Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

– У меня в будуаре – не подойдёт, да? – спросила Глейза. – Какой вампир пойдёт, когда сюпруг в соседней комнате…

– А у меня в гардеробной? – спросил Лэрик. – Там большое. И невысоко висит. Вот засада, полный дворец зеркал, плюнуть некуда – и все какие-то…

– По-моему, не надо в гардеробную, – сказал я. – И в будуар не надо. Я, может, и не прав… но лучшее – если бы зеркало никому из вас не принадлежало… просто где-то висит… в зале где-нибудь… Потому что… я не очень опытный, мне просто так кажется.

– У тебя хоть какой-то опыт есть, – сказала Глейза. – Распоряжайся.

– Чем дальше, тем больше верится, – кивнул Лэрик и подал мне руку.

Я пожал – и Глейза положила свою ладонь поверх наших. И на какой-то миг Дар во мне… такого я ещё не чувствовал никогда! Он шарахнул, как фейерверк, перелился через край, как шипучка из бокала, он не жёг, он сиял!

И принц с принцессой, кажется, почувствовали.

– Будь я проклят, – прошептал Лэрик, – это же обряд! Ты правда некромант.

– Да, – сказал я. – У меня судьба, я принадлежу Предопределённости. И я, видимо, теперь за вас отвечаю.

Глава 12

Мы съели печенье из коробки и разделили пакетик с засахаренными орехами. Мы все ещё поели бы, но никто не торопился принести в башню еды – а спускаться нам всем одинаково не хотелось. Было слишком уютно.

Мне ещё никогда так уютно не было – и августейшим, судя по лицам, тоже было совсем неплохо. Теперь мы сидели на диване уже втроём. Грелись.

– А на самом деле это башня Эральда? – спросил я.

– Алвина, – сказал Лэрик. – Он, когда ещё был королём, здесь запирался, когда все доставали. Прислуга называет «каморкой Одержимого» и старается не соваться… ну вот, мы с Глейзой здесь устроились, как смогли.

– Рисовать и петь песни? – спросил я.

– Очень помогает, – сказала Глейза. – Рисовать придумала я, а песни – заяц, ему всегда музыка давалась. Но теперь он тоже рисует, а я пытаюсь петь.

– Живопись – не моё, – вздохнул Лэрик. – Смотри, – и перевернул один из холстов.

Та ещё оказалась картина. Там было нарисовано тощее белёсое существо с большими дикими глазами, с заячьими ушами, сломанными посредине и висящими, как у собаки, держащее свечку, в темноте, из которой тянулись призрачные сине-зелёные когтистые руки. Отвратительно и выразительно, прекрасно вообще-то.

И понятно.

– Автопортрет зайца, – сказала Глейза. – По-моему, ему неплохо удалось.

– Да вообще! – сказал я. – Здорово удалось, его высочество зря на себя наговаривают, рисуют ничего себе.

Лэрик оценил, улыбнулся.

– Только это лучше никому не показывать, – сказал он. – Нам полагается рисовать цветочки и птичек, если уж мы взялись. Сестра так и делает, у неё всякие солнечные картинки и внизу висят. А меня солнышко не успокаивает, из меня вот это лезет…

Глейза писала такое невозможное солнце, что глаза слепило. Парк, деревья в солнечном мареве, букет на окне – какое-то сжигающее, острое, недоброе солнце. Беззащитные цветы под безжалостным светом. Может, и не хотела такое или я как-то неправильно вижу, но по мне её солнечные картинки выглядели не намного уютнее, чем кошмарные уроды или печальные уродцы Лэрика.

Пели они веселее, чем рисовали.

– А почему Ильсора сюда не ходит? – спросил я. – Вы с ней не дружите?

– Она с нами не дружит, – сказала Глейза. – Она лучше нас ладит с мамой, но дело даже не в этом… не совсем в этом… – и замялась.

– Да брось, – фыркнул Лэрик и сморщил нос. – Ильсора обожает всякие сборища и благотворительность. Они её греют и подпитывают, поэтому младшенькая всегда полненькая… не то что мы, доходяги… у меня есть на этот счёт одна теория.

– Не начинай! – взмолилась Глейза.

– А если это правда? Пусть некромант послушает!

