Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 18 страниц)

И Дару от него было особенно хорошо. Дар мне сейчас казался мягче, чем обычно – и будто искры в нём переливались, если это вообще можно описать.

– Если ты о себе, то нужны, конечно, – сказал я. – Слушай, а почему на тебе такой наряд маскарадный? Прости, если глупый вопрос.

– Не глупый, – Лео театральным жестом отряхнул мерцающую лунную пылинку с рукава. – Всем неумершим удобнее всего в той одежде, что была на них в момент смерти их человеческого тела.

Ой. Да ведь, мёртвый… немёртвый… ну, если умер – какая разница-то…

Так. А когда, получается, он умер⁈

И от чего – в таком-то виде?

– А от чего ты умер? – ляпнул я, и мне тут же стало стыдно.

Ничего себе я вопросы задаю… может, он и не захочет вспоминать. Я бы наверняка не хотел. Бр-р!

– От тяжёлой раны, – сказал Лео, снова улыбаясь, задумчиво и грустно. – Отнёс записку от государыни одному из её любимцев, возвращался… и нарвался на другого. Этот осёл решил, что я несу ответ, остановил меня и стал требовать, чтобы я показал ему письмо. А мне было шестнадцать лет, я был вполне глупый и преданный щенок, готовый умереть, защищая перчатку обожаемой леди. Даже если бы у меня было письмо – я умер бы, но не отдал. Я вёл себя как приличный паж: язвил, хамил и хихикал, обещал ослу место в аду – и всё в таком духе. Вывел его из себя – и он ударил меня кинжалом чуть ниже рёбер.

– Ох…

Лео только махнул рукой.

– В те замечательные времена – обычное дело при дворе. Мессир из дома Золотых Зорь – и мелкий дворянчик… что это за дом Шиповника, кто помнит? Меня взяли ко двору, потому что государыня когда-то на детском балу подружилась с моей матерью… Смешно и глупо звучит сейчас, да?

– Нет, что ты, – у меня аж всё внутри сжалось. Гады они были тогда, эти аристократы, королевские приближённые! – Ужасно звучит на самом деле! Он тебя убил просто за…

– За дурацкие шуточки, – кивнул Лео. – И за храбрость, граничащую с дуростью, которая тогда считалась для юношей моего возраста делом совершенно правильным. Я сидел, прислонившись к стене, в крытой галерее, что вела в покои королевы, задыхался от боли, мир темнел и удалялся, а благородный мессир шарил по моим карманам. Письма не нашёл, зато прихватил пару монет и срезал с моего воротника подвеску с Сердцем и Розой, подарок королевы…

– Ничего себе…

– Обычное дело. Они все нуждались в деньгах до зарезу, Валиен. Букеты государыне, новое бельишко, новые перчатки… Придворные костюмы стоили чудовищно дорого, а государыня Уэльма не терпела, когда к ней являлись в старых обносках. Волей-неволей начнёшь шарить по карманам полумёртвых пажей, если только вообще не выйдешь на большую дорогу. Забавное было время…

Я смотрел на него во все глаза – а он у меня на глазах менялся. И выглядел уже не дивной лунной грёзой, а тощим парнишкой с белым лицом и чёрными кругами под отчаянными глазами, в расстёгнутом и окровавленном бархатном кафтане – и рубаха под ним была пропитана кровью.

И струйка чёрной крови – из угла губ.

– Вот так ты…

– Так меня нашла Княжна Зельда, – кивнул Лео. – Я был уже… на грани. В таком состоянии смертные многое видят и понимают. И я увидел Княжну, которая присела рядом со мной и начала вытирать мне лицо… слёзы, пот… Удивительное дело: меня жалеют! При нашем-то благом дворе…

– И она тебя… укусила, в общем?

Лео рассмеялся:

– Наоборот! Спросила, хочу ли я остаться в Сумерках и служить Предопределённости… я ровно ничего не понимал, кроме того, что меня как будто хотят спасти, и радостно согласился. И Зельда дала мне глотнуть своей крови. Умер паж Лео, родился вампир Лео, тёмный страж и проводник душ… как-то так.

Мотнул головой, как будто отгонял мрачные мысли – и стряхнул с себя и смерть. Снова стал дивным, лунным… но я запомнил.

