Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 17

Я шёл по дворцу с очень странным чувством.

Не успел освоиться в замке Шельда – и вот… условно, но у меня новое жилище. Королевский дворец… рехнуться можно. И тут я проживу два дня – и на курорт, а что там – одному Богу ведомо… другое какое-то жильё, на всю зиму… никогда раньше меня так не мотало. Жил в нашей квартире на улице Святого Иля – и всё. Только три раза летом мы с мамой и отчимом гостили в усадьбе у Дэирса, он отчима приглашал, а один раз я уезжал в Приют Благочестивой Молодёжи, от школы и клира. Что в своём роде неплохо, но это ж не то… и мне всегда было очень сложно доверять людям.

А так раскрываться, как с августейшими, мне с ровесниками никогда не случалось вообще. Начиналось для меня что-то совершенно новое.

И вот, например, мне тоже сильно больше нравился второй этаж, мрачные Бриановы покои. Я туда поднялся – и просто сразу на душе похорошело. Я пошёл к лестнице, что вела в каморку Алвина. Думал, что высочества могут и задержаться малость, может, король им захочет что-то сказать… поэтому особенно не торопился.

Бриан обожал всякое мрачное железо. Дверные проёмы тут охраняли очень древние доспехи, шлемы в виде черепов или каких-то жутких звериных морд, гербы забытых домов, вытравленные на потускневшем металле… Дом Пламенеющего Заката… дом Кровавых Ручьёв, ничего себе…

И вдруг я услышал, как где-то в глубине покоев Бриана скулит щенок. Во всяком случае, первая мысль была такая.

Я тут же вспомнил, как высочества рассказывали о собаках, которых они забирали с улиц на королевскую псарню – и вообразил, что одна каким-то образом отбилась и потерялась во дворце. И ломанулся же искать, дурачина!

Сообразил уже на бегу, просто остановиться не успел.

На подоконнике в полутёмном зале, украшенном рыцарским оружием, штандартами и гобеленами, рыдал Рошер. Свернувшись клубком, обхватив руками голову. Сидел спиной ко мне, не увидел и не услышал – просто ушёл в себя совсем.

– Ты что? – спросил я.

Не мог я чувствовать к нему отвращение. Или пока не мог. Дару он точно не казался опасным, Дару он был побоку – бесполезный, но не угрожающий.

Но Рошер оглянулся, увидел меня – и глаза у него сузились, а на лице обрисовалась такая яростная ненависть, будто он собирается меня убить прямо сейчас.

– Это ты – что? – спросил Рошер с предельным отвращением. – Что ты вообще здесь делаешь? Тебя же ждут – беги!

– Я пойду, – сказал я. – Просто тебе плохо…

– Какое тебе дело? – рыкнул Рошер, вставая.

Он был выше меня и старше. Ровесник Глейзы, я думаю, то есть, старше меня года на два, а может, и на три. И на нём был расстёгнутый мундир дворцовых гвардейцев, и вообще – всё это так выглядело, будто Рошер собирается драться.

Вот вообще совсем не слизняк и не мокрица. Правда, чокнутый.

– Может, я тебе помочь могу, – сказал я. – Не суетись.

– Ты не можешь мне помочь, – выдал Рошер. – И не должен. Какой тебе смысл? Ты же избранный, Валиен. Ты пришёл – и они решили, что ты свой. Правда, нет никаких гарантий, что это продлится долго. Через неделю окажется, что ты им опротивел – и они тебя просто выставят.

Не мог злиться долго. Было слишком больно, мешало.

– Сначала всё хорошо, потом – раз! – и всё совсем плохо, – закончил Рошер устало.

– Никто не понимает, почему они что-то делают, – вспомнил я.

Рошер удивился.

– Ну да, – сказал он, несколько скидывая градус.

– И ты не понимаешь, конечно.

– Ну да, – снова сказал Рошер и посмотрел на меня внимательнее. – Хочешь сказать, что ты понимаешь?

– Да, – сказал я. – Я некромант.

