она и злая. А я?

– А ты моя весёлая звёздочка, – сказал Кеннет, улыбнувшись ей.

Но Ильсору это, по-моему, не особенно обрадовало.

Сейчас, когда они сидели рядом, Глейза и Ильсора, я пытался смотреть на них через Дар – и мне померещилось, что в Глейзе горит мерцающий тёплый огонёк свечи, а огонёк в Ильсоре гораздо ярче и резче, как крохотная электрическая лампочка. Я увлёкся, любуясь – и случайно посмотрел на Даурина.

И чуть не шарахнулся.

От него тащило, как от Хэтрика, только Хэтрик был просто страшный и про него хотелось сказать «тварь», а Даурин будто пытался вот это, эту чёрную воронку внутри, замазать мёдом или вареньем – и от этого был какой-то липкий.

И ещё. В Хэтрике, как бы он ни был плох, горел тёмный огонь. А в Даурине даже золы не было – дыра, а вокруг слякоть. Наверное, поэтому он не заметил, что я пытаюсь лезть к нему внутрь, только обратил внимание, что смотрю на него.

– Очень рад знакомству с вами, мессир Валиен, – сказал он. – Ваш отец человек очень почтенный… и в высшей степени достойно поступил с вашей матушкой… Это делает ему честь…

В смысле, «достойно»⁈

– Воспитывая вас и принимая участие в вашем будущем, он искупает их общий грех, – улыбаясь, пояснил Даурин.

А, ну да.

По-моему, Даурин здорово удивился, что мне до лампочки все эти разглагольствования. Ой, Преподобный отец, а это вы меня взбесить хотели? Ну вот, неудачно получилось как: а мне не стыдно. Ни за маму, ни за отца. Я притерпелся уже. Просчёт у вас вышел.

Мы переглянулись с Лэриком – и Лэрик выдал тут же:

– А я-то подумал, что Шельд молодец из-за того, какой ты! Ну в смысле, что ты у него неплохо получился!

– Не поверите, ваше прекраснейшее высочество, – сказал я, – и я тоже так подумал. Слово в слово!

Даурин побагровел. Рошер чуть кавойе не выплюнул.

– Полегче! – хихикнула Глейза. – Вы моего мужа убьёте!

– Меня так просто не убьёшь, конфетка, – сказал Рошер самодовольно. – Я тоже могу болтать всякую пошлятину. Хочешь?

– Молодец, сюпруг! – закричал Лэрик. – Делаешь успехи, только в другой раз не спрашивай, болтай сразу!

Ильсора определённо думала: «они взбесились», а Вирелла не просто думала, её прямо подмывало это сказать, но Кеннет улыбался.

Вирелла с наслаждением угробила бы радость нам, но не хотела огорчать мужа. Может, она и была упырём, но короля впрямь любила.

– Мне совершенно необходимо побеседовать с вами наедине, мессир Валиен, – сказал Даурин, беря себя в руки.

– А зачем? – удивился я. – Если вы хотите что-то спросить или сказать, так говорите, Преподобный отче. У меня ни от друзей, ни от государя нет секретов.

– Хорошо, – сказал Даурин с вкрадчивой угрозой в голосе. – Скажите, мессир Валиен, вы ведь отдаёте себе отчёт, что Лиловый Чертог – благое место, где неприемлемы никакие оккультные упражнения?

– Конечно! – истово согласился я. И кивнул. И ещё раз кивнул.

– И тем не менее, позволяете себе…

– Я⁈ – поразился я. – Я оккультное позволяю⁈ Я ж не умею, Преподобный отче! Вам отец не рассказывал? Я же в городе жил, с отчимом и мамой, я вообще в оккультном не смыслю ничего! Не умею. Отец меня учить даже не начал. Так вышло, что он меня представил государю и их высочествам… ну и всё. Я тут и остался, они так решили. Теперь мне вообще учиться негде.