– В общем, я правильно определил, – сказал я. – Что у тебя костюм пажа королевы Уэльмы… Слушай, а вот та картина, портрет неизвестного пажа в берете с пером, мэтра Эльчина из дома Синих Метелей, она…

– Ну паж, предположим, известный, – усмехнулся Лео. – Норан из дома Голубиной Стаи. Государыня говорила о нём: «Ах, какой хорошенький!» и заказала этот портрет мэтру Эльчину… а Норан умер от тифа через полгода. Просто не повезло. Королева даже всплакнула: ах, как жаль… Обо мне она не плакала. Даже не огорчилась особенно: «Досадно… прикажите написать его матери, что я скорблю вместе с ней. Лейса, эти кружева не годятся, нужны розовые!» Пажи при тогдашнем дворе не считались ценным ресурсом. Всегда полно желающих.

Я слушал, и у меня дух захватывало от жалости, злости на всё это древнее придворное гадство и вот этого нестерпимого чувства… непоправимой несправедливости.

– Лео, – сказал я, – прости, пожалуйста, что я тебя заставил… вспоминать…

– Уже давным-давно не болит, – сказал Лео. – И любому из нас полезно вспомнить, что он был человеком. Это ценные воспоминания.

– Ты просто жил в такие паршивые времена…

Лео улыбнулся печально.

– Ты тоже живёшь в паршивые времена, Валиен. Я даже не берусь сравнивать, какие паршивее.

– Брось, у нас же закон! Нельзя так просто убивать людей!

Лео только вздохнул – и я подумал, что он-то знает намного, намного больше, чем я. И о тех, кому стоит только оцарапать ладонь, чтобы выступила капелька крови…

Я заткнулся. Не мог спорить. Тем более что всё читаное и слышанное мной раньше про вампиров ожидаемо оказалось полным враньём.

Ничего общего с адом Лео не имел вообще. Наш школьный законоучитель имел с адом больше общего, чем Лео. Отец говорил, что вампиры служат Промыслу – и даже если бы Лео не упомянул о том же самом, я всё равно ощущал бы это чистой правдой.

И тут мне в голову пришла совершенно сумасшедшая мысль!

– Лео, – выдохнул я, – ты же, значит, уже был вампиром, когда в наш мир вернулся государь Эральд⁈

Лео кивнул:

– Я хорошо его знал. Я ему многим обязан.

– А ты расскажешь⁈

Лео не успел ответить. Мы оба услышали шум и голоса. Вернулся отец, подумал я, а Лео просто сделал шаг назад и растворился в сумраке комнаты, будто его и не было.

Глава 8

Шельд дверь распахнул рывком – а перед этим я его шаги узнал. Прислуга тут так не ходила, мажордома вообще слышно не было, а Шельд… ну, он – по-хозяйски, не слишком беспокоясь, что кого-то там потревожат его шаги.

Остановился он, только переступив порог. И вид у него был настолько злой и мрачный, что я слегка трухнул. Но Дар мой меня прямо лизнул изнутри, как щенок – тёплым – и я сразу успокоился.

Если Шельд и злится, то не на меня.

– Ты здесь так весь день и просидел? – спросил он, хмурясь ещё больше.

– Ну, я просто тебя ждал и читал газеты…

– Голодный.

Я только пожал плечами.

– Гостей принимал?

Я смутился. А Лео выскользнул из тени – будто собрался из темноты.

– Здравствуйте, мессир, – сказал он весело. – Мне показалось, что вы не один.

– Тесть уехал, – фыркнул Шельд, сузив глаза. – Старая сволочь. Здравствуйте, Князь. Простите. Очень рад вас видеть.

Князь? А мне Лео говорил, что никто и не помнит, что это за дом Шиповника такой…

– И я, – сказал Лео. – Рад познакомиться с вашим сыном, Шельд. Отчасти для этого я и пришёл. Мне жаль, что не было возможности взглянуть на него раньше… но вы ведь понимаете, насколько любому из нас сейчас тяжело ходить по городу.

Шельд раздражённо махнул рукой.