– А я вурдалак, – сказал Рошер. – Ну и что? В свете есть некроманты. Говорят, даже в клире есть. Можно подумать, принцессы их не шугали… Когда Глейза была невестой ещё, я одному бокал шипучки в морду выплеснул.

Теперь удивился я.

– Да ты что! И ты ещё жив?

В глазах Рошера вспыхнули живые огоньки.

– А что он мне, погань, сделает? Он гадко размечтался о Глейзе, я его охладил маленько. Он развонялся на весь салон, а я говорю: ты на дуэль меня вызови, – Рошер внезапно здорово улыбнулся. Лихо. – Он тогда мне говорит: я стрелять не умею, я так тебя грохну. А я говорю: давай, все слышали. Грохни. Сядешь – и все будут знать, что ты трус и подлец. Обтёк, ушёл и не приближается ко мне больше.

Никакой он не упырь, подумал я. С ним что-то сделала благодать.

– А Глейза знает? – спросил я.

– Она меня тогда рисовала, – сказал Рошер. – В бархатном берете с пером…

И запнулся. Вспомнил. Опять скрутило.

– Слушай, – сказал я, – а когда стало плохо?

Рошер пожал плечами.

– После свадьбы. Может, я просто это… мерзкий? Не знаю… – палец прокусил, а всё равно в глазах слёзы. – Мать с отцом приходили сегодня. Наорали на меня по полной программе. Ждали-то, что их будут запросто принимать, да ещё и в гости, быть может, будут приходить, а вот нет… ну и всё. Я – не мужчина, а так… вот и Глейза говорит: упырь… я застрелюсь. Не могу больше.

Опять сел, скрутился в узел.

Ему было так паршиво, что он стал со мной разговаривать о том, о чём, вообще-то, не разговаривают с чужими. Но всем было на него наплевать… и моим августейшим в том числе.

А сейчас он ведь совсем не упырь, подумал я. Ни капли. Что ж его несёт-то на сюсюк и пошлости, на деточек-конфеточек, когда он Глейзу видит? Глаза голодные и несчастные…

– Рошер, – сказал я, – ты не плохой. И не мерзкий. Это благодать. Похоже, что ты от неё дуреешь, как люди от чёрного лотоса дуреют или от пыльцы фей. Понимаешь? Крышу сносит.

Он тяжело поднял голову.

– Наверное.

– А ты помнишь, что изменилось-то после свадьбы? – спросил я.

И понял.

Рошер смотрел на меня честными глазами, прозрачными серыми глазами в мокрых ресницах – и ни проблеска понимания, памяти или разума там не было вообще.

– Я почти не помню, – сказал он.

Я выдохнул.

– Так, – сказал я, – вставай. Пойдём.

– Куда? – поразился Рошер.

– К августейшим, – отрезал я. – И не вздумай спорить. Я тут новый человек, я всё вижу свежим взглядом. И понимаю. А ты не понимаешь, поэтому просто слушай.

Рошер пожал плечами.

– Я пойду, – сказал он. – Но учти: будет хуже. Намного хуже. И я… ты им не говори, конечно, но впрямь застрелюсь я, если так пойдёт. Предел уже.

– Глейза тебя любит, – сказал я. – Ты ей очень сильно нравишься, во всяком случае. Она кого попало в беретах рисует, а?

– Это раньше, – сказал Рошер убито. – А теперь я упырь и сюпруг.

– Сюпруга Лэрик придумал? – спросил я.

– Да нет… меня так её старая гувернантка обозвала, – безнадёжно вздохнул Рошер. – «Ваш августейший сюпруг»… ну и всё.

И вдруг меня осенило!

– Ну и ржи! – рявкнул я. – Ну и сюпруг! Ты пажеский кончал?

– Кадетский. Подпоручик гвардии.

– Кадет… на палочку надет. Где ты видел кадетов, которые сопли распускают, а? И слюни? «Конфе-еточка», «сестри-ичечка»… тебя в корпусе учили так, да?

