Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)

Глава 9

Я проспал всё на свете. Вернее, проспал, сколько в доме у Шельда все спят: проснулся, когда уже давно наступило утро и собирался день. Правда, в окна он еле брезжил: дождь зарядил и лил – и дневной свет казался серым и мутным, как тоска.

И стоило мне вылезти из постели и начать приводить себя в порядок, как бесшумная горничная принесла новый костюм.

– Мессир Шельд предложили вам это надеть.

С каким-то даже небесным отливом. В серебристую полоску. И голубой галстук.

Ну надеть-то я надел… Стоял перед зеркалом, смотрел на себя – не узнавал. Пижон какой-то, модное чучело. И дурацкий вихор на макушке. Я его попытался причесать – а он всё равно торчит вверх. Намочил расчёску, попробовал ещё разок – стало ещё хуже. Прилизанная обезьянка цирковая, только без хвоста и в галстуке.

Я вышел в гостиную, не зная, куда девать руки, куда что – и тут же наткнулся на Рафку.

– Ну сегодня-то ты будешь завтракать! – радостно завопила она. – Прекрасный юноша! Идём услаждать наши взгляды!

– Не хочу, – сказал я и дёрнул галстук, чтобы не было уж совсем душно. – У меня вид не усладительный.

– Не спорь! – так же радостно возразила она, схватила меня за руку и потащила в столовую.

Лекса пришла на шум, увидела, захихикала и принялась сестре помогать. И они меня вдёрнули в столовую – а там Шельд и леди Лирма. И вид у леди Лирмы неодобрительный, а у Шельда лицо непроницаемое и шальные какие-то искры в глазах.

– Доброе утро, – сказал я, чувствуя себя идиотом.

Леди Лирма кивнула величественно, а Шельд очень удовлетворённо сказал:

– Цвет – что надо. Государыня без ума от этаких нежных оттенков. Галстук поправь. И можешь выпить кавойе, чтобы во дворце на еду голодными глазами не смотреть. А можешь не пить и смотреть. Обожаемый государь не обидится.

Опять я его тон не мог понять. То ли не то что ирония, а целый сарказм, то ли он почти серьёзно говорит. И я решил, что разберусь по ходу.

И чашку кавойе выпил. И всё. Поехали.

– Счастливчик, – сказала вдогонку Лекса. – Во дворец едешь…

С такой очевидной и откровенной завистью, хоть и беззлобной, что я удивился ещё больше. И уже в машине спросил Шельда:

– А девочки при дворе бывали?

– Конечно, – сказал он. – На балах для детей элиты, под Новогодье. Раза три были, забыть не могут. Дворец, Валиен, забыть трудно. Даже высшая знать готова грызться до смерти в попытках попасть в королевскую свиту… мерзко, но понять можно.

– А почему ты думаешь, что меня возьмут? – спросил я.

У меня остатки понимания пропали.

– Я не уверен, – сказал Шельд. – Но вот… есть у меня такое предчувствие. И я надеюсь.

А мотор летел сквозь дождь, мимо голых мокрых лесов – и меня это как-то за душу царапало. Контрастом тепла и удобства внутри и злой осени снаружи. Мне бы полагалось в эту серую непогодь в школу идти… пешком, ветер, сыро… «Десятиминутка общественной жизни», потом закон Божий и древние языки, от которых у меня мозг скручивается в спиральку…

В городе это чувство стало ещё острее. Люди на улице – озябшие, мокрые, нервные… В трамвай толпой впихиваются, из мотора, ясное дело, не слышно, но ругаются, наверное… Лошадь тащит фургон молочника, унылая и мокрая, и извозчик ровно такой же мокрый и унылый. А нам все уступают дорогу: постовые жандармы останавливают движение, честь отдают, прохожие глазеют вслед… Пёс Господень, белая такая молния сквозь серый день…

И почему-то мне от этого контраста было ужасно неуютно. А почему, я понять не мог.

А мотор, между тем, приближался к дворцу. И мне было всё тревожнее, хотя должно бы наоборот… но я просто не представлял, как это мне придётся разговаривать с королевской семьёй. А Шельд мрачно смотрел на дождь и молчал.