– В этом, простите, я ничем не помогу. Они изрисовали сумеречными щитами всё, до чего дотянулись, а уж детские-то учреждения – особенно. Вы, очевидно, помните, как эта облезлая гадина, Гельдарн Чернокаменский, подкинул проект о сумеречных щитах на детской одежде? В виде милого орнамента! Не дай Господь кому-то из деточек даже не увидеть – почувствовать… хоть смутно, хоть намёком, хоть бликом… непорядок. Защитим детей от Сумерек. Невзирая на последствия… скажем судьбе спасибо, что хоть это не соблюдается в полной мере!

– Больницы тоже прикрывают всё старательнее, – кивнул Лео.

– Почему бы и нет, – в тоне Шельда уже ощущалась настоящая злость. – Пусть простецы дохнут, как стаду полагается. Кому повезло – тому повезло, кому не повезло – пёс с ними. Вдобавок… могу вам перечислить, кто из важных особ в некоторых этих богадельнях кормится. Или это вам не интересно?

– Зов из городов почти не слышен, – сказал Лео. – Какая разница, кто в этом виноват, если ни я, ни вы не в состоянии на это повлиять… Впрочем, вы ведь это знаете не хуже меня, друг мой. Я понимаю, что глупо повторять этот разговор из раза в раз…

– Князь, я впрямь ничего не могу сделать, – сказал Шельд в раздражении и тоске. – Правда! Мог бы – сделал бы. Но здесь я ничего не решаю. Я на побегушках между Иерархом и Малым Советом, моё мнение – мои личные трудности…

– Говорят, что к вам прислушивается король, – сказал Лео.

– Кто б ещё прислушивался к королю! – Шельд махнул рукой. – Простите, Князь, Валиен голодный. Ничего не ел с утра, выдерживал характер. Я зову прислугу, скройтесь.

– Да я… – начал я, но Шельд остановил меня одним взглядом и нажал электрический звонок на столе.

– Прости, – сказал он мне. – Надо было тебе показать. Вот так можно позвать лакея… если тебе не хочется спускаться в столовую.

Пришёл мажордом, Шельд кратко распорядился – и почти тут же бесшумная горничная вкатила хорошенький, как игрушка, столик на колёсиках, будто за дверью с ним ждала. Мясной пирог, пирожное-розанчик и большую чашку травника, от которого пахло так, что можно одуреть.

Есть хотелось ужасно, но было неловко.

– Отец, – заикнулся я, – одному – как-то неправильно…

– Я ужинал, а ты голоден, – сказал Шельд.

– А ты хочешь? – спросил я Лео, который вышел из тени, когда за горничной закрылась дверь.

Шельд поразился. У него аж брови приподнялись, лицо сразу ожило. Что-то я не то делаю, успел подумать я, но тут Лео сказал:

– Давай! – и улыбнулся.

И мы разделили пирог. И только когда он взял кусок, я вдруг вспомнил: он же мёртвый! То есть немёртвый! Вампиры не едят пирогов, они едят людей… в смысле, пьют кровь… Но Лео пирог ел – и у меня отлегло от сердца.

Мы сидели на диване рядом и ели вместе, будто Лео был живой. А Шельд смотрел на нас так, будто никогда ничего подобного не видел.

– Если бы я знал, что вы едите пироги, Князь, – сказал он с некоторой даже улыбкой, – я бы приглашал вас на ужин.

А Лео, по-моему, очень веселился.

– В виде исключения, мессир, – сказал он. – Валиен устроил мне ворох трогательных воспоминаний о давно прошедших днях. Пирог хорош, кстати. Я отвык.

– Лео, – сказал я, – приходи ко мне почаще, пожалуйста, хорошо?

– Конечно, – Лео улыбался и щурился на свет лампы. – Вы ведь позволите, мессир? Нам с Валиеном можно засиживаться за полночь?

Шельд вздохнул устало.

– Я повторюсь, – сказал он. – Вы можете приходить, когда хотите, Князь. Всегда, когда хотите. В моём доме знаков от Приходящих в Ночи не будет никогда. И если вы сочтёте нужным о чём-то рассказать Валиену или чему-то его научить – я никогда не стану препятствовать. В некотором смысле вы можете больше дать ему, чем я.

В его тоне слышалось и уважение, и даже, кажется, тепло. С людьми Шельд при мне так не разговаривал ни разу… только со мной, быть может… даже обращаясь к леди Лирме и девочкам, он держался куда отстранённее и холоднее.

