Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Но всё-таки.

Я хотел взять их «Новое время», но заметил «Перелесскую сойку» – рядом с названием нарисована наглейшая птица в берете и со светописцем, висящем на ремешке на шее. Сойка – мерзкий газетёр! Проныра такой! Рассмешила меня. Но уже передовица – ого!

Вот прям – ого!

«Перелесье празднует Урожайное Полнолуние!» – прямо так и пишут. Громадным шрифтом. Языческий праздник. Живых барашков резали на каменных алтарях, интересно?

«Всё Перелесье празднует любимый осенний праздник! За радостным днём, когда в храмах Сердца Мира и Святой Розы прошли службы во имя Блаженной Ифры Осенней, наступила прекрасная ночь, когда дети Отца Лесов жгли костры в помощь луне и молились на берегах рек. Наш прекраснейший государь Рэдерик сам разжёг главный костёр столицы, на городской площади, напротив храма Отца Небесного на Розах – и горожане до утра пели, плясали и пили яблочный эль. В праздничной речи государь сказал: 'Праздник Урожайного Полнолуния снова становится символом братства и единства всех перелесцев, независимо от веры и одарённости. Мы все – добрые соседи друг другу, родичи, друзья и дети Великих Лесов…»

Это было почище живых мертвецов, вот честно.

На светокарточке – их король с факелом, огонь отражается в глазах, широко улыбается, а рядом – Преподобный какой-то, тоже лыбится во всю физию, в парадном облачении, с Оком Господним прям… И эти весёлые психи вокруг, горожане, еретики и язычники в одной куче… Нормально.

Я полистал. Праздничная газета, особый выпуск. Рецепты яблочных пирогов, оладьев с яблоками… на светокарточках все пироги украшены узором-ёлочкой, как на тех алтарях – ну да, ну да. Причём, видимо, и нормальные верующие у них там во всём этом участвуют, едят эти пироги в ёлочку, вкусно же… Господь зрит, не вмешиваясь…

Что у них там так – это даже в школе не говорили. Потому что чересчур.

«На заболотской границе по-прежнему неспокойно. Заболотцам не впервой устраивать провокации перед большими праздниками: они надеются, что сумеют испортить нам радость кровью и скорбью. Но они снова просчитались: группа диверсантов была обнаружена патрулём пограничников-бронебыков. Завязался короткий бой, в результате которого заболотцы отступили, предположительно потеряв троих убитыми…»

Кто такие бронебыки? Заболотцы – понятно… вернее, ничего про них не понятно. То про них говорят, что они сбросили гнёт Перелесья и пытаются по-новому строить жизнь, а мы им помогаем, то – что они еретики и адопоклонники, от них одни неприятности, они устраивают провокации на границах – не только перелесских. И у них там без конца меняются правители – короля нет, а этих их диктаторов то смещают, то убивают, никак не запомнить имена.

Видимо, кто-то из диктаторов нам лоялен – такие относительно приличные люди – а кто-то совсем нет. Сейчас у них кто-то лояльный: последний раз на «десятиминутке» говорилось о помощи, потому что в Заболотье был неурожай и теперь многие голодают.

Я вдруг подумал: в Заболотье голодают, а их соседи в Перелесье пироги с яблоками едят. И празднуют Урожайное Полнолуние. Всё у них, похоже, с урожаем в порядке. Ерунда какая-то получается…

Но додумать до конца не получилось. Дверь в кабинет бесшумно приоткрылась, мажордом Шельда вошёл и поклонился:

– Юного мессира ожидают в гостиной.

Честно говоря, я бы ещё почитал. Не хотелось уходить. А тут ещё заглянула Рафка:

– Ну что ты тут сидишь с газетами⁈ Дедушка приехал!

И меня резко кинуло в жар. Но уже точно нельзя было не идти.

Глава 6

Мне очень не хотелось общаться с этим мессиром, кто бы он ни был, без Шельда. Вот очень. И всё внутри жгло, жар поднялся до горла. Но Рафка меня чуть не волоком тащила.

Я всё-таки спустился в гостиную за ней. И увидел, что там и Лекса, и леди Лирма – и что дед-то не мой, а их, сестёр. Потому что этот мессир точно был отцом леди Лирмы, а не Шельда. Белый. Не седой, а именно что белый.

Мы с ним взглядами встретились, когда я ещё стоял в дверях – и я опять как-то слишком многое понял.

