Текст книги "Время неблагих. Книга первая (СИ)"

Автор книги: Максим Далин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Время неблагих. Книга первая

Книга первая

…Знай, всё победят

Только лишь честь и свобода,

Да, только они,

Всё остальное – не в счёт…

Михаил Щербаков

…Нынче в небе – дыра,

Нынче тьма-таракань,

Как помойные чайки, слетелась в дыру.

Приготовься, пора!

Лучше встать в эту рань,

Чтоб успеть до начала пожить на миру!..

Константин Арбенин

                                           

Глава 1

С тучки на тучку, шире шаг,

Шире шаг, а не уже,

Я шагаю по облакам,

Как по весенним лужам.

С тучки на тучку, шире шаг,

Их уже тысячи сзади,

А впереди архипелаг,

Не перепрыгаешь за день…

Семён Кац

Понятно, что после такого дня домой я идти не хотел. И никуда не хотел.

Честно говоря, я не знал, что мне делать. Те предчувствия, которые меня грызли с самого начала учебного года, начали оправдываться – вот так я это понимал. Шёл из школы, где уже всё плохо, домой, где всё скоро будет совсем плохо, просто потому что совершенно не знал, куда деваться.

И погода стояла паршивая, как назло.

Красивая и добрая осень кончилась, наступало злое предзимье. Остатки листвы на деревьях висят бурыми лохмотьями, сырая серость. Прохожие поднимают воротники, надвигают на глаза шляпы, бегут быстрее. Домой, в тепло – или хоть в кондитерскую куда-нибудь или в пивную. Набиваются в трамваи битком на худой конец. Счастливцы.

Город, летом весёлый, сейчас кажется угрюмым и серым. Дома нависают мрачными громадами, тяжёлое тёмное небо лежит прямо на крышах высоток. Сквозь уличный шум слышно, как радиоточка на углу поёт ангельским голосом леди Тэллы «Господь ведёт нас к свету». Наверное, должно радовать, но не радует.

Вазоны с цветами у статуэток святых в нишах уже убрали, а бумажные гирлянды размокли и выглядят жалко. И святые мокнут и зябнут, вид у них суровый. Наверное, думают, что в храмах, где лампады, свечи и живая зелень, куда уютнее.

Ни раскрашенным уличным святым, ни бронзовым королям в такую погоду не позавидуешь.

Я остановился у памятника Эральду Страннику – не у того, что на площади Храма, конечно, и не у того, что у вокзала Роз, а у того, что на площади Благодати, в двух кварталах от нас. Мне этот памятник больше нравится: государь Эральд здесь юн, мой ровесник примерно, печален и как-то растерян. Будто не слишком хорошо представляет себе, как сражаться с адом – да и не сильно хочет. И лицо у него мокрое от дождя, и тёмно-красный кленовый лист у него на плече – как погон.

Вряд ли у него всё выходило так лихо и весело, как в героических книжках. Даже при том, что его направлял сам Господь – вряд ли. Наверное, этот памятник не очень нравится законоучителю именно потому, что вызывает такие мысли. Как-то раз законоучитель сказал, что этот памятник не слишком благой на его взгляд.

А на мой – даже очень. Намного более благой, чем тот, у Храма. Но я об этом никому не скажу. У государя Эральда были друзья, которым он мог доверять, а у меня… не факт.

Государь Эральд был благой, а я…

Тяжело жить, когда на душе грязная тайна. И людям тяжело смотреть в глаза. Наверное, поэтому я так сложно схожусь с людьми. Мама мне с детства говорила: об этом с чужими молчи, о том с чужими молчи, о таком с чужими даже не заикайся… Вот я и молчу, вот я и не заикаюсь… а вот сейчас как станет всем известно…

Будь оно всё!.. тьфу, чуть не сорвалось, прости Господи.

От Эральда я уходил с таким чувством, будто он-то был мне другом, единственным другом, может быть. В тоске… но, с другой стороны, даже стало чуть полегче. Я даже завернул в маленькую часовню около нашего дома, долго рылся в карманах, нашёл пару медяшек, оставшихся от «завтраковых денег» и поставил свечу душе Эральда.

– Спасибо, – сказал я шёпотом, – благой государь. Мне немного полегчало.