А Лео держался как старый друг, который заглянул в гости. И очень странные у меня вызывал ощущения… Он болтал со мной как ровесник, не давал мне задуматься о том, что его убили, получается, почти двести лет назад – а когда обращался к Шельду, выглядел совсем взрослым. Не то что менялся – нет, так и оставался лунным пажом! – но у него и тон делался другой, и подход… И тут мне казалось, что Лео уже ровесник Шельда или даже старше – и вот это было совершенно безумно.

– То, что вы можете рассказать Валиену – бесценно, – говорил Шельд. – Обитатели Сумерек всегда были лучшими наставниками юных некромантов, чем можно себе представить. Я очень рад, очень рад, что вы хотите общаться с моим сыном.

– Я вспоминаю, – отвечал Лео тепло и грустно. – Вспоминаю очень юного Эральда… и Сэдрика, который был старше своего государя разве что горьким опытом… И Алвина, младше на несколько дней. И Джинеру, самую зрелую душой, но по сути – совсем ещё девочку… Это был отчаянный бунт очень-очень юных…

– Безнадёжный, – у Шельда скула дёрнулась.

Жутко это прозвучало. В какой-то впрямь безнадёжной тоске. А я чуть было не полез возражать, мол, как же так, ведь Эральд закрыл дыру в ад… но тут ответил Лео.

– Всё же не совсем. Они успели сделать немало. Сколько спокойных лет выгадали стране… и Сумеркам… Знаете, Шельд, я уверен, что Сумерки в Святой Земле до сих пор существуют, хоть и на задворках, и почти в подполье, именно благодаря этим мальчикам и девочке. Они дали нам возможность отдышаться и чуть-чуть подкопить силы. Если бы не Эральд – сейчас вообще не видно было никакого просвета.

– Так и не видно, – сказал Шельд.

– Я вижу, – сказал Лео тихо. – Белый воин.

Шельд встал и прошёлся по кабинету. Ему опять хотелось смотреть в небеса, чёрные уже. В сырую и злую ночную темноту с жёлтыми пятнами фонарей. Ему было тревожно и плохо, настолько, что я посочувствовал.

Тем более – из-за меня же…

– Князь, – сказал Шельд, глядя в ночной парк, – будь это сто лет назад, я попросил бы вас его забрать.

– Мне некуда, – сказал Лео. – Я бы рад. Но те времена, когда можно было отыскать какой-нибудь заброшенный дом, поселить там юного некроманта и учить его по ночам, давно прошли. Нет таких заброшек, Шельд. А если я и найду где-нибудь на окраине, первый же благонадёжный гражданин донесёт, заметив свет в окне. В Святой Земле нынче порядок и закон.

– Помочь ему по-настоящему вы тоже, скорее всего, не сможете, – сказал Шельд.

– Научу всему, что он сможет взять, – сказал Лео и быстро, остро взглянул на меня.

Мол, не трусь, прорвёмся.

– Чему успеете, – сказал Шельд. – Я пытаюсь прикинуть, сколько у нас времени.

Встал и Лео.

– Я не понимаю, – сказал он. – Вернее… Вы хотели бы, чтобы я забрал его… на Межу?

Шельд так к нам и не обернулся.

– Не было заботы, – буркнул он мрачно и зло. – Мне же придётся его представить. Как я его представлю⁈ Бездна, потроха адовы, тесть смотрит на меня с выражением: «Кого это ты привёл в дом?», а я понимаю, что твари из Чрезвычайки и клира не будут смотреть, они скажут сразу… Я за него боюсь, Князь. Вы видите, он немного… слишком.

– Да, – сказал Лео. – Мы на Святой Земле. Скорее всего, мы ждём беды. Как всегда. Новости очень скверные?

– Средне, – Шельд совсем отвернулся к окну, но я видел его отражение в чёрном стекле. Бледное мрачное лицо. – Бывало хуже. Златолесцы отгавкались на этот раз – что несколько отодвигает войну. Зато озёрные уже капают слюной и прикидывают, как будут делить западные области Прибережья. Эти готовы на всё. Вообще на всё. И в долгу как в шелку.

– На то, что Златолесье продержится долго, надежды мало, – задумчиво сказал Лео. – Им ведь большой куш предлагают, если я верно понял? Места силы?