– Заяц думает, что мы такие же ушибленные, как Эральд, – сказала Глейза сердито и печально. – Что Эральд нам всем сбил настройки тем, что был благой по-настоящему, а не просто с королевским чудом. Совсем без шкуры. Отец такой же. Дядюшка Эскель был такой же, даже хуже. Бабуля Талика – заяц её не помнит, а я помню. Мы все не из людей берём благодать, а из мира…

– Вот именно, – сказал Лэрик, и его взгляд сделался очень жёстким. – А младшенькая из людей тянет запросто, они рады отдавать же… У неё королевское чудо, она всегда в благодати просто плещется, отдавать ей не жалко и не больно. И брать не стыдно. И никого особенно не жалко. И я уверен: благие короли до Эральда были ровно такие же. Не как мы – как она.

– Дед был такой же, – сказала Глейза. – Он тоже купался в благодати. Ему было хорошо в любой толпе… как раз там, где нам с зайцем плохо и где отцу плохо. Знаешь, я любила деда… но если бы не он, сейчас было бы иначе. Он идеальный был… для упырей.

– Точно, – сказал Лэрик со вздохом. – Если мы со старшей посещаем приют или госпиталь, нас выскребают до дна, аж до царапин на дне… людям там потом легче, я вижу, им спокойнее, они хоть разок да наедаются, а для нас небо сереет – и хочется блевать их болью. Но дед спокойно ходил по таким местам, ему потом было прекрасно, а они там оставались… взвинченные.

– В иллюзиях, – кивнула Глейза. – Как будто мы пытаемся дать хлеба, а дед – газировки. Сладкая, шипучая – быстрая радость. Зато они готовы были ему всё отдать – и отдавали же…

– Что ж удивляться, что разжирели упыри…

– Страна, насколько я понимаю, тоже разжирела, заяц… но как-то не так, это да… Послушай, Валиен, ты же жил в городе, скажи, простецы любили деда?

– Короля Майгла? – уточнил я. – Конечно! Обожали. Нет, они государя Кеннета тоже любят, но…

– Ага! – Лэрик вскинул палец. – Не настолько!

– Они же не понимают, – вздохнула Глейза. – Дед приезжал – и экстаз… эйфория… Отец так не умеет.

– Ну, – сказал я, – всё равно тянутся и на колени падают…

– По-моему, традиция уже…

– Ты сам говорил: несравнимо.

Мне пришлось согласиться.

– Такие, как дед и как младшая – для страны ценнее, – сказал Лэрик. – Это каждый упырь скажет. Даурин уже все мозги прожрал: Эральд испортил нашу кровь, благие в таком смысле в государстве не нужны, а при дворе – тем более. Нужно королевское чудо, а не это вот всё.

– Ага, – безнадёжно сказала Глейза. – Поэтому и Рошер. Они ведь и ребёнка ждут от него. И замуж меня выпихнули, как только восемнадцать стукнуло. «Девочка слабенькая, впечатлительная, с фантазиями, а престолу Святой Земли нужны принцы, здоровые во всех отношениях!» – проблеяла она, зло щурясь, передразнивая кого-то. – Честное слово, мессиры, вот отсюда, из этого самого окна и сигану, если стану беременной от сюпруга! Не могу носить упырёнка!

– Бедная старшая, – сказал Лэрик. Улыбался, но у него явно болело под улыбкой. – Вот младшая бы и замуж вышла за упыря, и родила бы здоровенького на радость всем нам… От неё и ждут. Вот увидите: если вдруг отец протянет подольше, а Ильсора родит мальчика – этот парень станет официальным наследным принцем, а меня… не знаю… я сторчусь или сопьюсь… или на балу поскользнусь. Или подохну от насморка. Меня они сейчас показывают, потому что нужна стабильность, но в короне видеть не хотят… даже при том, что корона – так… традиция.

– Заяц строптивый, – сказала Глейза нежно.

– Даурин клялся бездной это из меня выбить, – мрачно усмехнулся Лэрик.

– Тебя что, реально бьют, принц? – поразился я.

Лэрик махнул рукой.

– Реально нет. У них свои методы. Если днём недожрут, ночью… я не знаю, что это такое. Не сны, но… Ты ж понимаешь, старшая?

– Меня в снах почти не трогают, – сказала Глейза. – Я девочка, мне, как предполагается, рожать ещё. Но я понимаю, конечно. Было дело, было… между прочим, дед как-то раз обмолвился, что вампиры когда-то умели защищать в снах. Вот бы…

И тут меня осенила идея. Дичайшая, слов нет. Но…

– Леди Глейза, – сказал я, – вот это, значит, была комната Алвина… А вы не знаете, где была комната Сэдрика? Ведь где-то Сэдрик жил, да? Он ведь во дворце жил?