Ох, неужели вы думаете, что я никогда не отмазывался? Думаете, перед Преподобным труднее, чем перед законоучителем? Ха-ха три раза.

– Руки на стол, – приказал Даурин.

– Зачем? – удивился я, но положил.

Хотите посмотреть, резался я или нет? Валяйте. Почти не видно.

– Отец Даурин, – сказал Кеннет с холодком, – не слишком ли вы суровы с юношей?

– Мне кажется, что у юноши под одеждой – некий артефакт, – елейно и злобно сказал Даурин. – Вещь, которая может быть опасной.

– Что⁈ – возмутился я. – Да там мой блокнот для этюдов с запиской от отца! На память! Скажи, Лэрик? По-вашему, это артефакт, что ли? Показать⁈ – и начал расстёгивать пиджак.

– Не стоит, Валиен! – ужаснулась королева.

– Не беспокойся, мама, – тут же выдал Лэрик. – Просто Валиен человек откровенный. Хорошо, что отец духовник у него не в брюках артефакт обнаружил. Между прочим, правда, блокнот. Правда, с запиской. И что?

– Мессир Шельд там, наверное, что-нибудь нарисовал, – широко улыбаясь, сказал Рошер. – Бывает оккультное средство от блох, вы не знаете?

– Отец Даурин, вы такой чувствительный! – немедленно подхватила Глейза. – А я в позапрошлом году в саду видела привидение! Показать, где?

– О! – развил Лэрик. – Я тоже видел! Призрак белой дамы. Нагишом.

– Государь! – взмолился Даурин. – Ваше прекраснейшее величество, что происходит?

– А что? – удивился Кеннет прямо-таки не хуже меня. – Дети шутят. Не принимайте близко к сердцу, Преподобный отче, дорогой. Глейза помирилась с графом Рошером, слава Богу, и на курорте в Заозерье окончательно помирятся… а мальчикам просто весело. Ничего дурного в этом не вижу. Тем более, что детям сегодня предстоит довольно тяжёлый день – зачем же их огорчать с утра…

И превосходнейшим образом Даурин заткнулся и стал жрать песочное пирожное с вишней. Мы все переглянулись – и тоже взяли по штучке на пробу.

А я в это время думал, что зря, пожалуй, не так уж часто ставил Кеннету свечки за здравие.

Глава 22

Меня забрали с собой на этот бал – я даже слова сказать не успел.

Просто вдруг вокруг оказалась толпа народу. И высоченный Пёс Господень, тоже в белом, светловолосый, с багровым рубцом на обветренном лице, неожиданно сказал мне дружелюбно:

– Здравствуйте, Валиен. Ваш отец о вас рассказывал. Я Шантэр, начальник службы королевской безопасности. Рад вас видеть и рад, что вас приняли государь и их высочества.

– Здравствуйте, мессир, – сказал я и поклонился.

Шантэр был симпатичный. Я чувствовал, как в нём горит тёмный огонь Дара… нет, он был ведьмак, конечно. Ощущение жестокой силы от него шло даже посильнее, чем от Шельда. Но так же, как от Шельда, от него не тянуло упырём.

Я заметил, что и августейшие от него особо не шарахаются. Тут были типы куда неприятнее: какие-то прилизанные пижоны со светописцами, которые снимали, как мы спускаемся по дворцовой лестнице, какие-то сопровождающие вельможи… Мы вышли в дворцовый парк, под мелкий и мерзкий дождь, ветер продувал до костей – на Глейзу и Ильсору тут же накинули пушистые манто, нас прикрыли зонтиками и распахнули дверцы мотора.

И моторы были сливочно-белые «сполох-мотор», ясное дело. Самые шикарные.

Король не поехал, только проводил до мотора Виреллу. И опять мы как-то сами собой разделились: наверное, предполагалось, что Глейза поедет с Ильсорой и королевой, а мы с Лэриком и Рошером – в другом моторе, но вышло так, что королева и Ильсора удобно устроились в одном моторе, а мы вчетвером как-то уместились в другом.