– Всё, как всегда, упирается в деньги, – сказал Шельд. – И наши как всегда жмут на войну за веру. За истину, адова прорва! И простецов накрутят до белого каления везде, куда дотянутся. Озёрные даже сейчас если и не на грани истерики, то где-то рядом. И островитяне тоже. Наши поработали там хорошо: Мартин Островной так ненавидит перелесца, что своими руками бы его удушил, а прибережцам на Островах никак не простят свои броненосцы, потопленные в прошедшей войне…

– Уютная обстановка, – кивнул Лео. – Вы думаете, что большая драка неизбежна? Так, быть может, Чрезвычайка не станет так разбрасываться кадрами? У Валиена сильный Дар, это же особенно ценно в тяжёлое время…

– Когда кругом паранойя и клир даже старым домам не доверяет безоглядно? – хмыкнул Шельд. – Плохо верится… впрочем… у меня, пожалуй, есть идея.

– Мне не нравится ваш тон, Шельд, – сказал Лео чуть веселее. – Вам пришла на ум авантюра?

– Ещё какая, – Шельд повернулся к нам, и я даже вздрогнул. В его глазах плыл светящийся багровый туман, как у вампира. – Я приглашён на завтрак к королю. Вот и представлю Валиена. Королевской семье.

Лео рассмеялся так, будто у него свалился камень с плеч.

– Вот что делает вас любимчиком Иерарха, Шельд, – сказал он. – Вы парадоксально мыслите.

– Свита благого государя Кеннета – категорически не самое приятное место, – сказал Шельд. – Но что может быть естественнее, чем белый воин в королевской свите, не так ли?

– Отец, – не выдержал я, – ты же… вы же… говорили, что к королю никто не прислушивается?

– Ты наблюдателен, – одобрительно кивнул Шельд. – Да, политику королевская семья не делает. Вернее, Кеннет думает, что делает, но уже давно занят игрой в поддавки с самим собой… и какими-то дико странными играми с клиром, выше моего понимания. Однако никто и не подумает мешать ему выбирать себе свиту и развлекаться таким образом. Если окружение Кеннета тебя примет – можно считать, что ты основательно защищён.

Ага, подумал я. Ножом, как Лео, меня, наверное, не пырнут. Времена уже не те. Но в остальном…

– А сейчас королевские пажи более ценный ресурс, чем при твоей жизни, Лео? – спросил я.

– Шельд, – сказал Лео, – сделайте, пожалуйста, всё возможное для безопасности вашего сына. Я вас очень прошу. Мне мерещится шанс в нём, – и повернулся ко мне. – Нет, Валиен. Вряд ли. Но если ты не королевский паж, а простец с диким талантом, то твоя жизнь и вовсе ничего не стоит.

Чудесные у меня были ощущения. Вот это вот – что жил в какой-то уютной коробочке, которой больше нет, а вокруг темень и ветер – только уже в крайней, предельной степени.

А Шельд ещё добавил мне новизны и остроты.

– Возможно, – сказал он и взял со стола обсидиановый нож для бумаг, даже на глаз острый, как бритва, – вы захотите запить пирог, Князь?

Лео развёл руками, улыбаясь:

– Щедро. Но я хочу, чтобы вы поняли, друг мой: если я готов делать всё, что в моих силах, для вашего сына – то отнюдь не за ваш подарок и даже не за вашу драгоценную дружбу.

– Я рад, – сказал Шельд и разрезал ладонь.

Прям полоснул. Мне показалось, что глубоко. Кровь…

А Лео – вот всё-таки же вампир, да! Вид у него, правда, был такой, будто руку отцу он целует, но это вид только! Потому что кровь он пил, точно. И во всём действе было… опять вот это… ощущение это, тревожащее, странное и нервное – статическое электричество опасного ведьмовства.

Лицо у Шельда было, я думаю, такое же, как у меня, когда Лео мне руку поцеловал. Или даже ещё больше… это самое… Выражение то ли сильной боли, то ли почти нестерпимого кайфа, в общем. Но недолго.

Лео поднял голову, а я увидел, что на ладони Шельда – ни капельки крови, а разрез затянулся, остался только еле заметный шрам. Среди целой сетки шрамов: руку отец постоянно резал себе. Ага.