Они переглянулись.

– Все Четверо жили, – сказала Глейза. – Они не разлучались. Но где Сэдрик…

А у Лэрика сделалось такое лицо, будто он знает всякое, что под категорическим запретом.

– Ты же знаешь? – спросил я уже лично у него.

– Дядька Эскель не только рассказывал, но и показывал кое-что, – сказал Лэрик. – Я думаю, об этом никто особо не знает, даже отец. Дядька туда случайно попал – и быстренько дал дёру. А я далеко не заходил, страшновато… но ты же некромант, да? Тебе должно быть нормально.

– Ты мне не говорил, – сказала Глейза обиженно.

– Я говорил! – возмутился Лэрик. – Там каземат! Ты сама не пошла!

– А! – вид у Глейзы сделался, будто она не знает, смеяться или сердиться. – Ты говорил, что там прикованные скелеты! Я думала, ты врёшь.

– Я не врал, а только чуть-чуть приукрасил. Я думаю, мы можем туда спуститься. Дядька говорил, там была лаборатория Марбелла, а потом Сэдрика. Туда никто не ходит, там секретный замок.

– А он прошёл? – усомнился я.

– В том и дело, что случайно. Я заглядывал, там в пыли всё…

Я подумал, что лаборатория Сэдрика, а тем более – Марбелла, придворного некроманта Алвина, чернокнижника и алхимика – то ещё местечко. Как минимум, такое же малоприятное, как лаборатория Шельда. Но не умер же я в лаборатории Шельда! Зато там, наверное, есть годное зеркало: как-то же Сэдрик вызывал вампиров!

Надо посмотреть, подумал я. По-любому.

– Лэрик, – сказал я решительно, – нам надо туда. Проводишь?

– Не вопрос, – сказал принц, пожимая плечами. – Как раз лестница за залом Бриана, никто туда не ходит… разве что лакеи с лестницы раз в неделю пыль сметают.

– Пойдём, – сказал я. – Сейчас. Надо проверить.

– Я с вами, – сказала Глейза. – Я прикованных скелетов не боюсь.

– Там электричества нет, – сказал Лэрик и взял с подоконника коробку спичек. – Погоди, сейчас…

Залез под стол, долго там возился. Глейза тоже заглянула:

– Да вот же, свечи! Помнишь, сидели при свечах в начале осени?

– Не мешай, – буркнул Лэрик из-под стола.

И только минут через пять напряжённых поисков среди подрамников, каких-то досок, банок из-под краски и прочего старого хлама он торжественно водрузил на стол пыльную и помятую керосиновую лампу с изрядно закопчённым стеклом.

– Вот! Я ж говорил: не надо выкидывать!

– А горючка в этой рухляди есть? – спросила Глейза с сомнением.

Лэрик потряс лампу. В резервуаре заплескалось – и мы все учуяли запах горючки. Лэрик немного открутил трёхлинейный фитиль.

– Будет светло, как на балу. Что свечи! Сквозняк – и потухли! Лампа – вещь. Пойдёмте теперь.

Мы вышли и спустились в зал Бриана. За окнами лил дождь, в зале было почти темно: прислуга не зажгла здесь электричество – таки впрямь не слишком-то часто приходили в эту часть дворца. Лэрик провёл нас через зал, украшенный тёмными резными панелями – и открыл дверь, ведущую на лестницу.

Сказал бы я – на чёрную лестницу.

Как в нашем доме и во многих старых есть парадное, нормальная лестница ведёт к входам в квартиры, а есть чёрный ход для прислуги, там двери на кухни, выход к помойке и к квартирке дворника.

Я сильно удивился, когда увидел, что и во дворце есть такая. Стены выкрашены серой краской, простые чугунные перила, никаких тебе светильников в виде цветов или волшебных фонариков – обычные матовые шары, да и тех по одному на площадку.

А на ступеньках пыль заметна, какие-то соринки… Не слишком тут усердствовали с уборкой.

В приличное место такая лестница вести, конечно, не могла. И не вела: мы спустились к очень скромному выходу на двор – было слышно, как там льёт дождь и гремит в водосточной трубе – и решётке, закрывающей вход в подвал. Ни замка, ни щеколды на решётке я не увидел.

Подёргал. Закрыто.