Наставник даже взглянул на меня одобрительно. Вот, мол, правильный школяр, вместо того, чтоб по улицам шляться и норовить выпить пива со шпаной, свечки благому государю ставит. И тут же как-то чуть посуровел лицом: а почему, мол, Эральду, а не за здравие нашему благому государю Кеннету, долгих ему лет?

А на вторую свечу у меня денег нет.

И желания особо нет, не знаю, почему.

Поэтому пришлось быстренько смыться в очень странном состоянии духа. Далёком от благодати – но всё равно стало чуть легче.

И идти домой появилась решимость. Будь что будет.

Я входил в наш двор и думал, что уже ко всему морально готов – но оказалось, что ничего подобного. Потому что увидеть такое вообще никак не ожидал, даже не предполагал, аж оступился.

Двор у нас красивый, заросший деревьями, как парк. Дома времён государя Майгла, в вензелях с Оком Господним, в лепнине, с широкими окнами – двор и дома для приличных людей. В старом городе уютнее, чем в новом: там всё высокое, строгое и суровое, деревья ещё не успели разрастись, кусты стригут по линейке. И ещё в новом даже во дворах слышен уличный шум. А у нас тихо: входишь во двор – не слышно ни трамвайных звонков, ни гула моторов. Мне больше нравятся старые кварталы, я люблю тишину и свободу – и наш заросший двор, и всю эту сентиментальность с вензелями и крылатыми головками, устаревшую, но трогательную… Только как бы наше жилище ни выглядело прилично, даже в чём-то роскошно – всё равно невероятно увидеть в нашем дворе такой мотор.

Этот сияющий хромом и лаком «сполох-мотор», мощный двигатель, корпус в старинном стиле, цвета сливок, с Оком на решётке радиатора и никелированной фигуркой лежащей собаки на капоте. Пёс Господень. Личная гвардия Иерарха. Главнее священников, не говоря уж о жандармерии. Эти моторы на улицах я ещё видел, но самих Псов – нет, это прямо… даже не знаю, как сказать.

Перед ними, я думаю, даже королевские министры стоят навытяжку – если, конечно, это у них принято, на таком верху. В общем, к нам спустился небожитель.

Немудрено, что наша местная шпана глазеет, не приближаясь. А вечных бабок сдуло с лавок у входов в подъезды… впрочем, они, наверное, глазеют из окон.

И я прошёл прямо рядом с мотором. Замирая от восторга и, всё-таки, ужаса. Пса, конечно, в моторе не было, его водитель в белой униформе невозмутимо читал газету, на меня и не взглянул… но всё равно я психанул преизрядно.

Будто сейчас клеймо на мне загорится огненными буквами.

Но не загорелось. Я живой и целый вошёл в наше парадное, поздоровался с какой-то непривычно прибитой, видимо, тоже перепуганной консьержкой и поднялся к нам на второй этаж.

И уже стоя около двери в квартиру, услышал: скандал у нас. Глухо доносятся чьи-то злые крики.

Невозможные дела.

Отец и мама не ссорились никогда – и никто никогда не орал на прислугу. Или при мне не ссорились и не орали?

И я не стал звонить в звонок под бронзовой табличкой «Мессир Хольриж из дома Тихого Снега, инженер», а потихоньку открыл дверь своим ключом.

И меня просто шатнуло назад. Я услышал, как в гостиной рыдает мама, а незнакомый мужской голос, ледяной злобный голос режет:

– Ты просто дура! Бездна, просто смазливая дура!

Оглушило. Маме⁈ Чужой мужик⁈ Такими кошмарными словами⁈ Папы нет дома⁈ Часы били шесть, уже должен быть! Что происходит вообще⁈

– Я не могу взять в толк, бездна, тринадцатый круг, как ты могла-то?

– Мне было жаль… – всхлипнула мама. Беспомощно. – Так жаль…

А я стоял, подпирая спиной входную дверь, и не понимал, ломиться туда защищать маму – или я сделаю хуже. Внутри меня всё шло вразнос.

– Жаль ей было, бездна… Связался… с лгуньей, с паскудной дурёхой… Поверил же тебе, тринадцатый круг, поверил, сука… – и вдруг он резко изменил тон. – Валиен! Немедленно войди сюда!

Приказал мне, будто видел меня. И будто право имел.

Да я ему… да просто по морде ему закатаю сейчас, подумал я яростно и врезал по двери в гостиную ногой. Она распахнулась с грохотом – а, плевать!