– Благодарю, – сказал Шельд и чуть мотнул головой, будто его в сон клонило, а он стряхивал сонливость. – Вы ответили не менее щедро.

– Приберегите, – сказал Лео. – Вам может пригодиться в ближайшие дни. Валиену я тоже немного дал… столько, сколько он смог принять без опыта и привычки. Просто на всякий случай. И теперь мне надо уйти, друзья мои. А вам, очевидно, нужно всё обсудить. Вы собираетесь представить Валиена при дворе уже завтра?

– Чрезвычайка – завтра вечером, – кивнул Шельд. – А завтра утром мы завтракаем с государем.

– Превосходно, – сказал Лео удовлетворённо. – Надеюсь, Сила Сумерек сработает как щит, если что-то случится. Всей душой на это надеюсь. До встречи. Удачи тебе, Валиен.

– Спасибо, – сказал я. – Приходи ещё.

– Надеюсь, что у меня будет такая возможность, – сказал Лео.

Он чуть отодвинул занавеску на зеркале – и я увидел, что зеркало светится совершенно небывалым светом, золотым и тёплым, будто за ним горит крохотное закатное солнце. Лео перешагнул раму, будто вылезал в окно – и растаял в этом свете, как сахар в травнике, бесследно. И занавеска упала.

Тогда я тоже помотал головой. И увидел на рабочем столе отца нашу тарелку, а на ней – половинку пирога. Совершенно целую, не надкушенную даже.

Я посмотрел на Шельда – а Шельду снова хотелось ржать, хоть ему и было тревожно и грустно.

– Ну что ж ты! – сказал он насмешливо. – Вампиры не едят. Никогда.

– Да я же видел… – начал я, смутился и вздохнул. – Это обман?

– Это шутка, – сказал Шельд. – Он хотел, чтобы ты чувствовал себя спокойнее и веселее. Ты впрямь нравишься Князю Сумерек Святой Земли.

– Он мне тоже, – сказал я. – А почему ты зовёшь его Князем? Он мне сказал, что из дома Шиповника, вообще без титула…

– Уже неважно, что с ним было двести лет назад, – сказал Шельд. – Лео воспитанник Княгини Зельды, покровительницы Сумерек Святой Земли… она ещё Лугоземье помнила. И сейчас Лео – старший вампир Святой Земли, глава и покровитель, понимаешь?

Я кивнул.

– Он славный. А я думал, вампиры страшные…

– Смерть людям страшна, а вампиры – проводники душ. Они служат Предопределённости, а Предопределённость – сама по себе страшная вещь… Между прочим, в те далёкие времена, когда Эдарий говорил с Небесами и писал свои «Откровения», детей ночи не звали вампирами. Слово это из сказок, означает изрядно другое… Сумеречные вестники, тёмные проводники – вот как-то так они звались раньше. Наши товарищи по несчастью: мы прокляты по эту сторону Межи, а они – по ту.

– А ещё говорят, что они кровь пьют…

Шельд усмехнулся:

– Ты же видел: и впрямь пьют. Самый прямой обмен сил. Ты должен запомнить, Валиен: вампиры – те, кого ты можешь не опасаться вообще. Людей – всегда. Вампиров – нет.

– А короля? – спросил я.

– Короля… – Шельд задумался, и его снова потянуло к окну, к чёрным небесам. – Самого короля… нет, пожалуй. Даже наверняка нет. Разве ты не знаешь, что наш прекраснейший государь Кеннет – благой король? – сказал он странным тоном. Я даже скрытой насмешки не услышал и не понял.

Поэтому переспросил:

– Ну ведь не может быть реально благой же? Если честно, не для пропаганды?

– Почему не может… – Шельд взглянул на меня, выглядел так, будто ему больно, и меня тоже кольнуло. – Он ведь правнук Эральда. Королевское чудо наследуется. Государь Кеннет унаследовал в полной мере. Наследный принц, прекраснейший мессир Лэрик – тоже благой. В Храме Нерукотворного Лика по-прежнему творится благодать. Разве ты не знаешь?

– Мне там очень неуютно, – сказал я. – Я не люблю туда ходить.