– Так не откроешь, – очень победно ухмыльнулся Лэрик. – Смотри, фокус!

Поднял руку вверх и потянул еле заметный в сумерках рычаг. Решётка с лязгом отскочила в сторону.

За решёткой – глухая пыльная темнота.

– Подержи стекло, – сказал Лэрик и стал чиркать спичкой.

– Не слишком-то тут чисто, – Глейза заглянула за решётку и принюхалась, как кошка. – И вообще, я думала, что в подвалах вино… там же дальше, – и она махнула рукой куда-то в темень, – дворцовая кухня…

– Ты всё перепутала, – сказал Лэрик. – Кухня совсем с другой стороны. Туда можно зайти под парадной лестницей. А винные погреба – с той стороны, где выход на террасу. Сразу видно, что ты на кухню не ходишь. А меня угощают.

– Прожорливый заяц…

– А что делать, если на обеде в глотку не лезет, а когда хочется – взять неоткуда?

– Ваши высочества, – сказал я, – хватит препираться. Если сами не заходите, пропустите меня.

Глейза посторонилась, но Лэрик, видимо, решил, что ему положено пройти вперёд и показать дорогу. Мы вошли в подвал – и я задвинул решётку. Щёлкнуло.

– Ой! – Глейза нервно оглянулась. – Ты запер? Мы сможем выйти?

– Там есть рычаг, – бросил Лэрик, не оборачиваясь.

Он смотрел вперёд – а впереди было пустое тёмное пространство под низкими сводами из серого камня и мощёный серыми каменными плитами пол. В пыли – даже крысиных следов не видно.

Пахло сухой пылью и ещё чем-то, чем пахнет в очень старых зданиях. Затхлостью, наверное. Плесенью.

– А это точно здесь? – спросил я. – Что-то не видно прикованных скелетов…

– Дядька говорил, что да, – сказал Лэрик, снижая голос. – Только там, дальше. Когда-то был другой вход, только его ещё дед велел замуровать. За тем выходом сразу казематы были, там Алвин, когда ещё был одержимым, своих врагов держал…

– А до Алвина – наши благие предки, – сказала Глейза. – Так что, если мы найдём прикованный скелет, это меня особенно не удивит.

– Ладно, пойдёмте, – сказал я, хоть было очень нервно.

Нервно-то нервно, но Дар спокойно лежал в животе, стал только чуть теплее, чем обычно. Его никакие скелеты не беспокоили.

Лэрик чуть замялся, но всё-таки решился пойти вперёд. У него была лампа, но старый фитиль горел довольно неровно, по подземелью метались безобразные тени – да и вообще тут было изрядно неприятно.

Если от двери казалось, что подземелье довольно узкое и не такое уж и большое, то стоило отойти – и своды поднялись, утонули в темноте, стали гулкими, а коридор начал ветвиться, как лабиринт.

– Всё-таки, нехорошо, – сказала Глейза. – Наверное, зря мы сюда полезли. Скелеты или нет, а какая-нибудь дрянь здесь водиться может. Упыри запросто могли развести.

– Сожрут – и пусть, – ожесточённо сказал Лэрик.

– Никого тут не… – начал я и заткнулся.

Какой-то потусторонний сквозняк до меня будто щупальцем дотронулся. И Дар на него – дзынь! – как гитарная струна. И я почувствовал, как волоски на руках встали дыбом – и вдоль позвоночника встали бы, если бы там были.

– Лэрик, – сказал я, – пропусти меня вперёд. Я что-то чувствую.

Они просто замерли оба.

– Что чувствуешь? – прошептал Лэрик.

– Не знаю. Это Дар… Дар чувствует. Что-то странное… не очень плохое.

Они на меня так смотрели… в жизни на меня так никто не смотрел. Как на пророка.

– Хочешь лампу? – тихо спросил Лэрик.

– Давай, – сказал я. – Я пойду вперёд потихоньку, а вы за мной. Мы так вернее не заблудимся.

Лэрик отдал. Резервуар лампы уже нагрелся, а стекло ощущалось горячим даже на расстоянии, но меня пугало только, что лампа может потухнуть. Вот кончится горючка – и останемся мы тут в полной темноте.

Дворец-то огромный. И подвалы не маленькие.

Ужас дёрнул по спине ледяной струёй.

Но тут же полыхнул Дар, стало тепло и намного спокойнее.

– Так, – сказал я. – Сворачиваем сюда.