Во-первых, что этот статный и белоснежный мессир, у которого глаза такого же рубинового цвета, как у ручных белых мышей, мне совершенно не рад. Лицо бесстрастное, взгляд спокойный – а внутри сплошное раздражение. Недовольство. И мной, и, кажется, Шельдом – но это уж не наверное.

Во-вторых, что он вообще оценивает, стоило ли оставлять меня в живых. Он это так… не знаю… очевидно, наглядно, прямо громко думает, что я почти слышу.

А Рафка радостно сказала:

– Дедуля, а вот Валиен!

А мессир дед смерил меня взглядом и сказал леди Лирме:

– И в кого это белые в роду у Шельда?

Леди Лирма рассмеялась:

– Ну уж не в самого Ворона! И ты не должен сердиться на него, папочка.

– Парень с Даром, это правда, – сказал дед. До изумления молодо выглядел для деда, и я подумал, что это очень нехорошо, а почему – не понял. – Но его воспитывали простецы. Не знаю, как вы будете это исправлять. Понимаешь, Лирма, он ведь не оттого белый, что есть какие-то природные предпосылки, ты права. Не в отца же! Он просто воспитан послушным скотом. И как ты будешь учить этого зайчика охоте на волков? И кушать мясо с кровью? Он не сможет. Слабый.

Вот так даже?

Нет, не было мне страшно. С тех пор, как я наорал на Шельда – что-то во мне сильно изменилось. Видимо, меня плохо учили заменять гнев чувством вины. Виноватым я себя не чувствовал ни секунды. Уж перед этим белым дедом – точно.

– Вы знаете моё имя, мессир, а я ваше – нет, – сказал я.

– Я Орин из дома Белого Зверя, – ответил он нехотя.

«Белой Крысы!» – подумал я радостно и сам удивился, какой я, оказывается, вредный тип. Вот почему Лирма – Крыса. По отцу. Прости мне Господь.

– Я рад с вами познакомиться, – сказал я. – Только мне кажется, что вы ошибаетесь.

– В том, что ты гораздо белее, чем я? – ухмыльнулся Орин. – Изнутри, дитя, изнутри. Это не исправить никакими красками. Белые – слабые, ведомые, зависимые. Корм.

– И король Эральд? – спросил я.

Совершенно не ожидал такой реакции. У Орина судорога дёрнула щёку.

– Ты это в приличном обществе не ляпни, – сказал он с отвращением.

Меня занесло.

– Чтобы благородные мессиры не испугались? – спросил я самым наивным тоном.

Сёстры смотрели на меня во все глаза: удивились. Лирма хмурилась. А Орина я, кажется, просто поразил. Он рассматривал меня как удивительную невидаль.

А я спросил:

– Мессир Орин, а Белый Зверь – это какой зверь?

– Знаешь что, – сказал Орин, щурясь, – будь ты моим сыном, я бы заставил тебя препарировать кошку. Впрочем, собаку.

– Интересно, – сказал я, – а в чём собака виновата? Когда на кого-то злишься, препарировать надо его тогда уже. А не собаку и не кошку, которые ни при чём.

– Ты просто боишься крови, белый, – бросил Орин.

– Ничуть, – сказал я. – Я просто думаю, что вы говорите несправедливо.

Лирма всплеснула руками:

– Не здесь, я прошу! Ковёр!

– Хорошо, в лаборатории, – сказал Орин. – Поглядим, чего стоит весь этот дурной форс.

Я только пожал плечами.

– Сумасшедший, – восхищённо шепнула Рафка.

– Пока спесь не сбили, – сказал Орин.

– Попробуйте, – сказал я.

Почему-то он думал, что мне будет плохо. А мне совершенно неожиданно было хорошо! Я даже удивился, насколько хорошо! Этот жар, Дар мой, горел, полыхал во мне, но не жёг, а разлился по всем сосудам жидким огнём, как какой-то сказочный эль! И щёки загорелись. Мне было весело, зло и весело. И главное: я вдруг вспомнил запрещённую книгу, которую цитировал Шельд. Этот жар внутри – это же Божий огонь!

Что бы вы все ни думали – Божий. Огонь.

В этот момент я был Шельду благодарен всей душой. Этой цитатой он просто клетку сломал, в которой я был заперт все эти годы.