Я – с краешку, тихо радуясь, что Глейза – между Рошером и Лэриком. Потому что прикасаться к Глейзе всё-таки страшновато.

А Преподобному, конечно, отдельный мотор подали. Потому что, если уж так посмотреть, он – практически такая же влиятельная фигура, как мои августейшие. Если не больше. Голос всемогущего клира во дворце.

А свита – в «жучках», «мотор-молния», ну сильно всё-таки попроще. И жандармы на мотопедах. Кортеж королевской семьи.

У меня, наверное, должно дух захватывать, да? Королевский кортеж, всё такое… Но вот не захватывало, было почему-то очень нервно и что-то скребло на сердце. Видимо, потому что мои ребята молчали, а может, потому что постовые жандармы снова останавливали моторы и повозки, чтобы кортеж мог пролететь, а с тротуаров на нас глазели озябшие прохожие.

И я так слегка ушёл в себя, задумался непонятно о чём – и вывел меня из этой задумчивости визг тормозов и резкий гудок клаксона. Мотор стоит, жандарм, спрыгнув с мотопеда, тянет вверх с асфальта тётку какую-то, остальные выхватывают оружие, стригут взглядами толпу – а толпа сама поражена и перепугана.

Глейза закричала:

– Что случилось⁈ – и толкнула Лэрика, чтоб открыл дверцу.

Подбежал Шантэр, Лэрик стекло опустил.

– Какая-то сумасшедшая кинулась под колёса.

– Покалечилась? – спросил Лэрик.

– Кажется, только ушиблась. Водители среагировали оперативно. Угрозы нет, ваше высочество. Продолжаем путь?

– А что будет с женщиной? – спросила Глейза.

– Арестуют. Сейчас здесь будут патрульные.

– Я хочу с ней поговорить, – сказала Глейза.

Голос у неё был такой, что Шантэр, который, видимо, по правилам действовал, растерялся. Тяжело спорить с благой принцессой, понимаю.

– Ваше высочество, ваша матушка… – еле осмелился он.

– Сопроводите матушку в Городское Собрание, мессир Шантэр, – сказала Глейза. – А мы останемся. Открой дверцу, заяц!

Шантэр в лице переменился:

– Ваше прекраснейшее высочество, это может быть опасно… пожалуйста…

Но Лэрик уже открыл и выскочил – и мы за ним.

Жандармы оцепили это место: народу кругом собралось видимо-невидимо, смотрели на Глейзу и на Лэрика потрясённо – но кто их осудит. Жандармы отодвигали их дальше, дальше – а людям очень хотелось глазеть. Хоть одним глазком увидеть августейших, ясно.

Белые мундиры службы безопасности моментально прикрыли нас со всех сторон: первый раз я так близко видел настоящее боевое оружие. Как в светоленте прямо. И один из «жучков» причалил к тротуару, оттуда выскочили эти пижоны со светописцами: снимать, видимо, хронику из жизни августейшего семейства.

А мотор Виреллы и Ильсоры проплыл мимо – и королева ещё успела кинуть невероятно неодобрительный взгляд. Следом, так же медленно, проплыл Преподобный – не столько неодобрительный, сколько, судя по лицу, пытался понять, что происходит.

Глейза скинула шубку на руки Рошеру и прошла вперёд, стремительно, как всегда ходила – мы с Лэриком за ней едва поспевали. А там тётка так и сидела на мокром асфальте, лицо у неё было серое, выцветшее и угасшее – и совершенно безумный взгляд.

На Глейзу с Лэриком.

Но тётка не пожирала августейших глазами, как упырь. Чудовищная боль у неё во взгляде была и такая же чудовищная надежда. При том, что тётку держали на прицеле двое жандармов – плевать она на них хотела. Она их просто не видела.

– Вставайте, мэтресса, – сказал Лэрик, подходя. – Холодно, простудитесь.