Я влетел в гостиную, готовый драться с гадом, который сквернословит и оскорбляет маму – но увидел такое, что затормозил и чуть не растянулся на паркете во весь рост.

Мама и папа оба сидели у стола, но не за столом, пригибаясь как-то, перепуганные и виноватые, как провинившиеся дети. А гад стоял напротив двери, глядя на меня, скрестив руки на груди, и на его холёном, бледном, жутко красивом, как маска демона-искусителя, лице было написано кошмарное, обращающее в ноль презрение.

Лощёный. В пижонских модных брюках и шёлковой рубашке, а поверх неё накинул форменный белый китель с серебряными погонами и собачьими головками в петлицах.

В нашей гостиной стоял Пёс собственной персоной.

А на меня накатило это… вот это… в жар бросило, загорелись щёки, уши, и по всем жилам будто плеснуло огнём – стыд, страх, злость…

– Так, – сказал Пёс. – Остынь.

Странно сказал. Уже не злобно, а…

И меня вдруг отпустило. Резко. Такое чувство, что от одного звука его голоса. Напряжение ушло, будто молния в землю. Я подумал: похоже, эта болтовня, что Псы Господни впрямь могут выделывать всякие чудеса просто словами – правда…

А Пёс повернулся к моим родителям.

– Пожалела, значит, деточку, Рэсса? – и снова голос режет, как ледяное лезвие. – Ну молодец. Жизнь ему сломала, бездна, мне заодно чуть не угробила… адово чрево, как можно быть такой тупой, не постигаю!

– Не ругайте маму! – пискнул я.

Я вот тоже не постигаю, как у меня хватило храбрости. Мой отец, инженер, важный человек, с которым мессиры из Городского Совета раскланивались почтительно, смотрел на Пса, как цыплёнок на змею, а я… Честно говоря, я думал, что тут мне и конец. Псам никто не смеет возражать. Псы – оружие Божье, у них особые полномочия.

Но он вдруг оттаял. На его белых губах даже какая-то еле заметная тень улыбки мелькнула, хоть глаза и остались ледяными.

– Храбрый. Молодец, – и повернулся к маме. – Если бы не твоя подлость, если бы не твоё враньё, насколько бы все были счастливее…

– Мессир Шельд, – пролепетала мама, – простите меня… я была уверена… что вы его… вы велите избавиться от него… вы же так рассердились, когда узнали…

Слёзы текли по её лицу двумя ручейками, не каплями уже. Она не вытирала. Отец ломал пальцы и не знал, куда деть глаза. Пёс – или Шельд – вдохнул приступ ярости.

– Правильно, – сказал он. – Бессмысленный комок плоти ты пожалела. А как он будет расти в вашем хлеву, ты подумала? И что его ждёт, когда он вырастет? Тебе было не интересно, да?

Мама зарыдала, уткнувшись в ладони.

– Вытряхивать из штанов я тебя не буду, – сказал Шельд мне. – И так знаю: рубец на копчике. У тебя, прелестное дитя, хвост был. Клеймо характерное.

Жар снова хлестнул мне в лицо – изнутри.

– Остынь, – приказал Шельд. – Фамильное клеймо.

Я, подыхая от стыда, взглянул на отца – мне не говорили.

– Что ты уставился на него? – фыркнул Шельд. – Нашему рысаку троюродный баран! Я твой отец.

Провалиться сквозь землю было бы гораздо легче и приятнее. И моему отцу… в смысле, отчиму… в смысле, мессиру Хольрижу… как дико так папу звать-то… по-моему, было ещё хуже, чем мне. Шельд такие семейные болячки вытаскивал на свет, да ещё так жёстко – всё равно что по-живому резал.

Я потерялся. Совсем, даже больше, чем стыдился. Не уверен, что когда-нибудь мне было хуже, чем сейчас. Мама меня здорово оберегала. Она ж не рассказала мне про хвост – просто велела всем говорить, что я в детстве ушибся копчиком и мне вскрывали гематому… она вообще ничего мне не объясняла, просто, чуть что: «Об этом никому не говори». Точка.

Маленький я просто ей верил. Любил её – вот и верил.

А она даже не заикнулась. Никогда не говорила, с какой стороны ждать.