Рошер растерялся. Я видел: он просто не понимает, беситься ему или впрямь ржать. А я дожал.

– Зубрила, а, Рошер? Зубрила… в пасти кусок мыла… Застрелиться он хочет… манной кашей застрелись, подпоручик.

– Прекрати уже, – буркнул Рошер. И выдохнул. – Слушай, а впрямь легче. Забавно.

– Я понял, – сказал я. – Это как Дар… можно перенаправить, можно ещё что… можно отвлечься просто. В общем, пойдём. И если что – я тебя приведу в чувство.

– Куда идём? – не понял Рошер.

– Морду мыть. Ты зареванный собираешься к Глейзе идти? С красным носом? Давай. Для любой девушки – неотразимо.

И мы пошли. А я чувствовал, как Рошер разжимается, у него даже походка изменилась. Когда он к нам подошёл в первый раз – заметно старался не грохотать сапогами, а вот сейчас стараться перестал и шёл, как по плацу.

И мне это, скорее, понравилось.

Оставалось только как-то убедить августейших. Но тут я никаких планов строить не стал. Просто решил: пусть само несёт. Лишь бы у Рошера снова крыша не потекла.

– Вспоминаешь, какой был? – спросил я, пока Рошер пытался смыть со своей несчастной физии следы слёз.

– Кажется, – сказал он.

Мне не понравилось.

– Кажется – молитву прочти, – сказал я. – «Господи, избавь от наваждений и обмана адова». Нельзя быть слюнтяем, клянчить и жаловаться, понимаешь? Потоков сил ты не чувствуешь, но это чувствуешь же?

Рошер вздохнул и кивнул.

– Вот что ты вздыхаешь? – сказал я. – Нет. Так не получится. Просто чувствую, что не получится… Слушай, а ты знаешь какую-нибудь дворовую песню? Неприличную?

– Дворовую именно? – Рошер задумался. – Я, наверное, не знаю дворовых… Я знаю, например, «Вышли в увольнение, словно на парад».

– И что там?

– Барышни с балкончиков ласково глядят! – торжественно спел Рошер.

– Слушай, у тебя голос!

– А то. Я в церковном хоре пел, чтоб ты знал!

– Ну вот и давай, пой. А я попробую запомнить, – сказал я.

Думаешь, мы вломились в каморку Алвина с этой песней? Ничего подобного: это августейшие сами спустились в зал Бриана. Наверное, подумали, что тут кого-то убивают – а может, просто услышали, как Рошер учил меня свистеть. Чтобы правильно звучало. Оно правильно прозвучало, будь спокоен!

– … Ночка в увольнительной будет нам светла.

Леди, прогуляемся вместе до угла?

Пара поцелуйчиков – счастье до небес:

На любовь у гвардии времени в обрез! – орали мы радостно, кто в лес, кто по дрова.

– Ого! – поразился Лэрик.

У него аж рот приоткрылся.

– Подпоручик Рошер из дома Солнечных Струн, граф Благодатный! – отрекомендовался Рошер и грохнул каблуками. – Августейший сюпруг, так сказать.

И вот тут в голос разрыдалась Глейза.

– Господи, – всхлипывала она, – откуда ты взялся⁈ Валиен, откуда ты его взял⁈ Где этот дурень всё это время был⁈ И как, как его ухитрились подменить этой задрюченной пиявкой⁈ И кто⁈

Она сделала движение, будто хочет Рошера обнять – но он шарахнулся назад. И все замерли. Немая сцена.

– Конфетка, – сказал Рошер, и по тону это была ну совсем не та «конфетка», которую я уже от него слышал, – вот это – не надо пока. Я боюсь.

Глейза резко успокоилась – по-моему, потому что поразилась.

– А что вообще происходит? – спросил Лэрик. – Я что-то ни демона лохматого не понимаю.

– Объясняю, – сказал я. – Вот Рошер. Он малость сбрендил от благодати, а вы, ваши прекраснейшие высочества, его бросили.

– Почему – бросили? – скорее, возразила, чем спросила Глейза.