– Слушай, – сказал я, когда мы уже миновали Королевский мост, – а о чём с ними можно говорить-то?

Шельд пожал плечами.

– Да всё равно. О чём захочешь. Ты отлично общаешься с людьми, действуй по обстановке… мне кажется, что ты там будешь намного эффективнее меня. Чутьё тебя ведёт. Не стоит только слишком пугать их адом: они простецы и не в курсе. А так… какая разница. Государыня Вирелла – простая, совсем простая, государь – сложнее… а принц и принцессы – полная загадка. Они совершенно непредсказуемые, никто не понимает, почему им что-то или кто-то нравится или не нравится. А ещё им постоянно скучно, поэтому любой твой трёп будет в радость.

– Скучно⁈ – поразился я.

– Они небожители, – хмыкнул Шельд. – Всякое земное копошение их утомляет и раздражает, наверное, но они не сердятся. Или не показывают. Если кто-то пришлый их бесит, прекраснейший государь Кеннет просто говорит кому-нибудь из нас: этого, этого и этого – видеть больше не хочу. Точка. Больше не увидит.

– А если не бесит?

У Шельда на миг сделалась такая мина, будто кольнуло в висок:

– Тогда они спрашивают: ах, когда вы придёте снова, прекраснейший мессир Шельд? Вы не могли бы на некоторое время отложить ваши дела? Ну и так далее, в том же духе. Они же любят интересное, как все люди. Одними книгами, светолентами и спектаклями сыт не будешь, иногда и поговорить охота. А не с кем…

– К ним никого не пускают? – я им в этот момент даже сочувствовал.

– Почему… пускают. Просто обычным людям с ними разговаривать тяжело. Ты поймёшь.

Перед ажурными воротами в Королевский Парк мотор притормозил лишь на минуточку: гвардейцы узнали Шельда и замерли «смирно». И ворота открылись. Вот тут, за воротами, я уже не был никогда. И очень мало кто был.

Говорят, ещё сын Эральда велел расселить целый квартал, до самой реки. Дома потом снесли, а на этом месте разбили Королевский Парк, самый восхитительный на Великом Севере. Да что! Ясно, одна решётка из чугунного кружева, строгая, точная и удивительно красивая, которая отделяла Парк от города, уже натуральный шедевр – и в хорошую погоду ворота постоянно кто-то рисовал. Так что можно себе представить, какая там красотища за воротами.

Ну, конечно, в такую паршивую погоду, поздней осенью, красота Парка сильно померкла – но всё равно он производил впечатление. Мы ехали по центральной аллее, украшенной мраморными вестниками, настолько чудесными, что дух захватывало. Потом обогнули фонтан, который не бил, но резвящиеся золотые драконы, которые летом пускали из пастей струи воды, выглядели совсем как живые. Дворец в конце аллеи, грёза из лилового камня, в башенках и шпилях, которые казались нереально лёгкими, словно не каменными, а туманными, парил над голыми деревьями, как какой-то сказочный сон.

И меня отпустило. Правда. И напряжение, и тревога – всё сошло. Тут был покой… такой покой… мне захотелось выйти из мотора и чуть-чуть побродить по этим аллеям. Тут должен быть чудесный осенний запах, подумал я. Надо было взять блокнот, подумал я. Порисовать. Может, мне бы разрешили тут чуть-чуть порисовать?

– Очнись, – приказал Шельд.

Как оплеуха. Я вздрыгнулся – и впрямь очнулся. Что это было-то…

– Тебя тоже ведёт, – чуть ухмыльнулся Шельд. – Благодать. Ничего, привыкнешь.

И мотор остановился напротив входа во дворец.

Дворцовые гвардейцы, лиловые и серебряные, красивые, как оловянные солдатики из очень дорогого набора, замерли «смирно», и лиловый и серебряный мажордом в благородных сединах с поклоном открыл перед нами тяжёлую резную дверь.

– Мессиру Шельду предложено пройти в Яшмовую гостиную.

Мы вошли – и я впрямь ошалел от дворца.