Орин пошёл в лабораторию – и я пошёл. Что я там увижу – уже знал, был морально готов. И вот что: я не испугаюсь ада, думал я. Эральд не испугался – и я не испугаюсь, как бы ни повернулось. И буду драться, если что.

Хотя в лаборатории было очень мерзко. Но Дар горел во мне – и я просто остановился напротив Орина и смотрел. Ждал, что он будет делать.

А он вытащил из ножен, скрытых в рукаве, нож с костяной рукоятью – и протянул его мне.

Человеческая кость, подумал я. Это была рука. Кость руки.

А на стеллаже, рядом с черепом козла, лежал обычный ножик с потемневшим лезвием и деревянной ручкой, замотанной полоской залоснившейся кожи. Я его взял.

И сказал:

– Спасибо, мессир Орин, у меня есть. Что делать-то?

Орин усмехнулся. Хотел снисходительно, но почему-то получилось… как-то иначе. Изобразил, обозначил ухмылку. И взял с того же стеллажа черепушку, наверное, крысы – по зубам похоже, жёлтые такие длинные резцы.

Челюсть с верхней частью черепа кто-то скрепил проволочкой.

– Храбрый и сильный? – спросил Орин, протягивая черепушку мне на ладони. – Ну, подвигай его.

Я взял черепушку. Лёгонькие косточки, уже совсем засохшие. Да, крыса. Подвигать?

– Что смотришь? – спросил Орин презрительно. – Впервые видишь? Впусти Дар в него. Дай своей крови.

Крови – это правильно, подумал я. Когда идёт кровь, хоть чуть-чуть, всё обостряется, мир становится чётким и ярким, зрение – острее и точнее, думается легче. Хорошо.

Я отложил в сторонку черепушку. Посмотрел на руки, на нож – и надрезал левую ладонь, сбоку, немного.

И кровь вспыхнула на ноже! Засветилась, как спиралька в загорающейся электрической лампочке – красным, огненным, рдеющим! Так удивительно!

Божий огонь, подумал я восхищённо. Упоённо! И взглянул на череп.

Увидел его как-то странно, совсем особо – будто могу впустить в него этот рдеющий свет, этот ток. И впустил!

Давай, думал я, давай, щёлкни! Ну, щёлкни!

И черепушка щёлкнула челюстями!

– Здорово! – заорал я. – Смотрите, мессир! Так, да⁈ Так⁈

И ещё разок – щёлк!

И взглянул на Орина. А он щурился и морщил лоб – и наблюдал внимательно и напряжённо.

А я – ещё раз: щёлк! Щёлк! И чувствовал, как моя физиономия расплывается сама собой! Наверное, в довольно-таки идиотской улыбке – но я ничего с собой поделать не мог.

– Хм… – пробормотал Орин. – Любопытно. Ты раньше – никогда?

– Не-а! – сказал я. Так и лыбился радостно. – Здорово же, да?

– В своём роде здорово, – сказал Орин, качая головой. – Может, Шельд и прав…

– Да точно! – сказал я без тени сомнений. – Не «может», а даже не сомневайтесь, мессир. Отец прав на все сто!

– Что за идиотский жаргон – «на все сто»! – сморщился Орин. – Ладно, кости ты двигаешь. Но это не всё. Убей.

– Кого?

– Найди кошку.

Сразу убил мою радость. Одним ударом.

– Знаете, мессир Орин, – сказал я, глядя ему в лицо, – это и глупо, и жестоко. И убивать кошек своего отца я точно не буду. И вам не дам, понятно⁈

– Ты мне грубишь⁈ – поразился Орин.

– Вы ж говорили, что я слабый, – сказал я.

Злился я ужасно. Я вообще за эти два дня злился больше, чем за целый год, наверное. Шельд велел мне не чувствовать себя виноватым за то, что я не делал – и я как-то очень легко это понял. И мне было странным образом хорошо от злости. И Дару хорошо. Будто эта злость срывала с нас с Даром какие-то цепи и верёвки.

– А ты сильный? – презрительно спросил Орин.

– Не знаю, – сказал я. – Но если бы я сейчас побежал убивать кошку отца и мачехи, потому что вы приказываете, это бы точно доказало, что я слабак и подонок. А вы, может, этого и хотите?

И Орин вдруг улыбнулся на целый миг. Очень нехорошо. Ну вот, знаешь, есть такая особая улыбочка, которая сама выскакивает у иных людей, когда скажешь вслух то, о чём они с удовольствием думают. Орин её сразу превратил в брезгливую гримасу, но я успел заметить.