– А потому что он – простец… А давайте поднимемся в башню? – сказал я. – А то… ну, в общем… нехорошо, если нас услышат.

Мы и поднялись. И августейшие уселись на диван, я – в кресло, а Рошер отряхнул себе облезлый стул. И никто не возразил.

– Так вот, – сказал я. – Нас четверо.

– Валиен, – ласково сказал Лэрик, – ты спятил? Это ж…

– Это Рошер, – сказал я. – Вы – принц и принцесса, я – некромант, а он – простец, человек без Дара. И у них были два принца, некромант и человек без Дара.

– Кто без Дара? – ещё пытался возмущаться Лэрик.

– Леди Джинера.

Лэрик задумался. А Глейза уже поняла – и теперь у неё, кажется, душа была не на месте.

– Знаете, как я понял, что Рошер не упырь? – сказал я. – Вы мне сами объяснили: он не жрёт благодать. Ему не бывает хорошо, когда вам плохо. Ну сами подумайте: бывает так с упырями?

– Не упырь, но грыз меня не хуже, чем упыри, – хмуро сказала Глейза. – Маме на меня жаловался, сопли мотал, цеплялся, потом сюсюкать начал…

Рошер зажмурился, его снова сворачивало в узел.

– Так, – сказал я. – Леди Глейза, не надо, пожалуйста. Он сейчас все искорки благодати, какие есть, моментально выжжет и снова превратится в унылую тлю. Если хочешь ему что-то объяснить – его лучше бить, чем упрекать. Не знаю, почему, просто это так.

Лэрик хмыкнул. Рошер издал какой-то странный звук вроде сдержанного смешка.

– А если будешь ржать, – сказал я, – я сам тебе врежу. Прямо сейчас. Фискал.

– Я⁈ – Рошер аж задохнулся.

– Ты. Ябеда.

– Я⁈ – Рошер дёрнулся со стула, а я толкнул его обратно.

– Ты, кто ж! Королеве на Глейзу стучал⁈ Упырь и есть!

– Я же не стучал! – возмутился Рошер. – Я посоветоваться хотел… думал, получится… женщины – они такие сложные же!

– Ничего сложного! – выпалила Глейза.

– Сложные-сложные! – сказали мы с Лэриком. Дуэтом.

Само получилось.

– А теперь отец считает, что ты матушкин сынок, – сказал Лэрик. – Нашей матери, в общем. А она, как это ни грустно, настоящий упырь. С ней только отец может справиться.

– А его родители тоже упыри, – сказал я. – Отборные, судя по всему. Поэтому он не понимает. Привык. А королева добрее, чем его собственные, наверное. Да, Рошер?

Рошер мрачно кивнул:

– Ну правда же, добрая…

– Добрая мама меня жрёт целыми днями, – сказала Глейза. – Например, тем, что я тебя обижаю.

– А ты меня обижаешь! – выдал Рошер запальчиво.

– Я⁈ – поразилась Глейза.

– Ты-ты! Ты же злая! И острая! И колючая!

– Так, держите меня, – сказала Глейза, вставая. – Сейчас я буду его убивать. И останусь вдовой.

– Помилуйте, ваше высочество! – завопил Рошер. – Я больше не буду!

И бухнулся на колени, обнял её за талию и прижался. Не как влюблённый из романа, а как…

Как маленький, в общем. И выражение лица у него было совсем детское. А Глейза дала ему подзатыльник – от души:

– Шляешься по ночам! Пёс знает где! Упырюга!

– Так ты закрываешься же! Ой!

– Ты мне сцены делал! Как… как дешёвка!

– Ой! Так получилось… в смысле… случайно…

– Тебе Ильсора глазки строит! А мама и рада!

– Ой! Я не хотел, так само вышло!

– Так. Дайте мне что-нибудь тяжёлое!

– Ой! Помоги-ите! Убивают.

– Зачем, зачем я за него замуж вышла⁈

– Другие были намного хуже, – не выдержал Лэрик. – А сюпруг всего-то дурак, истерик и мямля.