– Ты проклят, – глухо сказал Шельд. – Как и мы все. Но благодать творится… хотя, быть может, теперь это какая-то другая благодать… а может и нет… с чем мы можем сравнить? Я видел, как благословение принца Лэрика зажгло тот самый образ… как в легенде… И мне было изрядно неуютно… но ты ведь понимаешь, что всяческие фокусы для простецов не могут надуть некроманта? Это было чудо, Валиен. Несомненно. Это и жутко.

– Слушай, – сказал я, подходя ближе, – ведь так же не может быть, правда? Ну вот где все эти… Хэтрик там… или мессир Орин… и где благодать, если честно-то?

– И я? – чуть улыбнулся Шельд.

– Ну да, – сказал я и вздохнул. Очень хотелось. – Даже ты. И ты же говоришь… про Чрезвычайный Совет, про клир… они ведь все, да?

– Они да. А король – дело иное. Ты увидишь, Валиен. Это тяжело понять, пока не увидишь своими глазами. Просто прими: король – благой. И для всех, кого ты упомянул, это очень важно. Его благодать – достояние элит Святой Земли. И клира. Как золотой запас. Поэтому она тщательно охраняется. Впрочем… твой отчим же имел кое-какой статус… ты ни от кого из знакомых не слышал о королевском дворе? Никого на бал-приём-променад-молебен ко двору не звали?

– Да ну, – я вдруг ярко вспомнил, и стало смешно. – От… отчим не бывал, конечно, не тот уровень. Но Дэирс, директор концерна, где оте… отчим, в общем, работает главным инженером – он был аж два раза. На каком-то детском балу, ещё маленьким, и потом, когда государь наградил «Роза-Мотор» премией Творцов Добра, а самому Дэирсу вручил орден Света Небесного. И всё! Он, знаешь, чуть выпьет – сразу сводит разговор на то, как его государь награждал. Так умилённо вспоминает, аж до слёз! Нет, государя полагается любить, но Дэирс прямо перегибает… все потихоньку посмеиваются…

– А в большом молебне на площади Храма ты когда-нибудь участвовал? – спросил Шельд.

– Конечно. Но я никогда короля не видел. Так близко же никого, кроме свиты, не подпускают.

– Но даже вдалеке от Храма тебя осеняла благодать, а?

Я никак не мог понять, серьёзно Шельд говорит или насмешничает – и мне было как-то нервно.

– Ну… осеняла, конечно… но это ж Божья благодать…

Теперь уже Шельд вздохнул.

– Не уверен. Вернее, наверное, изначально Божья. Но если быть точным в формулировках, то эта благодать – слабый, еле ощутимый отсвет королевского чуда.

Я пожал плечами.

– Значит, на меня оно не очень-то действует. Хотя… вообще я думаю, что все эти штуки, когда девочки начинают рыдать или падают на колени прямо на площади – так… выпендрёж. Надо же показать, как они неистово любят Господа! Ну, или когда в хрониках перед светолентами показывают, как государь входит в Храм, а все рыдают и тянутся, чтобы дотронуться до его одежды… что-то строят из себя, изображают молитвенный экстаз ведь…

– А ты не строишь? – чуть усмехнулся Шельд. К нему по столу подошла Ласочка и начала бодать его в ладонь, подсовывать голову под пальцы, чтоб гладил. – Ходишь грязными лапами по моим бумагам, паршивка, – сказал он кошке нежно. – Гнать бы тебя из кабинета…

– А мессир Орин хотел, чтобы я убил кошку, – вспомнил я. – Я ему нагрубил, как только смог. Виноват?

– Нет, конечно, – сказал Шельд. – Брось спрашивать ерунду. Итак, ты, значит, не впадаешь в экстаз, благое дитя? И ничего не изображаешь?

– Какое я благое! – хихикнул я. – Если ты мои бумаги забрал, то и заметки классного наставника и законоучителя тоже у тебя, наверное, да? Хочешь сказать, что там не написано «холоден в вере» и «склонен к сомнениям»?

– Ну что ж, – удовлетворённо сказал Шельд. – Всё это звучит неплохо. Будем надеяться, что… скажем так: что ты сможешь нормально существовать при дворе. Это было бы замечательно. А теперь тебе, я думаю, нужно поспать. Появляться в обществе монарших особ с синяками под глазами – не лишено древнего некромантского шарма, но всё же несколько чрезмерно.