Протянул руку – но тётка не посмела коснуться. Начала вставать, опираясь на асфальт, охнула – и её серое лицо стало почти белым, как мокрый мел.

– Локтем ударилась, – сказал Лэрик Глейзе и довольно бесцеремонно поднял тётку под мышки. – Не дёргайтесь, мэтресса. Сейчас.

По-моему, тётке стало легче сразу, как Лэрик к ней прикоснулся: её лицо начало розоветь, видно было, как отпускает страшное напряжение. А когда Лэрик взял её за локоть – по лицу у бедолаги как будто светлый блик прошёл.

Кто-то из свиты щёлкнул светописцами у нас за спинами. И толпа за оцеплением подалась вперёд – до них, наверное, тоже долетали капельки благодати. Лица у людей были… если бы кто-то грохнулся на колени и начал вслух молиться – я бы не удивился вообще.

А тётка выпрямилась, насколько смогла. Я её наконец толком рассмотрел: на ней был старенький плащ, не особо по погоде, который она ещё и измазала, когда падала. Не только простушка – вдвойне простушка. Концы с концами сводит.

– Вы зачем это сделали, мэтресса? – спросила Глейза.

Тётка сделала такое движение, будто хотела либо снова сесть на асфальт, либо на колени упасть, но Лэрик её удержал.

– Ваше прекраснейшее… – пролепетала она, еле-еле выговорила. – Сын!

– О! – воскликнул Лэрик.

– Понятно, – тут же сказала Глейза. – А где он? Ведь где-то рядом, верно?

– Там, – выдохнула тётка, показала трясущейся рукой. – Там, у… у парикмахерской… на лавочке…

Глейза взглянула на жандармов – и двое тут же ломанули через оцепление и толпу. И приволокли волоком, так что носки его ботинок скребли по асфальту.

Парень у них в руках висел, как тряпичная игрушка. Жандармы попытались поставить его на ноги – и он встал с третьей попытки, не особо уверенно. Стоял, скособоченный, с тем ужасным выражением лица, которое бывает у сильно скорбных на голову – беспомощным и испуганным, и челюсть отвисла, и струйка слюны тянулась до воротника.

Помладше нас. Лет, может, двенадцати или около того.

И тётка смотрела на него и на жандармов с мукой, с ужасом, без надежды уже.

Августейшие перестали обращать на неё внимание. Похоже, поняли, что спрашивать бесполезно: ей просто не выговорить – от страха, от боли этой, от благодати, которая сейчас их окружала чуть ли не глазами заметным звёздным туманом…

Они переглянулись.

– С рождения, думаешь? – спросил Лэрик.

– Точно нет, – Глейза мотнула головой. – Тяжёлые травмы, видишь же.

– Не вижу. Но… О, да, точно… голова… и вот тут…

– Били по голове, заяц. И ломали рёбра. Смотри, – Глейза подошла ближе, отвела в сторону спутанную русую чёлку. Красный шрам на виске уходил под волосы куда-то. – Сравнительно недавно.

Лэрик дотронулся до шрама.

– Ну да. Может, летом. Или весной.

Калека поднял голову и попытался улыбнуться. Смотреть было совершенно нестерпимо.

– Справишься? – спросил Лэрик.

– Тяжело. Давай вместе? Ты – грудь, я – голову.

– Ему сесть бы… Упадёт ведь.

– Давай его в мотор… Мальчик, как тебя зовут? Пойдём с нами? – непривычно ласково сказала Глейза и тихонько потянула калеку за рукав.

И он за ней пошёл! Кривыми какими-то, ломкими шагами – Лэрик подхватил его под руку – и они потихоньку дошли до мотора. Рошер распахнул дверь – Лэрик и Глейза усадили калеку на заднее сиденье, боком, ногами на улицу.

– О! – сказал Лэрик. – Хорошо. Начали.

– Давай, – Глейза положила ладони на голову калеки, закрыла пальцами жуткий шрам, вдохнула. – Господи Вседержитель, дай сил Твоих нашим рукам!