– Убить слабое существо – это никакая не сила, ясно? – сказал я.

– Нет, я не ошибся, – довольно гадко ухмыльнулся Орин. – Ты белый. И простец по натуре.

– Да и пусть! – мне просто хотелось скалиться и рычать. – Я не хочу вам нравиться.

– Ты никого не сможешь убить, – сказал Орин. – Тебе ни к чему смертный Дар, деточка.

И вдруг мне стало очень смешно. В этот момент я понял, почему Шельд иногда ржёт: когда кто-то с пафосом вещает какие-нибудь глупости, в которых твёрдо-натвердо уверен! Я просто прыснул, мне было не сдержаться.

– Я сказал что-то смешное⁈ – прошипел Орин почти как мой школьный законоучитель.

– Да ну, – сказал я. – Спасибо, мессир Орин, я понял, как кости двигать. Вы меня научили. А теперь я пойду, пожалуй. Мне отец там почитать оставил интересное. И думать вы можете что хотите. Не хочу я вам ничего доказывать.

– Я тебя не отпускал, – нажал Орин.

– А я что, у вас служу? – удивился я. – Мы, если честно, даже не родственники. И знаете, я не буду вас спрашивать, если мне вправду понадобится кого-то убить. И по-моему, это будет не кошка.

И я взял да и ушёл.

Отворачиваясь к дверям, я ещё миг видел, какая у Орина физиономия была. Потрясённая. Но оборачиваться, чтоб посмотреть – нет уж, увольте. Мне наплевать.

Он, значит, умеет убивать Даром, да? Меня не убьёт.

Не понимаю, почему я так решил. Но просто точно это знал. Наверное, потому, что когда опасно, мой внутренний жар прямо стеной вставал, в горле жёг, а сейчас опустился и лёг куда-то под рёбра, грел в животе, как кавойе с пряностями.

И я уже успел дойти до кабинета отца, когда понял: я ж победил Орина, слушай! Каким-то образом, сам не понял, каким – но точно!

Я сел на диван, где с отцом сидел. Пачка газет так и лежала на столике, но мне было не сосредоточиться. Орин мне ужасно много всего объяснил про жизнь в этих сильно аристократических кругах. Сперва надо было во всём этом разобраться, а потом уже читать про международное и политику.

Политика не убежит.

А вот то, что они могут убивать, если просто хотят убить… Я ведь понял, что Орин имел в виду, как он собирался заставить меня убить кошку. Разрезать руку – и вот этот красный внутренний свет…

Я посмотрел на руку – совсем забыл про порез. А пореза почти и не было, только светлый рубец, как от старой царапины. Вот оно как, значит…

Вот как Шельд собирался убить меня внутри мамы. Разрезать руку – и…

Так-то да. Мог бы и не спрашивать у мамы. Она бы не поняла, что случилось.

Вот такие они, значит. Псы. Охрана Иерарха. Впрямь, реально – карающая длань. Слушай, они могут убить кого угодно. Вообще кого угодно. Просто захотеть – и убить. Может, с кем-то из «коллег», как отец говорит, ещё пришлось бы повозиться, но вот простеца…

Обычного человека. Просто обычного человека. Просто взяли и убили. Походя.

Как Орин хотел меня заставить кошку убивать. Да сейчас! Бегу уже, только штаны подтяну. Гад… нет, я не о том. Я о том, как это просто.

И у человека нет защиты. Как и у кошки. И какая им разница – человек, кошка…

Получается, я видел троих Псов. Орина, Хэтрика и отца. И только отец – не гад.

Думаешь, я пытаюсь его защищать? Потому что он мой отец? И потому что он мне за два неполных дня уже ближе, чем… отец… отчим… чем Хольриж?

Нет. Кажется, нет.

А потому что он про меня думал «бессмысленный комок» и «ошибка»… и я ему мешал… и он хотел себя убедить, что всякие знамения ни при чём… и злился… и мог просто разрезать ладонь… И не стал.

Скажи, Хэтрик пощадил бы? В такой ситуации? А Орин?

Не уверен.

И тут в кабинет сунулась Рафка.

– Ну вот что ты удрал? А обед?