Ну видел я прекрасные здания, видел! Просто дворец, Лиловый Чертог – совсем другое. Всё остальное просто в счёт не шло!

Обычно-то дома не так строят, как делают шкатулочки из бисера! А Лиловый Чертог – так. Тут каждую крохотную деталь, по-моему, обдумывали потрясающие художники. Мраморная лестница выглядела так, будто её подвесили прямо на воздух – просто парила, невесомая, в букетах светящихся лесных цветов, которые и лампами-то сложно назвать. У лесных эльфов, наверное, водились такие светильники. Зеркала раздвигали пространство куда-то в бесконечность. Капители колонн врастали в своды, как живые растения, пуская побеги – и те побеги каким-то невероятным чудом превращались в такие же невесомые, как и лестница, потолочные балки…

– Рот-то закрой, – сказал Шельд.

– Красиво же, – сказал я. – Просто дух захватывает.

– Всё пропитано благодатью, – сказал Шельд.

– Наверное, – пробормотал я. – Но, по-моему, дело не в этом. Просто очень-очень красиво.

– Загородный дворец, Приют Роз, государь любит больше, – чуть усмехнулся Шельд. – Говорит, что там уютнее.

– Угу, – сказал я.

Наткнулся взглядом на большую картину на лестничной площадке. На миг просто дар речи потерял.

Они встречали каждого входящего. И я перед ними остановился.

Потрясающая картина. Они – почти в человеческий рост – или это из-за перспективы кажется так. Живые!

И мои ровесники.

Я их узнал немедленно, но они каким-то образом оказались вообще не похожи на миллион портретов и статуй везде, куда только можно их впихнуть. Не знаю, кто писал этот портрет, я никогда не видел светокопий с него – но этот человек был гений, точно.

Меня поразило, какое у Эральда напряжённое и тревожное лицо. Он смотрел вперёд – не как владыка с трона, а как дозорный с седла, не могу определить по-другому. Будто видел опасность и беду и прикидывал, как её предотвратить.

А у Сэдрика – злой прищур и заметные шрамы на лице: на переносице и через щёку. И он у государя за плечом: он ему всегда спину прикрывал.

Герцог Алвин вообще на полу сидел, спиной опирался Эральду на колено, как паж… нет, как шпана! И взгляд, как у шпаны: крутил я вас всех на оси, придурки. Ухмылочка… Ну нет, конечно, Алвин проклятый… но я даже представить не мог, чтобы… всё равно его всегда изображали в тыщу раз благостнее: душу-то ему Эральд вернул!

Впрочем, душа у него точно была на месте. Ещё какая!

Леди Джинера тоже сидела рядом с Эральдом, только на маленьком резном стульчике. Обычно её изображают ослепительной красавицей – но на этом портрете… нет, не то чтобы совсем… но вот часто рыжие девочки бывают такими. Остренькое бледное лицо, ресницы рыжие, брови рыжие… вся в веснушках. Глаза не голубые, а совсем бесцветные, прозрачно-серые. Только волосы шикарные, просто волна цвета огня, которую старинный гребень с изумрудами еле-еле удерживает. И что самое интересное: лицо её, вот такое – так притягивает, что не отойти. Этот умный, испытывающий взгляд…

А у неё на коленях – крохотная белая златолесская собачка. Не помню, как называется эта порода. Их стригут шариками, чтобы из шарика торчали только лапки, чёрный носик и чёрные глазки – игрушечки такие… но даже у собачки виднелся характер. Ушки насторожены и вся напряжена. Просто охранный волкодав… тревога людей ей передаётся.

Всех их всегда изображали счастливыми. Спокойными и счастливыми. А они…

Они будто пытались о чём-то предупредить меня с холста.

– Шельд, – еле выговорил я, – а кто это писал?

– Мэтр Дингль из дома Ландышевого Звона, – сказал Шельд. – Златолесец, его принц Джанор прислал, чтобы он для королевского дома Златолесья написал свадьбу Джинеры с Эральдом. А Джинера его уговорила остаться… и он прожил в Святой Земле некоторое время. Много картин написал, но они не тиражируются. У Дингля был своеобразный стиль.