Я только лет в двенадцать начал догадываться насчёт клейма. И Бог весть что уже воображал у себя на заднице… ну, понятно же… Но хвост – вот как Бог свят, хвост мне бы и в страшном сне не приснился!

Как и то, что папа – не родной, а мама…

Об этом лучше и вовсе не думать.

– Я приказал найти этого паршивого лепилу, который оперировал Валиена и молчал, – ледяным голосом сказал Шельд. – Между прочим, наверное, надо поискать и акушерку, да, Рэсса?

Мама подняла заплаканное лицо.

– Они же не виноваты, мессир Шельд…

– О, да? Они нарушили закон, – резал Шельд, и его лицо снова стало брезгливым и презрительным. – И ведь не по доброте душевной, верно? Заплатила?

Мама снова зарыдала.

– Скрыли за взятку, – подытожил Шельд. – Твари.

– Я так хотела, чтоб он жил! – всхлипывала мама. – Он же мой ребёнок!

– Нет, – возразил Шельд с жуткой холодной злобой. – Я сейчас всё понимаю, Рэсса. Тебе было плевать на него. Тебе хотелось, чтобы он жил у тебя. Потому что я платил. Потому что у тебя и твоего борова вместе с этим ребёнком появились эти апартаменты, потому что у него появилось положение в обществе, а у тебя – связи и тряпки. Если бы его забрали – ты бы осталась ни с чем, бедняжка.

– Но ведь… – мама, видимо, едва заставила себя взглянуть Шельду в лицо. – Вы же сами говорили…

– При каждой нашей встрече, – негромко, но яростно перебил Шельд, – я спрашивал тебя, не проявился ли Дар Валиена. Ты говорила «нет»! «Нет», бездна! «Нет», адово чрево! И я узнаЮ об этом от школьных чинуш! Бездна адова и триста тридцать три ключа! От его законоучителя и школьной медсестры! Ты понимаешь, чем это чревато⁈ Ты понимаешь, куда бы вся твоя весёлая семейка отъехала уже сегодня вечером, если бы я не содержал этих свиней, наставников, так сказать, юношества⁈ Мне плевать на тебя, несмотря на весь наш старый сантимент, плевать на твоего хахаля, но Валиен – мой сын, на минуточку, да ещё одарённый, ты, сука!

– Я думала… – пролепетала мама.

– Ты думала, что тебе на Новогодье новые тряпки нужны, – с омерзением бросил Шельд. – Что тебе бриллиантов хочется. А о том, как парень будет жить, ты не думала. И я верил тебе, идиот… как я только слюни не пускаю, настолько-то слабоумный! Верил, что деточка пустая, верил, что ты его любишь… Тварь.

У меня внутри всё горело и ломалось, аж в глазах темнело. И то казалось, что предали меня, то – что предаю я. И в конце концов я решился.

– Мессир Шельд, – сказал я и кашлянул. – Мама не такая. И не плохая. Поэтому вы и верили.

Он взглянул на меня с новым выражением. На интересную такую и удивительную козявку, у которой голос прорезался.

– Да что ты говоришь, Валиен…

Я ещё раз кашлянул, чтобы голос не срывался.

– Если бы мама была такая, вы бы почувствовали. Вы же чувствуете.

Мама смотрела благодарно, нежно и с ужасной болью, от которой её лицо казалось старым. Шельд поднял бровь, сделал вопросительный вид.

– Мама чего-то сильно не понимает, – сказал я. – И я тоже.

– Ну, с тобой-то всё ясно, – сказал Шельд, снизив обороты. – Тебе не объясняли.

– А маме объясняли? Ну ведь вы же сами сказали: за проклятыми приходят. И если родные их прятали и прикрывали… за родными тоже приходят… – и тут я обнаглел окончательно. В конце концов, он мой отец, он сам сказал! – А вы ведь хотели меня убить⁈ – резанул я, думая, что тон у меня, как у Шельда.

Шельд тоже кашлянул. Я его сбил с толку.

– Хм… Нет, не тебя… то есть потенциально тебя, но когда это ещё не было тобой, – и сделал несколько даже беспомощный какой-то жест. – Но ведь не убил же!

– Но вы собирались! – выдал я совсем уж наступательно. – И напугали маму! И она перестала вам верить!

– Да! – осмелилась мама. – Это правда, мессир Шельд! Так и было! Вы же знаете… я ничего не скрывала от вас, только это…

– Это главное, – сказал Шельд.