Не прислали мажордома, надо же. А ведь слуги всё знают. Знают, что отец может просто разрезать ладонь – ну вот рассерди его только. И всё.

Им же очень страшно. Бывает, наверное, вообще нестерпимо. А каково тем, кто Хэтрику служит? Ой, а если они видели что-то такое…

– Валиен! – возмутилась Рафка. – Ты вообще где? Ты меня слышишь?

– А?

– Ты обедать пойдёшь?

– Прости, – сказал я. – И перед леди Лирмой извинись, пожалуйста. Я не хочу вообще. Так можно? Не хочу есть, не голодный, такое чувство, что только что завтракали… и знаешь, отца хочу подождать.

Глава 7

Я так и прождал отца до вечера. В его кабинете, с газетами и с кошкой Лаской. С моей Худенькой. Она меня полюбила, а я её.

Я с ней разговаривал. Она по-человечески не умеет, но понимает… я-то её понимал хуже, но надеялся со временем разобраться. А пока я ей говорю: ты смотри, какая удивительная штука! – а она: аур-р! Ну и славно. Отличная беседа, по-моему.

Иногда в одиночестве очень хорошо. Чудесное ощущение, что все от тебя отстали. А кошка сильно лучше многих людей – и собеседник просто отличный.

– Вот, киса, – говорил я ей, – я никому не дам тебя обижать. Ты моя киса, да? Моя?

А она: аур-р! – и в подбородок меня – тык! Дружочек мой, всё понимает отлично.

Я нашёл у отца на столе красный карандаш и механическую точилку с ручкой, заточил и стал черкать красным всё интересное в газетах, чтобы потом легче было искать и спросить. Только праздничный выпуск «Перелесской сойки» не стал расчерчивать – его проще было просто закрасить красным целиком.

А вот в других газетах хватало… Нет, полно простых и обыкновенных вещей. Как у нас. Но всякого удивительного и такого, что я сходу понять не могу – пожалуй, побольше.

Поразило в прибережской газете: «Любовь и подвиг: случай в Западных Чащах». На светокарточке лихой военный, чёлка длинная, как прибережцы носят, форсят, на кителе орден и значки какие-то… но вот с лицом что-то странное… И обнимает его девушка в его же фуражке набекрень… Я долго присматривался, пытался понять, что с ним не так, всё-таки, газетные карточки – не очень чёткие. Но понял только когда стал читать.

'Чрезвычайная группа Особого Отряда её величества патрулировала опасные места в полосе отчуждения в районе Серого Брода. Внезапно бойцы ощутили присутствие бестелесной адской сущности, а капитан-некромант Талиш из дома Летящей Звезды сумел её разглядеть. Такого рода демоны, как считают эксперты, особенно опасны – именно потому что их практически невозможно поразить обычным оружием. Причём тварям всё равно, живой человек перед ними или некромеханический боец – они одинаково смертельно опасны для всех людей с живой душой.

Сложность положения заключалась ещё и в том, что для обряда, уничтожающего опасную тварь, всегда требуется кровь. И мессир Талиш использовал для боя с демоном и ради спасения своих товарищей то самое сенсационное изобретение, о правомочности и нравственности которого в последнее время столько дискутировали в прессе.

Он нанёс жертвенным ножом удар себе в грудь – куда его невеста вложила сосуд, наполненный её законсервированной кровью! Отважный поступок воина и беззаветная любовь его подруги стали оружием группы – и загнали тварь-убийцу обратно в ад!

Произведя зачистку опасной зоны, группа вернулась на базу в Чащобье, где мессиру Талишу была оказана помощь. За героический поступок он был награждён отпуском – и во время отпуска обвенчался со своей прекрасной подругой.

Эта история даёт нам лишний повод задуматься: не стоит ли всё же окончательно отбросить предрассудки? Кровь боевого товарища, матери, жены, подруги уже несколько раз спасала в бою и воина в некромеханическом протезе, и его сослуживцев, и гражданских, попавших в беду. Не секрет, что многие бойцы Особого Отряда, несмотря на некое негласное предубеждение, носят с собой как артефакты сосуды с кровью друзей и любимых, добавив в кровь каплю консерванта Лайзора. Предположу, что не только Талиш имеет капсулу с кровью внутри тела. Возможно, некоторым это может показаться странным – но давно ли сам некромеханический протез казался странным, даже в чём-то страшноватым? Новизна всегда настораживает. Но польза новых изобретений, способных спасать жизни и делать мир лучше, легко примиряет нас с необычностью и новизной!'