– Ага, – Лэрик присел на корточки, расстегнул потрёпанную куртейку калеки и сунул свои ладони под неё. – Дай сил Твоих, пожалуйста!

Так я первый раз и увидел, как они используют благодать по-настоящему, целенаправленно, для конкретного дела. Зрелище было фантастическое, настолько удивительное, что я не понял сразу, отчего толпа не кинулась на колени вместе с жандармами – чудо же! Но почти тут же сообразил: это я не глазами вижу, а Даром.

Этот искристый световой поток. Он, наверное, впрямь шёл с небес, но становился мне виден только чуть выше крыши мотора. Он шёл через крышу, через руки моих августейших, через тело несчастного парня – его глаза были закрыты, лицо подёргивалось, словно в мелких судорогах, а голова мерцала, как матовое стекло, за которым горели свечи. То у виска ярче, то на лбу ярче… А грудь, которой касался Лэрик, светилась сквозь одежду, более равномерно, красноватым, как светятся пальцы, если смотреть сквозь них на яркий свет.

Лица августейших за минуты заострились и осунулись, как от тяжёлой болезни – особенно у Глейзы. Она выглядела человеком, который, например, собирает под увеличительным стеклом очень сложный и очень хрупкий механизм – вся была нацелена в одну точку, куда-то вглубь тела калеки. Лэрик чуть двигал руками, будто разглаживал световой поток у парня на рёбрах – и от напряжения у него капли пота выступили на лбу, хоть было сыро и холодно, а августейшие стояли рядом с мотором на ветру и под мелким дождём в одних костюмах.

Я сам уже околел от холода. Мне страшно хотелось отобрать у Рошера шубку Глейзы и хоть плечи ей прикрыть, но я боялся, что стоит шевельнуться – и всё, конец чуду и калеке заодно.

Кажется, это длилось страшно долго. Но люди за оцеплением стояли в столбняке каком-то, и лица у них были как на большом молебне. Истовые.

И вдруг всё резко кончилось. Раз – и свет пропал. И снова серая хмурь. А калека провёл ладонью по лицу и открыл глаза.

Ясные и живые серые глаза. И лицо ожило. Он увидел Глейзу – и улыбнулся, ярчайше. Один резец, кажется, выбит, но всё равно очень милая улыбка, чуточку смущённая.

– Девочка, а ты кто? Ой…

– Всё! – выдохнула Глейза и тут же затряслась от холода.

И мы с Рошером её просто укутали шубкой с двух сторон.

– Жарко, – сказал Лэрик, вытер пот и потянул вниз галстук, ослабляя узел. – И спать охота. Бал-то – тю-тю…

– Парень, это принц и принцесса, – улыбнулся Рошер. – Ты как чувствуешь себя?

– Хорошо… – пробормотал пациент августейших. – Только ничего не помню. Как я попал-то сюда? То ли мама меня привела… то ли жандармы тащили… – и смущённо хихикнул.

Вот тут-то тётка, которая маячила где-то на заднем плане, и кинулась августейшим в ноги. Обняла колени Глейзы, понесла через рыдания, что «век Бога молить, спаси Господь, ваше высочество» – сбивчивой судорожной скороговоркой. А у Глейзы силы кончились совсем, она почти лежала у Рошера на груди, будто её ноги не держат.

Белые охранники стояли вокруг, но не лезли, а у Рошера были заняты руки. Отцеплять тётку пришлось мне – и она уже за меня обещала Бога молить, просто за компанию. А её сын смотрел на всё это совершенно ошалевшими глазами.

Он просто не понимал, что за ерунда тут творится. Он, похоже, очень плохо соображал, когда его сюда тащили.

– Ребёнок, – сказал я ему, – мама тебе объяснит всё. Пусти принцессу сесть, она очень устала.

Он легко вскочил:

– Ой, вы садитесь, конечно, что ж я…

Рошер усадил Глейзу, она улыбнулась натянуто и вымученно:

– Что-то я кончилась на сегодня… молодцы мы, заяц. Что там с его матерью?