Он не то чтобы оттаял, но уже не напоминал ледяное лезвие. Так… просто айсберг, например. Обычную льдину, не очень острую.

– Я надеялась, что обойдётся, – сказала мама. – Ведь сколько лет обходилось… не проявлялось… А про… клеймо… есть ведь запись в его истории болезни… у нашего семейного врача… что гематома на копчике, после ушиба…

– Законоучитель заподозрил ещё прошлой весной, старая мразь, – мрачно сказал Шельд. – А с начала нового учебного года решил, что проверит и убедится. Допроверялся. Мои люди ещё выяснят у него, кто его научил чертить эту дрянь… ведь розу Святого Луцилия нарисовал, плесень… не по чину ему. Среагировала на тебя, да, Валиен?

– То, что он мелом на полу нарисовал? – спросил я. – Такой угловатый цветок? Да. Засветилась, сильно заметно. Он велел Тэлли мне передать, чтобы я в класс пришёл, я вошёл и наступил. У него такая мина была… будто я демонов вызываю.

– Многие видели?

– Он сразу стёр…

Шельд улыбнулся так, что лучше бы злился.

– Ладно. Разберёмся. Я понял, – и снова стал мрачным. – Собирайся, Валиен. Минимум вещей, только то, что для тебя ценно. Мы уезжаем.

– Всё-таки?.. – ахнула мама.

Отец всё это время сидел вполоборота, старался ни на кого не смотреть. Его, кажется, чуть отпустило, теперь он не хотел ни видеть, ни слышать. Ни Шельда, ни, боюсь, меня. Мы с ним никогда не были особенно близки… наверное, он всегда знал, что я – сын Пса…

Отвернулся от Пса… мог бы громадные неприятности огрести, если бы Шельду было не наплевать. Хотя… и так у него уже были громадные неприятности.

Да у нас у всех…

Кошмар.

Уезжаем. С этим Шельдом.

Я ждал какой-нибудь большой беды, но эта оказалась уж слишком. Непомерно большая.

Но я понимал, что даже возразить не могу.

– Он не может здесь оставаться, – сказал Шельд. – Не обсуждается. Я, видимо, был резок с тобой, Рэсса… но ты ведь понимаешь, что наделала. А если бы этот подонок стукнул куда надо раньше, чем мне? И то… я ведь не уверен, что никто не стукнул. Медсестра ещё эта, потаскуха…

– Мы с мамой ещё увидимся? – спросил я.

Шельд неопределённо дёрнул плечом.

– Не обещаю. Если получится. Дам тебе возможность написать – и ей тоже. А там видно будет. Иди.

Я ушёл к себе в комнату и кинулся на заправленную постель, лицом вниз. Пытался привести в порядок мысли, а они не приводились.

По крайней мере, Шельд не станет делать маме ничего дурного. И другим не позволит. Уже хорошо. Судя по всему, могло быть и хуже.

Да ладно. Вообще-то он впрямь нас спас.

Я вспомнил дико страшные рассказы про то, как ночью приходят жандармы и инквизиторы – и всё, заподозренные в ереси, проклятые и прочие враги Божьи пропадают навсегда и без следа. Будто их и не было.

Просто я как-то не соотносил всё это с собой. И, кажется, не очень верил, а надо было.

Но – всё. Этого не будет.

Получается, что Шельда надо поблагодарить?

Мой отец. Не уложить в голове.

Я сел, обхватил руками голову и начал думать, что забрать. В мою новую жизнь. Где, скорее всего, ничего хорошего не будет.

А что брать-то? Отец… отчим, в смысле… не терпел, чтобы я захламлял комнату всякой ерундой. Старые игрушки, когда мне исполнилось двенадцать лет, он велел отдать в благотворительный фонд… в общем, конечно, правильно: там маленькие дети, сироты, им нужнее… но тряпичного котика мама дарила, а на армию Чародея Сольвейса я когда-то два месяца деньги с завтраков откладывал… Неважно, конечно…

Книги? Я читал в библиотеке. Репродукция с портрета Эральда? Так у Шельда, наверное, есть настоящий портрет, красками написанный. Коллекцию открыток с кадрами из светолент брать неловко и глупо как-то… А наш приходской храм с собой не возьмёшь.