А на фарфоровую куклу Талиш на светокарточке уже не похож… Что-то чуть-чуть не то с лицом, но вообще – лицо как лицо… научились кукол делать, как живых прямо. А всё равно называют «фарфор»…

Совершенно безумная история. Девушка у него. С демонами сражался. В груди – сосуд её крови… как в древней какой-то легенде…

Я сидел и думал, а за окнами уже начинало темнеть. Я зажёг лампу на столе. В кабинете отца стало очень уютно… как дома… ну, в смысле… как у моего отчима в кабинете, когда он задерживался на работе и я к нему приходил делать уроки. За его столом удобнее, чем за моим, было… хоть он и не очень любил, когда я пробирался к нему в кабинет, говорил, что я всё передвигаю, он потом ищет… А я вроде и не передвигал… Эх…

Будь дело дома – мне бы влетело.

А Шельд сам меня тут оставил.

И кошка.

Мама…

Иногда думать просто больно.

У Шельда на столе стоял телефонный аппарат,у меня всё время к нему глаза притягивались. Вот бы у нас дома тоже был! Я позвонил бы маме… Но единственный номер, на который я мог бы позвонить, был в рабочем кабинете отчима, на заводе – а с работы отчим, наверное, давно ушёл… и, честно говоря, у меня не повернулась бы рука ему набирать.

Маме – да. А отчиму – нет. Глупо, скажи? Но вот почему-то так.

Интересно, почему леди Лирма мессира Орина и меня выгнала с ковров. Чтобы я своей кровью их не закапал или кошачьей? И вообще – это у них тут тоже нормально: между делом кого-нибудь убить? И у девочек?

А эти Орин и Хэтрик – очень важные особы, да? Аристократы… предполагается, что приближённые государя и Иерараха – либо благие, либо где-то близко… Не похоже.

Что ж теперь будет с моей жизнью? И вообще… такое чувство, будто всю жизнь прожил в каких-то декорациях, картонных, раскрашенных… симпатично, причём, раскрашенных: храмами, цветочками, звёздочками, добрыми людьми, благостью и прочей прелестью… И тут пришёл Шельд, разломал всю эту конструкцию – и вот кругом тёмный осенний парк, тёмный и пустой, ветер и дождь, а в темноте скрывается всякая дрянь. Опасная.

И никак не удаётся всё это сразу осмыслить и рассмотреть.

Тем временем стало совсем темно и страшно тихо. За окном в парке зажглись фонари, но так стало только заметнее, что уже наступает ночь. Та часть дома, где кабинет Шельда, будто из мира выпала: и прислуги было не слышно, и сестрички не совались. Мне даже подумалось, что они побаиваются. Может, я, конечно, и не прав – им ведь наплевать на всякие засушенные головы мертвецов и несмываемые кровавые пятна, а демонов они вообще на уроках вызывают… но на ужин меня звать не пришли, хотя вообще-то время уже шло к ужину.

И я поел бы уже вообще-то. Но про меня дружно забыли. И Шельд не возвращался.

Или меня просто наказали за то, что я нагрубил Орину. В конце концов, он же отец леди Лирмы, она запросто может на меня рассердиться.

Ну и ладно, подумал я. Шельд же вернётся. Он-то разрешит мне хоть какой-нибудь пирожок из кухни…

И тут мне померещился какой-то еле слышный шорох из тёмного угла кабинета, где стояло громадное зеркало, прикрытое тяжёлой тёмной тканью. И что-то такое произошло… не описать… Как, знаешь, статический заряд, если потереть целлулоидную расчёску о шерстяной свитер – даже волоски на руках встали дыбом. И холодом повеяло. И ещё…

Запах.

Сладкий, холодный, свежий. Ладан, иней… замёрзшая земля.

И очень страшно стало уже мне.

Очень захотелось удрать – но вот куда удирать-то, если весь дом… и кто придёт на помощь, если буду звать? Почему-то не верилось, что леди Лирма, особенно если Орин ещё не уехал. И уж точно не девочки. Не то чтобы они были злые, но… может, им и нельзя. А может, им по вечерам сюда нельзя.

А прислуга не сунется точно. Было у меня такое чувство, что их тут так муштровали: если здесь кого едят, так по особому распоряжению – и соваться нечего.