– Я мямля? – попытался возмутиться Рошер.

– Ты! – завопили мы все разом.

Рошер смотрел на нас снизу вверх и улыбался. Улыбка дурацкая, напряжённая и печальная – но он впрямь перестал смотреть голодными глазами.

Я подумал, что вряд ли всё сейчас уже совсем хорошо. Но теперь намного лучше.

Глава 18

Потом мы сидели на диване вчетвером. Он как будто специально был рассчитан на четверых, чтобы им устроиться удобно. И Рошер с Глейзой сидели в обнимку. Лица у них были такие, будто они пытаются отогреться после долгого холода.

А Лэрик, кажется, просто отдыхал. Какую-то малую часть мира мы относительно привели в порядок… ну, скажем, на какое-то время.

– Глейза, – сказал я, – а вот когда мы завтракали… пытались что-то съесть, в общем… и Шельд сказал, что Рошер на партсобрании… ты его назвала любимчиком Иерарха просто так, со зла – или в этом какая-то правда есть?

Глейза пожала плечами.

– Нет, он, конечно, не любимчик… простец же… Иерарх, мне кажется, простецов не особо привечает. Но лично Рошера он впрямь благословлял, когда ему имя давали, и вообще – ну, принимает участие. Дом Солнечных Струн – старая элита же…

– Точно, – сказал Лэрик. – Да и вообще Святейший папочка всенародный весь народ любит одинаково. Только ведьмаков немного больше.

И вот тут мне выражение лица Рошера очень не понравилось.

– Что тебя так удивляет? – спросил я.

– Святейший впрямь моих родителей принимает, – сказал Рошер. – И меня принимал, да. Но он ведь много кого из элиты принимает, не все же там ведьмаки. Гельдарн, например…

– Гельдарн – ведьмак, – сказал Лэрик. – Без очков видно.

Рошер поразился.

– Да ладно? Он же благотворительность курирует, бесплатные больницы, детские приюты…

– Что не мешает ему быть ведьмаком, – сказала Глейза. – Даже помогает. Тот ещё упырь, я тоже чувствую.

– А дом Ясных Зорь? А Солнцеземельские? Тогрин?

Глейза и Лэрик устало переглянулись.

– Конфетка, – сказал Рошер, – я знаю, что ты Тогрина не любишь, но он не такой уж и…

– Сын Сэгла Снежнолесского, чтоб ты понимал, – сказал мне Лэрик. – Того самого Сэгла. Они там все ведьмаки, даже не сомневаюсь.

– Ребята, – сказал я, – а вы что, Рошеру ничего не объясняли? Вообще ничего?

– До свадьбы казалось опасно, – сказал Лэрик. – А после свадьбы он пошёл вразнос, так быстро, что мы не успели ничего сообразить. Это он на тебя нормально реагирует… а когда я пытался разговаривать, он хныкал и мямлил. И цеплялся.

– Сразу после свадьбы? – спросил я Глейзу.

Она кивнула.

– Это… ребята, простите… с ночи… это самое… после свадьбы? – еле выговорил я. Щёки и уши горели, не от Дара, а так просто.

Рошер снова свернулся клубком, подтянул колени к груди и спрятал лицо. А Глейза кивнула:

– Ладно, что от тебя скрывать… всё равно ведь кто-нибудь расскажет. Всё лето был сплошной дурдом. Сразу после свадьбы его подменили, – закончила она с горечью. – И как с ним было разговаривать вообще?

– И вы точно не понимаете? – спросил я, не зная, беситься или сесть рядом с Рошером и поплакать.

– А что такого? – спросил Лэрик.

– А то, что на леди Глейзу простецам, наверное, даже смотреть нестерпимо, – сказал я. – А трогать… я даже не знаю. Я думаю, леди Джинере с Эральдом было проще… ну… девушки – они спокойнее. У них не настолько… сносит крышу.

Глейза пожала плечами, Лэрик хмыкнул. Зато Рошер поднял голову – и я по его взгляду понял: просто в точку.