Получается, что всё у меня внутри. Почти ничего такого, что можно унести в руках.

Глава 2

Мама меня обнимала и плакала. Папа стоял поодаль, смотрел в пол. Вообще нестерпимо.

Шельд не мешал. Наблюдал мрачно, всем видом выражал неодобрение, но не мешал. И на том спасибо.

И на меня с рюкзаком он взглянул неодобрительно. То ли потому что ему рюкзаки не нравятся, то ли потому что выглядит полупустым, то ли потому, что и этого слишком много. Непонятно, но Шельд не уточнил.

– Я дам тебе знать, когда он устроится, Рэсса, – сказал Шельд маме на прощанье. – Не суйся в его школу и ничего не бойся, я сам всё улажу… Нет, его документы не нужны. Всё равно потребуются новые.

И ничего больше не сказал. Сделал мне знак следовать за ним – и ушёл по лестнице, не оглядываясь.

Я-то оглянулся. Зря, наверное: мама плакала, а отец… отчим… даже не вышел на лестничную площадку. Будто я виноват…

Ну, наверное, в чём-то и виноват. Надо же было так некстати родиться.

Мы с Шельдом… как это странно звучит: я и Пёс Господень, мой отец! – но вот да, мы вместе вышли во двор, когда уже совсем стемнело, горели фонари, окна светились жёлтым электрическим светом, и у беседки ошивалась банда Манора. Глазели на белый мотор и обсуждали удивительное событие, ясное дело. И я им прибавил тем для разговоров – может, на месяц, а может, и больше.

Валиена из дома Тихого Снега Пёс забрал.

Ох, что будут говорить в школе… и во дворе… и в библиотеке, и в нашем приходе… А что девушки будут говорить… Я представил, как Манор и шпана громко обсуждают все эти поразительные новости, а мимо проходит Альса…

А водитель Шельда открыл дверцу мотора. И Шельд приказал:

– Садись!

Вот в другое-то время я обалдел бы от счастья! Проехаться на таком моторе! «Сполох», подумать только… Нет, в принципе-то мне случалось – у отца казённый «жучок», иногда он брал меня в поездки… в смысле, отчим… раньше… но разве можно сравнить! Тут – мощь, двигатель тихо урчит, как барс, сиденье – широченное и мягкое, прямо диван в графских апартаментах, запах такой… дорогущей кожи, духов, ещё чего-то особенного…

Я знать не знал, что когда-нибудь почувствую себя босяком каким-то, которого взяли в мотор. В конце концов дом Тихого Снега – всё-таки дворянство… но как-то странно оно выглядит на этом фоне.

А Шельд словно мои мысли услышал.

– Новые документы ты получишь в ближайшее время, – сказал он. – Моего дома. Иначе тебя не вытащить… бездна адова! Никогда не лги мне. Ложь твоей матери и тебе, и ей чуть жизни не стоила. Ладно. Ты Валиен из дома Лунных Снов.

Дом Лунных Снов. Ничего так. Какие-то райские кущи.

– Послушайте, мессир Шельд… – заикнулся я.

– Отец, – оборвал Шельд. – Привыкай. Это важно.

Я вдохнул.

– Да. Отец, – как тяжело ворочать языком! – Но ведь вы же вправду хотели меня убить, а мама хотела меня спасти.

– Рэсса сообщила мне, что ждёт ребёнка, – сказал Шельд. – При таком поразительном положении дел: я женат, она замужем, она простушка, я… скажем так, с особенностями. Несомненно, моё предложение избавить её от младенца прозвучит для тебя совершенно злодейски… если хочешь, можешь считать меня злодеем. Но она отказалась – и я не стал настаивать. Я ведь не убил тебя, Валиен, – повторил он. – Хотя многие мои… коллеги… сочли бы это естественным и закономерным. И спрашивать женщину не стали бы.

– Вы говорите «не убил», будто собирались сами…

– Если бы она сказала бы «да», я не перекладывал бы исправление своих ошибок на других людей, – сказал Шельд.

Когда человек вот таким тоном сообщает, что убил бы младенца внутри женщины – по спине дерёт мороз. И невольно думаешь: как⁈ Хирург бы мог, но он-то инквизитор…

– У Псов свои методы, – сказал Шельд. – Я постарался бы не причинить ей вреда. Но она решила иначе, повторюсь. И я счёл бесчестным отказаться от тебя, если уж… судьба ведёт.