А на зеркале шевельнулось это покрывало. Как штора, когда её потихоньку отодвигают.

Я попытался взять себя в руки. В конце концов, кошка спокойно дремала на столе под лампой. С другой стороны – ну, кошка-то не показатель, она привычная! И Дар, который вообще-то должен так полыхать, чтоб я задыхался, лежал себе спокойно в животе – только щёки вспыхнули почему-то.

Может, не так и опасно на самом деле.

И тогда я кашлянул, чтобы голос не сорвался, и сказал очень сурово:

– Кто здесь?

Было бы здорово добавить, что у меня есть револьвер. Но оно там, в зеркале, вряд ли испугалось бы. Оно, наверное, охранных знаков боится больше, чем оружия. А знаков я не знаю.

– О! – сказали из-за покрывала. – А мессира Шельда нет?

И меня даже как-то отпустило. Потому что голос был приблизительно моего ровесника… ну плюс-минус… ломался голос, как у меня.

Я тут же сообразил: может, там просто потайная дверь за зеркалом? Поэтому оно и прикрыто. Ну бывают же всякие потайные ходы в таких старых замках… Интересно, что за парень.

Прямо разжалось внутри и страх пропал. Наоборот: я уже не один, вдвоём гораздо легче, даже в этом замке осенним вечером. Тьфу, напридумывал всяких могильных запахов и холода! Просто дует из щелей в оконной раме.

– Нет, он уехал по делам, – сказал я сильно менее сурово. – Заходи.

Он отодвинул немного покрывало и вышел. Чудной парень!

Костюмчик носил – как паж королевы Уэльмы на знаменитом портрете, только без берета. А так очень похоже. Такая же бархатная куртка с кручёными золотыми шнурами, рукава – как у женского платья, а не у мужской одежды, буфами. И волосы подстрижены, как у пажа: длинные и снизу завиты. А лицо бледное, спокойное, открытое – и громадные, очень тёмные глаза. Красивые.

Знакомое мне лицо почему-то.

Я встал из-за стола. А он поклонился, как, наверное, впрямь кланялись пажи. Чудак.

– Привет, – сказал я и протянул руку.

Он моргнул и улыбнулся.

– Привет, – и выкинул совершенно безумную штуку.

Взял меня за руку – у него были пронзительно холодные пальцы, как лёд, и от прикосновения стало как-то… аж дух захватило. А он наклонился и руку мне поцеловал!

Ну как поцеловал… чуть-чуть дотронулся губами. Но меня ка-ак… в холод, в жар! Как молнией шарахнуло!

Очухался – сижу на полу. В башке туман и искры, ощущение такое, будто выпил бутылку эля залпом – хорошо, хочется глупо ухмыляться. Но в остальном на опьянение совсем не похоже, во всём теле – лёгкость и прохлада, а Дар, жар мой, течёт по венам электрическим током, даже описать тяжело.

Полный телесный восторг.

Не такой, как когда… мечтаешь о девушках до полного забвения приличий… но где-то прямо рядом. Даже неловко.

А этот тип в своём пажеском бархате стоял рядом, смотрел сверху и улыбался.

– Подать вам руку, мессир?

– Нет уж, – сказал я. – Спасибо. Сам справлюсь.

Я встал. А он подошёл к столу, стал ласкать мою кошку. Кошка прямо изнемогала от восторга, выгибалась и тёрлась, и щеками, и затылком – очень он ей нравился.

Ласочке моей тоже было от него хорошо.

– А ты вообще кто? – спросил я.

– Лео, – сказал этот тип и почесал кошке шейку. – А ты? Ты сын мессира Шельда, не так ли?

– Я Валиен, – сказал я. – Точно, сын. А что это ты такое сделал с моей рукой?

– Это древний обряд, – сказал Лео. – Обмен. Традиция.

– Обмен?

Вид у него такой был… будто ему смешно, вернее, будто я до невозможности смешной, но он не хочет ржать в глаза, чтобы меня не обижать. То ли очень хорошо воспитанный, то ли просто ехидный, как девочка.

– Обмен, – кивнул Лео. – В момент поцелуя твой внутренний жар согревает меня, а холод, который ты ощутил, превращается для тебя в силу. Мы – две части одной стихии, нам полагается друг друга дополнять.

– Какой стихии? – не понял я.

– Смерти, – просто сказал Лео.