– Я сейчас пойду, – сказал я и прихватил кошку. Она немедленно обняла меня за шею и заурчала в самое ухо, даже спине стало щекотно. – Можно только спросить?

– Конечно.

– Ты говоришь, что король благой, – сказал я, пытаясь как-то разложить мысли по порядку. – А меня учили, что всё, вообще всё в Святой Земле делается по воле короля… Если он благой – значит, всё правильно же? А почему тогда ты говорил, что Кеннет играет в поддавки с самим собой и всем плевать на его мнение? Как же это может быть? Если люди правда в экстаз впадают? И ведь его же правда обожают все… Орин – тоже? А ты? Ты любишь короля?

Шельд то ли хмыкнул, то ли издал короткий нервный смешок. Кажется, я его озадачил.

– Ну ты и вопросы ставишь! Славно, – сказал он с выражением, которое я не понимал, как ни пытался. – Думаю, его любит даже клир, при том, что там та ещё яма с ядовитыми гадами… Но видишь ли, это ни на что не влияет. Я же говорю, порядок вещей таков: прекраснейший государь Кеннет – артефакт. Нечто вроде золотого запаса короны. Как ты думаешь, любят ли подданные короны золотой запас?

Я чуть не подавился.

Ярко вспомнил лицо на множестве портретов. Полная противоположность Шельду, да. Милое лицо. Доброе, тёплое, с улыбкой такой… чуть растерянной какой-то. Даже беспомощной.

Мне почему-то всегда было немного неловко на него смотреть – и стыдно признаваться, что неловко. И – да, я никогда не говорил прилюдно, что люблю короля. Мне это было не выговорить, даже когда полагалось бы: в день Блаженного Кеннета, например. Или на большом молебне, когда девочки аж задыхались от эмоций, да и не только девочки – все говорили…

И с принцем Лэриком – та же история. У девочек считалось хорошим тоном носить его портрет на брошке или в медальоне и рассказывать, как они в него влюблены… безгрешно, разумеется. Принц же благой. В его дивную душу.

А у меня и его портреты вызывали неловкость. Кажется, он слишком похож на короля. И улыбка у него официальная.

А портретов принцесс я как-то мало видел… вообще до меня вдруг сейчас дошло, что портреты принцесс почти не тиражировались. Ну, разве что светокарточки в газетах, если принцессы присутствовали на каком-то важном мероприятии… Но в газетах довольно мутные карточки же… Или вот, весной, когда принцесса Глейза выходила замуж за графа Рошера – фотки пышные, но не такие уж и чёткие. И никаких тебе открыток или миниатюрок в медальонах.

Так что парни – да и я, чего уж – обсуждали актрис из светолент или певиц. Хорошую светокарточку актрисы запросто можно добыть. Вовсе не обязательно разрезать журнал «Световой мир» – иногда и в газетном ларьке можно поймать открытку, даже глянцевую. Хотя, конечно, и считалось, что принцессы прекрасные по определению. Но их прекрасность звучала, скорее, официальной формулой. Не то что красота актрис. Никого влюблённого в принцессу я не видел никогда… и сам, конечно, тоже нет. Какой-то совсем уж мираж, честно говоря.

Если я любил кого из королевской семьи – вот правда любил, не для галочки и не для прописей – так это Эральда. Моментами он казался мне братом.

Но ведь он умер уже давным-давно…

– Хватит задумываться, – сказал Шельд. – Иди спать. Ты взвинчен, потому что день был тяжёлым, но я уверен: заснёшь, как только ляжешь. А чтобы тебе лучше спалось, скажу: ты всё сделал правильно. Всё, что сделал сегодня – правильно. Молодец.

Я не знал, когда начал относиться к Шельду настолько серьёзно. Но стал: от этих слов у меня случился приступ щенячьего восторга. Всё разжалось внутри.

– Надеюсь, так будет и завтра, – сказал Шельд почти тепло. – Ты даёшь мне возможность верить в тебя. Забирай кошку и иди.

– Доброй ночи, – сказал я.

И ушёл в свою спальню по тёмной, освещённой только фонарями в парке, галерее. Я перестал бояться замка Шельда.

У меня было столько всяких штук, которые пугали меня до оторопи, что всякие там шорохи в темноте просто в счёт не шли.