Он вздохнул и задумался.

Я не смел соваться, но меня жгло изнутри – и Шельд снова это почувствовал.

– Дар, – сказал он странным тоном, торжественным и мрачным. – Мы ещё не в резонансе, но будем, я неплохо тебя чувствую, – и вдруг усмехнулся. – Что, вопросы буквально испепеляют, а?

– Да, – я почувствовал себя чуть смелее. – А почему вы бранили того врача и акушерку? Мама же хотела меня защитить…

– Она вообразила, что я заберу тебя, чтобы убить, – сказал Шельд. – А я не догадался. Рэсса очень неглупа, вела себя естественно… Я полагал, что рожать она будет в нашей клинике, а Рэсса дождалась опасного момента, этот её муж отвёз её в какую-то дыру, там она сунула денег законченным подонкам… если бы там нашёлся хоть один приличный человек, который решил бы выполнять закон – о тебе бы сообщили в Чрезвычайный Совет, и я немедленно узнал бы.

– И конец мне…

Шельд взглянул мне в лицо, будто хотел увидеть содержимое черепушки и мысли прочитать.

– Так. Ты считаешь, что инквизиция убивает младенцев.

– Да, – вырвалось у меня, но я тут же поправился: – В смысле, проклятых же! С клеймом! Тем более, что хвост… Все же говорят! Младенцев всегда изымают, это и не скрывается даже…

Шельд хмыкнул, довольно зло.

– Тупость стада. И так называемая доброта простецов. Ну так-то они убивали младенцев в колыбели, пока инквизиция не вмешалась. Тебя, конечно, изъяли бы – чтобы воспитывать в нормальной для тебя среде, а не среди простецов… идиотизм…

– А если бы не вы – что бы со мной стало? – спросил я. – Если бы я был чей-нибудь другой младенец с хвостом?

– Усыновила бы нормальная семья, – сказал Шельд таким тоном, будто это разумелось само собой. – Высший круг. Дети с Даром, знаешь ли, на дороге не валяются. Даже в очень хороших семьях Дар наследуется далеко не всегда. Вот ты, например – моя единственная удача. Кроме тебя у меня две дочери. Пустые.

Вот тут-то меня и заколотило.

– Мессир… отец… – еле выговорил я, – а куда мы едем?

– Домой, – резанул Шельд. – Куда ж ещё.

– Домой, где ваша жена?

– Ну да.

Мне захотелось немедленно сигануть из мотора на полном ходу. Останавливало, что Шельд бы не одобрил, а взбесить его было гораздо страшнее, чем разбиться вдребезги.

Шельд чуть усмехнулся.

– Да, мои женщины, конечно, создадут некоторые проблемы. Но я тебя уверяю, это самые малые из тех проблем, которые создала твоя мать. Тебе ведь надо как-то получать образование, как-то общаться с людьми нашего круга, как-то работать потом… Ох, бездна адова, даже думать об этом не хочется…

Выглядел безопаснее, чем раньше. Чуть-чуть придал мне храбрости.

– Вы так кошмарно бранитесь, – рискнул заметить я.

Шельд удивился:

– Кошмарно? Неужто?

– Ну… – я замялся. – Кто бездну адову разверзает словом…

И вот тут он расхохотался. Просто ржал, и хлопал себя по коленям, и слёзы вытирал. А я на него смотрел в полнейшем обалдении и не мог понять, что мне-то делать: ржать вместе с ним или прийти в ужас.

– Ох, – сказал Шельд, отсмеявшись. – Паршивы наши дела, Валиен. Совсем.

– Почему?

Он не ответил. Опустил стекло, подставил лицо холодному мокрому ветру, запаху осенней гнили. Думал. Я ему мешать не стал, но уже через несколько минут так замёрз, что меня начало мелко трясти.

И Шельд почувствовал.

В этой чувствительности Пса было что-то впрямь от чудотворцев из древних легенд. Никто из моих родителей… ну, ни мама, ни отчим, я хочу сказать – никогда не понимал меня настолько. Я же очень старался не показывать, что дико зябну – а Шельд заметил, поднял стекло и приказал водителю:

– Дилл, включи обогрев.

– Да, мессир, – подал голос водитель, который до сих пор казался глухонемой статуей, и впрямь что-то включил, какой-то рычажок на приборной панели.