– Что⁈

– Ну, Сумерек, если хочешь. Отец не объяснял тебе?

– Не успел…

И тут меня как шарахнет понимание!

– Слушай! – заорал я. – Ты же мне снился!

Лео улыбнулся широко – а у него клыки! Кошачьи клыки, длиннущие! И до меня дошло в полноте.

– Ты же вампир! – заорал я шёпотом.

– Да, – сказал Лео.

– Ты мёртвый!

– Нет, – и улыбнулся во все клыки. – Я неумерший. На Меже между мирами. Не тот свет и не этот. Иное бытие.

– Я не понимаю…

– Это сложно. Ты поймёшь, – и снова мне улыбнулся. – Так вот, ты ведь уже чувствуешь, что у нас с тобой взаимодополняющая природа? Мы можем превращать лёд смерти и жар Дара в особую силу, которую ты будешь использовать.

– Демонов вызывать? – сказал я с досадой.

– К чему такие чрезвычайности! – рассмеялся Лео. – Не обязательно. Помогать заблудившимся душам обрести покой, например. Слушать мёртвых – и помогать им закончить земные дела. Да мало ли можно сделать полезных дел.

– А почему ты плакал у меня во сне? – спросил я.

Мне, наверное, надо было его бояться – но ни капли страха я уже не чувствовал. При том, что успел осознать, что Лео впрямь как будто не совсем реальный… как сгущённый лунный свет… и его лицо, и кисти рук – словно чуть-чуть светятся в полумраке. А в глазах – багровый отсвет. Когда он отворачивается от лампы – особенно заметно.

И клыки. Вообще, наверное, адская тварь. И от него несло этим запахом ладана и мороза… и, наверное, могилы тоже, да. Но для Дара он не был тварью ни на миг. Дару от него было блаженно – и мне заодно.

И мне теперь было жаль, что он плакал. Как будто я отчасти в этом виноват.

– Я пытался выставить щит между тобой и… – Лео нахмурился, и на его лунное лицо словно тень набежала. – Неважно. Получилось только отчасти. Тебе же снился кошмар, я ощутил. У тебя сильное чутьё… и потенциально очень паршивое будущее, Валиен.

Я попытался вспомнить сон, но за день кошмар как-то расплылся, потерялся, осталось только ощущение каких-то мрачных заводских цехов и белеющих костей. Мало ли снится всякой жуткой чепухи.

– Спасибо, – сказал я. – И за щит, и за… предупреждение, да? Или предсказание?

– Мы будущее не предвидим, – сказал Лео. – Но ты так явно принадлежишь Предопределённости… она у тебя на лице написана.

– В смысле умру скоро? – спросил я с некоторой досадой.

– Не знаю, – сказал Лео. – Я же сказал: я не гадалка. Просто у тебя есть судьба.

– А у других нет?

– У Шельда, например, нет. Он принадлежит Случаю. Это плохо.

– Почему? – от формулировочек Лео у меня аж ум за разум заходил.

Лео задумался. Стоял у окна, лампа его освещала сбоку, и выглядел он совсем нереальным. Как герой фантастической светоленты, пришелец из прошлого в современном мире. И тени он не отбрасывал, и, что ещё интереснее, не отражался в стекле. Своё отражение я видел, а его – нет.

– Дети Случая часто кончают жизнь грязно и страшно, – сказал Лео тихо. – Не всегда. Но… Впрочем, жизнь у них тоже не слишком сладкая.

– Он ведьмак же? – спросил я, подходя. – Шельд?

– Ведьмак – просто бранное слово, – сказал Лео. – Шельд – чернокнижник, это плохо. Но в Святой Земле почти нет некромантов, блюдущих старые традиции и хоть отчасти чтущих Сумеречный Кодекс. А Шельд… хоть пытается.

– Ты из-за этого к нему приходишь? – спросил я, а уже потом подумал: будто это большая милость или большое одолжение, что Лео к нему приходит.

– Да, – сказал Лео. – Из-за его попыток. А теперь буду приходить и из-за тебя. Тебе ведь нужны друзья, Валиен?

Даже смутил меня. Но больше польстил. Я за время разговора разжался и расслабился внутренне. И начал потихоньку понимать, что Лео мне страшно нравится, хоть он и вампир, и мёртвый, и клыки, и могильный холод. Кроме всего этого от него почему-то шла спокойная надёжность, как свет.