– Как на этой?

Шельд отрицательно качнул головой.

– Попроси у государя посмотреть живопись в Галерее Эральда. Картины там гораздо веселее. Наш общий друг говорил, что портретное сходство – феноменальное… хороший был художник… Но вот эта картина – последняя. Она написана с прижизненных эскизов, но когда Дингль над ней работал, герцога Алвина уже не было в живых. Эральд её и заказал, как я понимаю, в память о кузене.

– А что случилось с Алвином? – спросил я. – В учебниках говорится: «трагически погиб через два года после коронации государя Эральда».

– Его убили, – сказал Шельд глухо. – Восемнадцать ножевых ран. Двор Алвина дружно ненавидел с истерической силой. Пропаганда говорит о милости государя к несчастной падшей душе, но это ложь. Алвин был фактическим правителем Святой Земли. Его смерть ранила Эральда в сердце… и многое ему объяснила.

Я смотрел на портрет, а Алвин смотрел на меня из-за Межи, и я понял, к кому на самом деле обращён этот взгляд. И стало… аж ком в горле и слёзы навернулись…

– Ах, вот где вы остановились, дорогой Шельд! – услышал я весёлый женский голос. – Мой Кеннет вас потерял!

– Доброе утро, прекраснейшая государыня Вирелла, – сказал Шельд и поклонился. – Мой сын не может отойти от этого знаменитого портрета, я прошу к нему снисхождения.

Ой. Королева.

Я обернулся.

Ну, вообще-то, все знают, что принцессы озёрных королевств бывают просто фантастически красивыми. А королева как раз из Заозерья родом… уже, конечно, не принцесса… но видно, что была, наверное, как раз фантастическая.

Красивее, чем на светокарточках. Странно, да?

Нежная, свежая, большеглазая… моложавая дама, осанка как у девушки, хоть она, если верно понимаю, постарше мамы. Волосы роскошные, старинная высокая причёска, золотистые локоны такие… И длинное платье в старинном стиле, как с картины. Лицо незлое и неглупое, но…

– Ваш сын, Шельд⁈ – и вид такой: «Ах, ах!» – А я думала, что у вас только девочки! – сделала лукавую улыбочку и погрозила Шельду пальцем.

А четверо смотрели со стены. И я подумал, что сейчас прямо сквозь паркет провалюсь – и тут Дар во мне как вспыхнет! Будто кто в него горючки плеснул.

Щёки у меня вспыхнули. А улыбочка королевы стала ещё лукавее.

Шельд взглянул на меня – одним взглядом сказал: «Плевать!» – и у меня отлегло от души. А он скорчил такую похабную морду, что её только в подворотнях из-под полы показывать, как неприличные светокарточки:

– Видите ли, прекраснейшая государыня, я на днях случайно встретил женщину, которую страстно любил когда-то… и выяснилось…

– Ах, Боже мой! – воскликнула королева весело. – Неужели Псы Господни не настолько монахи, насколько болтают при дворе? Ваши братья в клире настолько превозносят свою чистоту и добродетель, что впору думать, будто даже и вы вступили в брак лишь затем, чтобы передать имя дома по наследству!

– Стражи Святого Престола очень хладнокровны, – с похабной улыбочкой поклонился Шельд. – Но, простите великодушно, государыня, ошибочно думать, что у них вовсе отсутствуют сердца.

Королева хихикнула:

– Так вы решили сделать нам сюрприз?

– Я горжусь, – снова поклонился Шельд. – Теперь-то я уж точно передам по наследству имя дома. Я поспешил поделиться с вами своей радостью, государыня.

Королева улыбнулась сладко.

А Шельд снова на меня посмотрел с тем же самым странным выражением – и теперь я его понял.

Всё, что они с Лео задумали, видимо, получится. Уже хорошо. А остальное…

Я посмотрел на четверых – а они смотрели на меня. И я подумал: мы справимся, вот что.

– Итак, – сказал Шельд, – мой сын, государыня. Валиен из дома Лунных Снов.