Прошли под довольно низким сводом. Коридор перегородила решётка, но мы её легко отодвинули. Никаких потайных запоров: к этой решётке были приварены обычные петли, в которые можно было вставить обычный замок.

За решёткой оказался большой зал, в который выходили тёмные провалы, тоже закрытые решётками.

– Каземат, – прошептала Глейза за моей спиной.

Один провал казался темнее, чем прочие – и решётка его не закрывала, причём её даже не выломали, а будто каким-то невозможным инструментом оплавили посредине. Выжгли в ней большую дыру.

Я подошёл с лампой. Точно: выжгли. Я даже потрогал металл: он застыл каплями, потёками, как воск на свече. Пол был залит, по-другому и не скажешь, расплавленным металлом, который так лужей и застыл.

– Это же драконий огонь, – сказала Глейза. – Тут Алвин, наверное, дракона держал, а дракон вырвался.

Лэрик кивнул.

– Этот дракон улетел же… значит, тут есть ещё один выход.

Мы отследили путь дракона по следам чёрной копоти на стенах и на полу. Дракон прошёл короткий коридор – но коридор кончался глухой кирпичной стеной. Лэрик в досаде стукнул по ней кулаком:

– Тут тоже замуровали!

– Так мы ничего не найдём, – вздохнула Глейза. – Хотя… теоретически… лаборатория Марбелла ведь должна быть где-то рядом с казематами… Чтобы совершать всякий алхимический ужас с кровью пленных, всё такое…

С кровью! – осенило меня.

– Лэрик, – спросил я, – у тебя нож есть?

Лэрик растерялся:

– Есть… но не здесь… я как-то не подумал… зачем нож в подвале…

– Я же и вовсе не мог же взять нож во дворец, – сказал я. – А мне надо.

– Зачем? – удивилась Глейза.

– Искать. Беда. Что-нибудь бы острое… руку разрезать или проколоть…

– Зачем⁈ – удивился уже и Лэрик.

– Все некроманты так делают, – сказал я. – И отец.

Мои высочества переглянулись. Глейза отцепила от воротника маленькую брошку-розочку:

– Подойдёт?

– Тут же просто иголка, – сказал я. – Крови добудем только капельку… Но, быть может, и хватит, я не знаю. Подержи лампу.

Лампу взял Лэрик. Я потрогал острие булавки пальцем – оно было тупое, зараза, но делать нечего. Я воткнул его в ладонь сбоку, посильнее, так, чтобы точно выступила кровь – ровно ни на что не рассчитывая.

И сработало! Кровь засветилась на иголке – и капля засветилась! Глейза восхищённо ахнула.

– Некромантия! – ещё более восхищённо, прямо даже очарованно прошептал Лэрик.

А меня вдруг обдало погребным холодом – тут же в ответ Дар полыхнул – и я услышал сзади то ли глухой смешок, то ли сдержанный кашель. А принц с принцессой даже не дёрнулись, они рассматривали светящуюся капельку крови на моей ладони.

А мне стало очень жутко. Крутой такой, ага… куда ж я полез-то, подумал я и обернулся.

Глава 13

А там – дух! Призрак!

Я вижу призрака.

Видимо, у меня здорово лицо изменилось, потому что Глейза тут же спросила:

– Валиен, что с тобой?

А я только рукой махнул, сделал ей жест «молчи» – больше ни на что пороху не хватило. У меня просто язык отнялся и ноги заодно, я стоял и пырился, как кошка на примус. А Лэрик с Глэйзой уставились на меня, глаза – как блюдца, шок.

А дух сказал:

– Спасибо. Немного, но согрелся. Всё время холодно, паскудство…

– А вы кто? – спросил я сипло.

Должен же быть седой старик в цепях, да ведь? Заросший, босой, в лохмотьях… ходить, стонать и звякать цепями. А дух был совсем молодой парень… ну лет двадцать пять максимум. Светлая чёлка, светлые глаза… что-то в нём было от короля… а ещё больше – от Лэрика. Меня просто знобить начало.

А одет дух прямо хорошо, ни в какие не лохмотья, а в стильные клеша, как у отца в молодости, и в широкую рубашку с чёрным шнурком вместо галстука. Правда, впрямь босиком. Вернее, в шёлковых носках. Модный дух.

Только вся эта модная красота – в чёрной кровище. И плечо у духа выломано, рука сломана, кость рукав пробила. И голова разбита вдребезги, череп раскололся там, где ухо, кровь и мозги наружу… А лицо целое, незлое, потерянное.