Глейза не понимает. Она – как Звёздная Дева… а Рошер – земной парень, бедолага. Он, наверное, вообще не соображал, что делает – и кто его осудит, если честно. Он просто абсолютно ошалел… и обидел Глейзу или напугал… ох…

Поэтому так и шарахнулся. Просто побоялся, что у него снова планка слетит. И Глейза снова выгонит его – насовсем теперь уже.

– Ваши прекраснейшие высочества, – сказал я, – давайте одну вещь проясним. Мы с вами простецов людьми считаем или нет? Или мы – как все эти упыри?

– Что за глупый вопрос⁈ – возмутился Лэрик. – Само собой! Мы всех считаем людьми.

– Конечно! – поддержала Глейза.

– И простецам можно чего-то не понимать, не знать, не чувствовать, да? – спросил я. – Духов, там, не видеть, например. Или шалеть от благодати, когда она совсем уж концентрированная. Можно?

– Валиен! – нажала Глейза. – Ну впрямь же глупый вопрос!..

И задумалась.

– Я понял одну вещь, – сказал я. – Я историю знаю неплохо. По паршивым учебникам, конечно, вместе с пропагандой и враньём, ну вот так уж вышло. Вот, например, Святая Земля никогда не выдаёт своих принцесс замуж за границу. И я думал, потому что благодатью делиться не хотим…

– Исключения были, – сказал Лэрик. – Леди Тангра, северноприморская королева. Принц Элиан тогда гостил у Горслинда, влюбился до умопомрачения в его младшую дочь и буквально выпросил позволения на брак.

– Ого! – удивился я. – Не читал.

– Я, кстати, тоже, – сказала Глейза.

Рошер промолчал. По-моему, история не была его сильным местом.

– Дело было, – сказал Лэрик. – Это северноприморские хроники, в нашей библиотеке есть. Чтение занимательное. В общем, Элиан уломал и своего отца, и Горслинда, уж не знаю как… в летописи как-то мутно. Думаю, обещал Горслинду что угодно и звезду с неба, когда наденет корону. Тангра была, конечно, хорошенькая – не то слово…

– А ты видел? – спросила Глейза.

– Портрет в Синем зале, где фонтан. Не сбивай. В общем, он женился. В смысле, они уехали к себе в Северное Приморье, а там он женился. И дальше всё понеслось по кочкам.

– В Приморье? – спросил Рошер.

– На луне! Не мешай. Так вот, начать с того, что Ликуард Приморский через полгода после свадьбы Элиана волею Божьей помре. И летописи: ля-ля-ля, какая-то у него была подозрительная и скоропостижная болезнь, сильно алхимического свойства.

Рошер свистнул. А я здорово обалдел, сказать по чести.

– Ой, не хочешь же ты сказать, что Тангра отравила свёкра⁈ – возмутилась Глейза.

– Не знаю, – сказал Лэрик. – Может, её… сюпруг. Может, они вообще её делили. Не знаю. Но летописец так же обтекаемо и сладенько: ля-ля-ля, ещё до смерти порфироносного батюшки принц Элиан малость повредился рассудком.

Я обалдел ещё больше, но, если уж начистоту… только утвердился в собственных мыслях.

– Боже мой, – пробормотала Глейза, качая головой.

– Ещё не всё, – сказал Лэрик. – Элиан батюшку пережил только на год. М?

– А с ним что случилось? – спросил я. – Тоже скушал не того?

– Нет, этот правильно питался. Зато, видимо, на охоте ружьё неудачно зарядил. И снёс себе башку. Хоронили с шёлковым платочком на подушке гроба.

– А сама Тангра? – спросил я.