Королева кивнула и руку мне протянула. Поцеловать. Ну, поцеловал… хотя вообще терпеть не могу целовать руки незнакомым дамам. Дурацкий этикет.

– Юноши в этом возрасте очаровательно застенчивы! – заметила королева.

Ужасно ласково и тоном комплимента, но по смыслу: «Что, не знаешь, куда деть глаза и руки, дубина? Вырядился в костюм в полоску, а ведёшь себя как деревенщина на балете!»

Спасибо.

– Ну пойдёмте же, дорогой! – сказала королева и сделала такое лицо, будто сейчас силой Шельда потащит, как Рафка меня. – Вы расскажете Кеннету! Это очень интересно. Поспешим, мои дорогие, если хотим пить горячий кавойе…

И пошла вперёд.

– Валиен не бывал при дворе, – сказал Шельд. У меня было прямое ощущение, что он меня прикрывает и прикрывать будет. – Вы же знаете, государыня, как Лиловый Чертог смущает новичков…

– Смущает, но все привыкают быстро, – королева изящно махнула рукой. – Впрочем, это неважно. Мы ненадолго здесь. Мы собираемся греться, через несколько дней уезжаем в Заозерье, на Золотой мыс. В столице скучно и холодно, а за городом – и вовсе… в парках сыро, дороги размокли.

– Столица осиротеет без вас, – поклонился Шельд. – Вы собираетесь в Заозерье надолго?

– Как решит Кеннет! – сказала королева. – Что до меня, то я осталась бы там с детьми на всю зиму. Если будет приличное общество, конечно. Вы же будете нас навещать, дорогой Шельд?

Шельд снова поклонился.

Мы шли по дворцу. Красота стояла вокруг, как тихая вода или как звёздная ночь – я не знаю, как это можно ещё описать. Красота и тёплый покой. Гвардейцы замерли в карауле, как статуи, прислуга не нарушала этого покоя вообще – но не было ощущения, что они скользят, будто перепуганные тени. Нет, просто очень профессионально передвигались. Не мешали. В одном зале стены из камня серо-розового цвета, на вид гладкого, как шёлк – и сам цвет как шёлк. И серебряные вазы и канделябры, похожие на цветы и на лозы, и серебристая и серо-розовая мебель – ласковый цвет такой, виден, как сквозь дымку… А в другом живые цветущие растения, пышное такое цветение, как весной, и свежий лесной запах – а в широкой каменной чаше на низенькой ножке плавают живые лилии и золотые рыбки. Всё-таки очень хочется тут бродить подолгу, всё рассматривать.

А столовая – белая и золотая, но не такая белая, как больничная палата, а молочная, туманная, сладкая белизна вокруг. Король на белом диване беседовал со свитой, наверное – и встал навстречу Шельду. Улыбаясь.

Может, им тут полагается улыбаться.

Но лицо короля Кеннета оказалось очень похоже на портреты – смотреть на него, во всяком случае, было приятно. Только он был старше себя на портретах, старше Шельда даже – с морщинками в углах глаз и у губ, будто иногда ему нужно напрягаться, чтобы улыбаться. И от него впрямь шло какое-то ощутимое тепло, на которое тянуло, как в сон.

– Рад видеть, Шельд, – сказал король. – Очень рад видеть посланца Святейшего отца, от которого не веет священным ужасом… или, по крайней мере, этот ужас не сбивает с ног.

Пошутил. И Шельд улыбнулся в ответ – оценил.

Но я почему-то ясно понял: Кеннет сказал чистую правду. И понял, отчего у него на всех светокарточках такая беспомощная улыбка. Ему, похоже, тоже не слишком нравилась та компания, к которой принадлежал Шельд – а куда деваться-то, когда они Псы Господни, а ты – король?

В этот миг мне стало его остро жаль.

А Шельд, который тоже, наверное, всё это дивно чувствовал, сказал:

– Я знаю, что вам тяжело общаться со стражами, ваше прекраснейшее величество. Мы ведь воины, насилие – часть нашей работы… для наделённых благодатью близость… э… солдата… должна быть мучительна. Отчасти поэтому я и привёл вам юного стража, который ещё не воевал.