– А ты-то кто? – спросил дух. Даже чуть усмехнулся. – Я-то тут жил… я – принц Эскель, может, слышал?

Ка-ак меня перетряхнуло!

– Ох, – сказал я. – Вам, мессир, больно? Да? Как же вы так?

– Вот так? – спросил он и ткнул пальцем в рану на голове. – Так – это я о башенку над террасой. А вот это, – и ткнул целой рукой в сломанную, – об землю уже. Тогда было больнее. Сейчас болит как-то везде сразу, и будто тошно и всё время холодно, – и ухмыльнулся, будто пытался всё-таки боль скрыть. – Ни рая, ни ада. Мотаюсь здесь, как муха в сиропе… влип.

– Это вы… сами, да? – спросил я. – Вы простите, ваше высочество, вы не отвечайте, если вам тяжело.

Глаза у Лэрика и Глэйзы стали совсем дикие. Но они молчали оба.

– Нет, – сказал Эскель. – Это упыри брату сказали, что я спьяну выпал из окна. Не был я настолько пьян.

– Ничего себе! – еле выговорил я. – Вас, значит, убили? А кто вас убил, ваше высочество? Вы помните? Видели?

Эскель хмыкнул, вроде удивился: что я спрашиваю очевидное.

– Да камергер мой, Квилк, – сказал он. – Я ведь впрямь на подоконнике сидел, в Малой Библиотеке, в западной башне над террасой. Правда, пил, чего уж… окно открыл… шла весна, солнце… – и лицо у него стало… глаза наполнились слезами, как у живого. От тоски, от обиды, такое чувство. – Квилк подошёл, спросил, не озябну ли я. «Может, плед принести, ваше высочество?» – усмехнулся и зажмурился. – Я вроде согласился. Он плед принёс, стал мне ноги укрывать, а потом схватил за лодыжки, дёрнул вверх – и привет. Вниз головой из окна. Заорать я тоже не успел, об маленькую башенку внизу приложился башкой. И все дела…

– А он всё ещё во дворце, этот Квилк? – спросил я. – Надо же сказать королю!

Эскель потёр лоб. Взглянул на меня. Уже втянул слёзы назад, чуть успокоился.

– Нет. Его сразу убрали. Но это неважно, маленький некромант. Ему приказал Даурин, а уж Даурина не уберут никогда. Ибо духовник королевской семьи и в клире не последний человек – ну ты ж знаешь, да? Квилк отчитывался перед ним. Я ж мёртвый, я могу пройти всюду. И всё слышу… о, как племянник смотрит! Бедный, бедный заяц… Следующий ведь… не хотят упыри его в наследники и короли.

Он говорил, а у меня Дар уже горел до самого горла. Эскель даже придвинулся ближе, грелся, меня не боялся – а мне хотелось… страшных вещей хотелось. Кулаки сами сжимались.

– Лэрика они не получат, – сказал я. – Теперь я здесь. И я буду как Сэдрик.

Лэрик чуть кашлянул:

– Валиен… это… прости, что мешаю… А ты с кем разговариваешь?

– Ясно, с кем! – вдруг выпалила Глейза. – С дядей Эскелем! С дядей Эскелем же⁈

И расплакалась.

– Леди Глейза, – сказал я, – ты в другой раз говори конкретнее. Ты сказала, что мессир спился, а его же убили! Выбросили из окна. Ты же знала?

– Квилк⁈ – тут же сообразил Лэрик. – Облезлая сволочь!

Эскель сделал такое движение, будто хотел взлохматить волосы Лэрика, и потрепал его по щеке, улыбнулся:

– Сообразительный заяц…

Лэрик передёрнулся, тронул себя за волосы, за щёку:

– Сквозняк? Холодом потянуло…

– Его рука, – сказал я. – Мессира Эскеля. Надо же… ты чувствуешь, оказывается.

Теперь и у Лэрика на глазах слёзы выступили.

– Дядька… – пробормотал он, махнул рукой, словно пытался как-то дотронуться до духа. – Ну как же так, а?

Глейза обняла его – ну что ж это, мои принц с принцессой горько плакали, как совсем маленькие потерявшиеся дети. И призрак смотрел на них, нахохлившись – такой же бедолага… королевская семья Святой Земли, зараза…

Впервые в жизни мне страшно захотелось грязно ругаться. «Бездна!» – или что-нибудь ещё грубее.