– Я узнаю, – сказал я. – Отдохните и погрейтесь.

И вот когда Лэрик тоже сел в мотор и Рошер сгрёб августейших в охапку, чтобы помочь им отогреться, я наконец осознал, что происходит. В подробностях.

Эта тётка своего сына спасла, да. А улица уже с полчаса как перекрыта. И ей сейчас прилетит как минимум штраф, а то и тюремный срок на пару недель, за вопиющее нарушение общественного порядка. Я уж не говорю о том, что оцепление и толпа… хотя эти типы со светописцами теперь щёлкали пришедшего в себя парнишку – а он никак не мог сообразить, что ему надо делать-то.

Жандармы допрашивали тётку, но отвлеклись на меня.

Я ж с августейшими – значит, важная птица. Надо мне подчиняться на всякий случай.

– Я ничего, – сказал я. – Я слушаю просто.

– Продолжай, – рыкнул жандарм.

– Солана из дома Доброго Дождя, – пролепетала тётка. – Сын единственный… Аглир… а муж в ссылке…

– Так, – немедленно напрягся жандарм. – За что приговорён?

– Ну вот… – еле выговорила тётка, снова бледнея, – арестовали-то за ересь… а процесс был закрытый. И выписку из приговора уже прислали, что за государственную измену. Двадцать лет ссылки, без гражданских прав… Ох, мессир жандарм, он просто пьяный дурак, сболтнул…

Жандармы переглянулись.

– Вот тебе и мамочка заботливая, – сказал тот, что до сих пор молчал. – Бабу и парня – в наш мотор. И снимайте оцепление, пусть их высочества едут, и так уже тут…

– А парня за что? – удивился я. – Он же ещё мелкий гвоздик! Да ещё больной был, не в себе – преступника нашли! Как хотите, мессиры, парня я заберу. А насчёт тётки – я у их высочеств уточню ещё.

Мне козырнули. Однако! Я впрямь большое начальство теперь, надо же… Но сейчас это было нам на руку. Я побежал к мотору августейших – там эти, со светописцами и фонографом, допрашивали бедолагу Аглира ровно так же, как жандармы – его мать бедную. И ровно так же он потерялся, перепугался и бормотал:

– Да я не помню ничего, мессиры! Так только… ерунду всякую… как в больнице лежал… дома потом… а тут… я даже не помню, как мы с мамой сюда пришли…

Белая охрана оттеснила их всех от мотора: охраняла августейших, что, обнимая Рошера, дремали на заднем сиденье. Рошер открыл мне дверь.

– Эй, – сказал я. – Рошер, ты мне нужен, выйди.

Рошер осторожно высвободился из рук августейших, перебрался через ноги Лэрика и вышел, а эти – то ли газетёры, то ли впрямь из радиокомитета – радостно переключились на нас.

– Парня в наш мотор никак не запихать, – сказал я. – Поэтому я его сейчас заберу. Мы ведь во дворец возвращаемся?

– Ага, – сказал Рошер. – Они устали очень.

– Ну вот и спасёныша возьмём, – сказал я. – Шугани, пожалуйста, этих, а? Чтоб нас в свой мотор пустили, меня и Аглира. А я всё расскажу, когда доберёмся.

Рошер если и удивился, то виду не подал и немедленно пошёл к «жучку» распоряжаться – и за ним тут же отошли двое белых из личной охраны. А Аглир взглянул на меня уже далеко не так жизнерадостно, как в первый момент после чуда:

– А меня куда, мессир?

– В королевский дворец, – сказал я. – Пока что.

– А маму?

Я вздохнул.

– Слушай, ну, мама пока в жандармском управлении посидит. Мы разберёмся, не волнуйся.

Он кивал и психовал, а я думал: вот мне бы так сказали, что мама в жандармском управлении, разберёмся… я бы сам уже от тревоги с ума сошёл на его месте.