«Близость убийцы» он хотел сказать. Явственно. А Кеннет понял.

Кеннет посмотрел на меня – вернее, вопросительным взглядом Шельду показал на меня.

– Мой сын Валиен, – сказал Шельд с довольно неофициальным поклоном.

– От морганатического союза нашего друга Шельда с некоей прекрасной дамой, – пояснила королева.

По-моему, ей хотелось ещё много чего сказать о том, что мой отец, значит, заводит всякие интересные шашни, хотя и Пёс Господень – и всё в этом духе. Её просто распирало поболтать – ну тема-то какая благодарная, ясно! – но Кеннет её остановил.

Только чуть качнул головой. Она поняла и замолчала, а король сказал Шельду с настоящим теплом:

– Вы снова приходите мне на помощь, мой друг. Мальчик очень одарённый, я чувствую… Но да, вы совершенно правы: его Дар не причиняет мне… неудобств.

«Боли», – услышал я вместо «неудобств». Прямо услышал, будто Кеннет это вслух сказал.

– Он пока ничей, – сказал Шельд. – И вы можете взять его себе, пока не забрал клир.

– Даже не попытаюсь жеманиться и отказываться, – рассмеялся Кеннет. – Наоборот! Что ж, Валиен, вы хотите остаться в свите?

– Если позовёте, государь, – сказал я. Почему-то Кеннет меня и не смущал, и не бесил. Ничего такого, чтобы рыдать, тянуться, хвататься или биться головой об пол, я не чувствовал, но… он был хороший, король. И мне нравилось это тихое тепло, которое от него шло.

И ещё одно. Я с удивлением почувствовал, что – таки да. Я ж сильнее короля! Не в том смысле, что смогу его вздуть, если будем драться, тем более – не в политике… но вот если, например, понадобится кого-нибудь осадить – у меня, быть может, это легче выйдет, чем у него.

Я тут могу пригодиться, в общем. Вправду.

А Кеннет обрадовался. По-настоящему.

– Ну что ж, мессир наиглавнейший королевский паж, – сказал он весело, – всё это хорошо, но выпить кавойе всё же не помешает. А всех присутствующих прошу принять к сведению: мессир Валиен – из белых стражей. И я бы хотел вас просить помочь ему поскорее привыкнуть.

И я с некоторым удивлением вспомнил, что точно же – тут ещё и свита… или кто… кто-то ж тут сидел рядом с Кеннетом. И что всё это время они слушали и на меня глазели.

Семья государя. Вот как их могли так рисовать и на светокарточки снимать, чтобы они вышли до такой степени непохоже? Такое чувство, что вообще другие люди.

Одеты, как на старинных портретах: в белое и шёлковое. Только что фасоны современные. И никаких сияющих улыбок и сияющих глаз. Не слишком-то веселятся.

– Всё равно он скоро не привыкнет, – сказал принц Лэрик. – Даже Псы подолгу привыкают.

Чуть старше меня, ага. Похож, пожалуй, на Кеннета, только главное выражение лица – скука, скука. И усталость – уже с утра. Принц Скука. На портретах Лэрик совершенно лучезарно улыбается, а в действительности у него такой вид, будто ему от всего вокруг не просто худо, а прямо тошно.

– Да какая разница! – хихикнула принцесса Ильсора. – Рассказать-то что-нибудь интересное он сможет? Вот и пусть расскажет!

Младшая принцесса, нежная и хорошенькая, немножко поживее принца, ехидная. В жизни не подумал бы, что принцесса может ехидничать. На светокарточках у неё лицо выглядело очень-очень благочестиво, насколько можно газетные карточки рассмотреть.

– Когда дар речи вернётся, – меланхолично выдал принц Скука. – Может быть.

Королева, видимо, звонок нажала. Потому что в столовой возникла прислуга, отодвинули от стола стулья, привезли заварник с кавойе и ещё какое-то угощение. Все пошли за стол – и мы с Шельдом, хотя мне было не до еды вообще никак.