– Ваши высочества, – сказал я, – прекращайте лить слёзы сейчас же! Ну не поможешь слезами, ну! И мессиру Эскелю так не поможешь, и себе вы не поможете. Лучше вот что… мессир Эскель, а почему вы сидите в подвале?

Глейза шмыгнула носом и смутилась. Лэрик смутился ещё больше, стал тереть глаза. Эскель печально улыбнулся, пожал перекошенными плечами:

– Если откровенно, мессир некромант, тут единственное место во дворце, где мне не больно и не очень холодно. Я не всегда здесь, но… Может, вы мне объясните, в чём суть? У террасы мне так больно, будто я только что туда упал, чудно… А во дворце я страшно зябну. Теплее всего – в лаборатории, а от вашей крови так славно отпустило, – усмехнулся горько. – Как от глоточка крепкого.

– Значит, есть лаборатория? – у меня ощутимо отлегло от сердца. – Мессир Эскель, пойдёмте тогда в лабораторию. Там ведь есть зеркало, да? Большое такое, знаете, в человеческий рост?

– Есть, – Эскель мотнул головой, что могло означать только «пойдём», и направился вперёд по каземату, а мы все – за ним. – Конечно, мессир Валиен. Чудесное зеркало, старинное, оправа на нём какая-то особенная. От зеркала как раз всего теплее… иногда оно даже как будто немного светится…

– Золотистым таким? – тут же спросил я. – Как закатное солнце?

– Точно! – Эскель вздохнул мечтательно. – Прижмёшься к нему – стекло будто тёплое… Легчает. И всё, понимаете, мерещится, будто можно удрать туда, в зазеркалье – а там тепло, спокойно, боль пройдёт… блажь, конечно. Это я довыделывался при жизни, – признался он. – Орал, что ничего благого на свете нет, что королевское чудо – адов подарочек, упырячий корм… бесился, ром жрал… вот он, ад. Не такой, как в писании, но кто сказал, что всё там – правда… И никто меня не слышит… Даже те, кто должен бы… не слышат… а я-то думал…

Никакой это не ад, думал я. Просто Эскель почему-то в большой беде. Но почему?

– Ваши высочества, – сказал я, – а скажите, мессира Эскеля отпевали? Ну вот нормально хоронили? Не может же быть, чтоб просто без обрядов закопали как самоубийцу…

– Я не был на похоронах, – сказал Лэрик. – У меня была лихорадка.

– Заяц чуть не отправился за дядькой, – сказала Глейза. – У него ужас какая была лихорадка, медики говорили, что на нервной почве… Но я была. Как будто нормально отпевали… как всегда, – и снова глаза полны слёз, блестят в свете лампы. – Служили Преподобный Гэлл и Даурин.

– Не мог его Даурин отпеть нормально, – сказал я. – Даурин приказал его убить, мессир Эскель сам слышал, как Квилк ему докладывал. Я, может, и недоучка, может, и невежда, но я не верю, что наставник и духовник может сперва человека убить, а потом его нормально отпеть. Мы это узнаем. Мы всё узнаем. Я уже прикинул, у кого спросить.

– Почему я не удивляюсь, – сказала Глейза устало.

Лэрик промолчал. Он, кажется, тоже не удивился. И мы довольно долго шли молча.

– Вот за этой решёткой, – сказал Эскель. – Тут тоже рычаг наверху, как на входе.

Рычаг заело. Мы с Лэриком его долго дёргали – у меня снова чуть не сорвалось дурное слово, общество принцев крови мне почему-то на пользу не пошло – но в конце концов решётка отскочила. И из каземата мы попали в коридор, где стены отделаны полированными каменными панелями, в которых отражался свет нашей лампы. Гораздо более уютный.

Мы оставляли следы в пыли. Никто, кроме Эскеля, не приходил сюда много-много лет – а Эскель только делал вид, что идёт, скользил над пыльным полом, не оставляя, конечно, никаких отпечатков.

– Сюда, – сказал Эскель, подходя к высокой арке. – Мне кажется, они не заперты… хотя мне-то всё равно, я проходил насквозь…

Лаборатория закрывалась тяжёлыми деревянными дверьми, окованными железом, и они впрямь не были заперты. Мы с Лэриком их легко открыли.

И оказались в месте, где тоже стояло нетронутое время. Даже, кажется, смутный запах алхимических снадобий… или только кажется… но я прямо почувствовал.