– Была в это время сильно беременная, – сказал Лэрик. – И родила сразу после той охоты, немного не доносила, говорит летопись. На нервной почве, наверное. Парня. Двор не очень-то хотел, чтоб называла Элианом, но она настояла. И стала королевой-регентшей. Летописец тут без особых подробностей, но в общем понятно: развернулась так, что государыня Уэльма просто в счёт не шла, если сравнивать. Фаворитов там считали десятками. Нет, летописец оговаривается: очень прогрессивная была королева. Открыла первую в Приморье Академию Искусств, ля-ля-ля, курсы повивальных бабок… денежки были. Ей состояния дарили, золото сыпалось в казну. А дрались из-за неё – у-у… а интриги… убивали… Светолента получилась бы хорошая, если снять. Только детей бы на сеансы не пускали.

– Долго прожила? – спросил я.

– Долго, – сказал Лэрик. – И весело! Принц был слабенький, прожил лет пять и помер, в общем, но тогда у Тангры уже вся полнота власти была. Она всех прижала и построила качественно. И правила пятнадцать лет, никто не чирикал… подозреваю, приморцы её реально боялись. Обожали, да. Но и боялись, очень на то похоже. Умерла, как говорит летопись, от женской болезни… ну, ребята…

– Ого-го, – тихонько сказал Рошер. – А хоронили – так все собаки выли…

– А кошки пели ей за упокой, – в тон подхватил Лэрик. – Летописец говорит, что Тангра умерла в загородном замке на берегу моря, там же, на берегу, её и похоронили, а не в фамильном склепе приморских государей. И хорошим таким большим камешком подпёрли, мало ли что. Просто на всякий случай.

– Наверное, долгую память оставила в Приморье, – сказала Глейза. – Потому что в союзники приморцы до сих пор как-то не рвутся.

– Иллюзий не питают больше, – кивнул Лэрик. – Оценили. Вот Озёрные – те прямо копытом роют… ну это они сюда принцесс отдают, так почему-то можно…

– Лэрик, – сказал я, – вот интересно, ты сам-то понял, что именно рассказал?

– Нашим принцессам климат других стран не подходит, – кивнул он, ухмыляясь.

– Нет уж, – сказал я. – Это наши принцессы не подходят другим странам. Их либо из гуманных соображений не выдают, либо оттуда не берут просто. Наверняка эту историю, про Тангру, все знают, кому надо. И после этого у вас, ваши прекраснейшие высочества, хватило жестокости шугать Рошера?

– Ну, я не Тангра, знаешь ли! – фыркнула Глейза.

– А вот застрелился бы Рошер с тоски, тогда бы мы и посмотрели, Тангра ты или не Тангра, – сказал я. – Вот скажи, Рошер, что ты думаешь… про этих храбрых из Приморья?

– Я думаю, ты сам понимаешь, что я думаю, – сказал Рошер мрачно. – Я думаю, Тангра была очень хорошая… только озверела. Потому что принц с королём приморские слетели с нарезки. Они, может, её обижали… только не понимали, что обижают… потому что она им сияла, как звезда…

– Ага, скажи, что этого Элиана совесть замучила!

– Нет, конфетка, думаю, не совесть. Думаю, его мучило, что Тангра его не любит… он ради неё родного отца завалил… а она всё равно не любит. Вот что я думаю. И он никак не мог допереть, почему…

– Потому что он за ней ходил и ныл, – съязвила Глейза.

– Может, и так, – сказал Рошер серьёзно. – Больно же.

Так сказал, что Глейза погладила его по щеке, а он прижал к лицу её ладонь. Видно было: греется её благодатью – ну и не только, наверное, благодатью.

– Не гони меня, пожалуйста, – сказал Рошер тихонько.

– В общем, вот что, – сказал я. – Рошер, конечно, наломал немало дров, но он не так уж и виноват. Он был не в себе, как этот Элиан несчастный. Может, он потихоньку привыкнет… в общем, давайте так: давайте за ним наблюдать.

– Мне кажется, он уже не настолько шалеет, – сказала Глейза.

– Ты его в спальне давно не видела, – сказал Лэрик. Без сарказма, тревожно.

– Конфетка, врежь мне, если что, – сказал Рошер. – Помогает.

Так мы и не обсуждали в тот вечер ни будущее, ни политику. Я так думаю: мы учились быть командой. Нам всем казалось, что это пригодится.