При том что завтрак впрямь был чудовищно скучный. Принцесса Ильсора хихикала из-за любой ерунды. Старшая принцесса Глейза, потрясающе красивая, настолько, что я подумал, не ретушировали ли её карточки наоборот, самая красивая принцесса на свете, выглядела усталой и полусонной, как и принц – вообще не участвовала, молча пила кавойе и читала роман, прижав его блюдечком, чтобы книжка не закрывалась. С видом человека, которому на всё наплевать.

А вообще они были друг на друга похожи до изумления. С одинаково синими глазами, с одинаково чистой и нежной кожей, одинаково бледные, все с золотистыми волосами… похожие, в общем. Но какие-то звуки издавала только младшая принцесса.

Королева и Ильсора увлечённо обсуждали сначала пирожные, потом пряности и тропические фрукты, потом перешли на курорт в Заозерье. Лэрик зевал, с заметным отвращением жевал пирог и не знал, куда себя деть. Глейза читала так, будто вокруг безлюдный парк. Шельд вполголоса рассказывал Кеннету о каких-то типах из клира, которые сделают всё, чтобы некий Илрис не подтвердил права на наследование титула – и Кеннет заинтересованно слушал, даже забыл откусить слойку с грибами. А я думал, что сейчас взбешусь.

Нет, от Кеннета впрямь исходило тепло. И от Лэрика, если разобраться. Даже от принцесс. Но у меня это всё почему-то поднимало Дар, он уже в груди разгорался, а вместе с ним – совершенно неправильная и неуместная злость.

– А мессир Рошер ещё не во дворце? – спросил Шельд.

Глейза впервые подняла голову.

– Рошер ушёл вечером и ещё не появлялся, – сказала она с отвращением. – Полагаю, прекраснейший мессир Шельд, Псам Господним хорошо бы это знать. Может, из дружбы с отцом, вы сделаете мне приятное и узнаете, где шляется мой муж?

Королева немедленно сделала испуганные глаза: ах, как можно о таком вслух! Кеннет только вздохнул. А Шельд улыбнулся:

– Это же не секрет, прекрасная леди. Мессир Рошер вчера был в Офицерском Собрании, потом остался на митинге партии Богоизбранных. Закончили они далеко за полночь, а мессир, видимо, до утра с кем-то доругивался. Как я теперь понимаю, заночевал в их штаб-квартире.

– Спасибо, – сказала Глейза. – Любимчик Святейшего папочки вместе с его щеночками политику делает, я поняла. Значит, в спальню впускать можно? Или там всё-таки есть девки?

– Ах, Глейза, как грубо! – выдохнула королева с таким видом, будто сейчас упадёт в обморок. – При посторонних!

– Пхи! – фыркнула Глейза. – Шельд нам менее посторонний, чем мой… сюпруг.

От злости Глейзы мне почему-то полегчало до полной благодати. Вернее, именно сейчас я очень чувствовал то тепло, которое от неё исходит, хотя совершенно не понимал, почему так. А ещё, чем больше она злилась, тем больше мне казалось, что она хорошая.

– Ты не смеешь! – негромко, но недобро сказала королева.

– Глейза, – сказал Кеннет ласково, – звезда моя сердитая, покажи, пожалуйста, Валиену что-нибудь интересное, пока он не заснул за столом. Он впрямь новичок, ему пока тяжело…

И Глейза взглянула на отца с такой же жаркой благодарностью, какую я сам иногда к Шельду чувствовал. Но остальные не одобрили: Лэрик смотрел скептически, а Ильсора – прямо возмущённо.

– Пойдёмте, Валиен, – сказала Глейза мне.

И мне стоило очень большого труда не выскочить из-за стола, роняя приборы и грохнув стулом.

– Государь, – сказал я радостно, – спасибо большое! Мне правда… интересно очень. Мне вот отец рассказывал про Галерею Эральда…

– Иди-иди, – сказал Кеннет, чуть улыбаясь. – Иди, всё хорошо.

И по лицу Шельда я понял, что всё хорошо.

А по лицу королевы я понял, что она меня не одобряет и не одобрит.

И всё это как-то очень сильно отличалось от того, что я ожидал тут увидеть.