Нет уж, почему-то здесь было совсем не так, как в лаборатории Шельда. Здесь мне показалось, несмотря на пыль, чисто, как в аптеке или в больнице – и общее ощущение, пожалуй, тоже сходное… что-то мне мешало совсем расслабиться, но я ожидал, что будет намного хуже.

Мы зажгли очень-очень старые свечи в простых бронзовых подсвечниках – и их огоньки отразились в громадном и до изумления чистом зеркале. Как в ключевую воду смотреть, честное слово! Оно ничуть не потускнело за эти годы, и от света свечей в нём появился тот самый золотой отблеск, и мерцала рама из тяжёлой бронзы.

Странная. Сложный орнамент из ракушек, морских звёзд и смешных таких рыбок, знаешь, которые плавают загнутыми хвостиками вниз. И наверху – морская звезда и якоря в петлях каната. И Эскель тут же прижался ладонями к стеклу – а мне показалось, что золотистое свечение стало чуть сильнее.

– Вы грейтесь, мессир, – сказал я, – а мы поглядим тут…

А при свете свечей и нашей лампы в лаборатории оказалось до изумления уютно. Огоньки отражались в банках, бутылках и колбах с алхимическими реактивами в большом шкафу… мы с Лэриком заглянули, но не рискнули открывать банки – там, судя по ярлыкам, лежало что-то уж очень сложное, на уроках алхимии такое не проходят. В некоторых банках ещё плескалось что-то жидкое, а в других остался только осадок какой-то – видно, эти вещества ссохлись от времени.

А никаких черепов и костей мы не нашли. На стене висел большой лист пергамента, прямо целая выделанная кожа барашка, с очень тщательным и подробным изображением человеческого скелета. Все части были отмечены стрелочками и подписаны, но не названиями костей, а астрологическими значками и названиями звёзд и планет. Дальше прямо на стене кто-то нарисовал очень сложную звезду – и её тоже всю разметил такими же стрелочками, но расписал очень странными словами и фразами, которые я вообще понять не мог.

Лэрик поднёс поближе лампу и прочитал:

– Хаккаэллин…

И в лампе пламя на миг полыхнуло ярче, зелёным! А Глейза отвесила Лэрику подзатыльник:

– Ты что, дурак? Это же некромантская лаборатория, давай сюда ещё демона вызовем! Может, это имена! Да, Валиен?

– Запросто, – сказал я. – Может, и имена. Давайте не будем ничего вслух читать, ладно?

Тон я сделал внушительный и суровый, но Дару, если честно, от этого фокуса было не жарко и не холодно. И я не верил, что так можно впрямь вызвать демона – или что его может случайно вызвать Лэрик. Зачем бы эта штука со звездой ни была сделана – никакой опасности от неё я не чувствовал.

Но раз уж так вышло – показалось очень правильным им сказать, чтобы не лезли куда придётся и не рисковали.

Но вообще – мне куда интереснее показался стеллаж с книгами и тетрадями. И ещё тетради в кожаных обложках лежали на письменном столе. А второй стол мне как-то не особенно понравился: столешница у него была металлическая, со стоками, и рядом с ним стояло что-то вроде этажерки, с целым набором точно хирургических инструментов.

– Тут кого-то резали? – спросила Глейза, заглядывая мне через плечо. – Это скальпели же?

И передёрнулась от отвращения и ужаса.

– Может, трупы вскрывали, – ляпнул я, чтобы её успокоить, но не успокоил.

Скорее, наоборот.

А тетради были исписаны тем самым мелким изящным почерком, какой я уже видел на стекле. И чертежи подписывал тот же человек.

Сэдрик, конечно. Обведено рамочкой: «Запомни: все щиты на основе Розы Эгеля замыкаются в девятом знаке Глазом Бездны и двойным потоком сил…» Подчёркнуто: «Для связи через Зыбкие Пути в формуле Марбелла кровь козла можно заменить водным раствором Чёрного Солнца…» Ведь наверняка это очень важно… полезно, ценно и важно! И лабораторию просто закрыли. Вместе с его тетрадками. Как же так?

Сэдрик умер внезапно, вдруг понял я. Трагически, скоропостижно, далеко отсюда. И никаких распоряжений дать не успел, и не сказал, кто может разобрать его записи… У него были друзья-вампиры, но ни Эральд, ни Джинера не смогли до них докричаться…