И по ногам сразу подуло теплом. Фантастика! Мотор у Шельда был как из романа о будущем. Я расслабился, стал глазеть по сторонам – а по сторонам были суровые осенние леса. Мы выехали за город.

И минут через десять прибыли. Я думал: ну да, он же Пёс, ему нужно где-то отдыхать, у него, наверное, вилла… а там – замок.

Вот как в светолентах снимают! Где должны жить древние короли или, на худой конец, важные королевские сановники. Нет, понятно, дом Лунных Снов, скорее всего – ого-го, но чтобы замок прямо, в парке, ряд фонарей бусами тянется вдоль ограды, открыли кованые ворота, фары мотора осветили аллею, а в конце аллеи – оно вот, с башнями, со стрельчатыми окнами, и совсем уж яркие фонари горят у парадного входа.

В общем, электрического света – как на площади Храма.

И видно, что там раньше и крепостная стена была. Фонари освещают шикарные такие руины, заросшие кустами. Сказочное место.

Открывает двери какой-то важный мессир – уж точно не лакей, а какой-нибудь мажордом или камергер… что-то из придворной жизни, в общем. А у нас тоже ведь прислуга, тётя Ириса, которая подметает полы и готовит еду. И я думал, что у нас шикарная жизнь. Богатая. На широкую ногу.

А внутри, за дверью – празднично освещённый холл, экзотические растения, просто деревья цветущие в кадках. И по мраморной, наверное, лестнице спустилась небывалая бледная леди с волосами белыми, как снег, и глаза у неё как бледный лёд, а сама вся в чёрном шелку – как актриса из светоленты про прекрасную любовь или картинка из книги древних легенд.

У меня даже мелькнула мысль: если это правда жена Шельда, то как же он ухитрился влюбиться в маму? Мама невероятно милая, очень, очень милая, но в смысле красоты… ну, не то… если честно.

А Шельд сказал, почти весело:

– Познакомься, Крыса: наследник престола.

Я от этого «Крыса», мило обращённого к дивной леди, изрядно обалдел, если честно. А она только улыбнулась, подходя. Железного самообладания дама.

– Очаровательный мальчик. Даже похож на тебя в юности.

Очень светская. И добрая.

У Шельда – лицо как мраморное, и тёмные глаза вприщур, и вороная чёлка, и стать, как у генерала… а я тощий шкет, и уши торчат, и шевелюра какого-то непонятного колера, не вороная, а воронья. И глаза, скорее, рыжие. Вот нос у меня большой и крючковатый – и у Шельда с заметной горбинкой. Только у него смотрится, как у средневекового полководца, а у меня – будто в подворотне кулаком сломали.

– Добрый вечер, леди, – говорю. Аж в горле пересохло. – Спасибо.

– Леди Лирма, – сказал Шельд. – А твои сёстры наверху. Наблюдают за тобой, необычным и страшным носителем Дара, с безопасного расстояния.

Вроде пошутил. Леди Лирма улыбнулась, во всяком случае. В тот момент я даже думал, что – ну, могло быть и хуже. Не всем дамам нравится, что у их мужа какие-то там… безбожные и скандальные истории… и ещё что болтать будут, и соседи, и приятельницы… В общем, леди вправду очень добрая и очень светская. Могла бы и скандал учинить.

– Он не обедал, – сказал Шельд. – Можно сегодня поужинать пораньше?

Ну вот даже заботятся. Шельд точно решил, что я ему теперь сын, ему вот жаль, когда я мёрзну или сижу голодный… В общем, я думал, что всё вполне ничего. Выживу. Если, конечно, девочки меня не загрызут.

Потому что девочки – мастерицы на такие дела. Куда нашему брату…

– Познакомься с сёстрами, Валиен, – сказала леди Лирма. – Лекса, Рафка, спускайтесь, это нелюбезно.

Я очень надеялся, что девочки маленькие. Тоже не малиновый сироп, но всё-таки с маленькими легче. А они оказались… Лекса – даже старше меня, а Рафка – чуть помладше. Такие же белоснежные, как леди Лирма, и красивые! И улыбаются насмешливо. И все мои надежды как-то выжить уже на этом моменте пошли прахом.

Лекса сказала:

– Привет, счастливчик. Только не ожидай, что начну восхищаться твоими возможностями: я без геометрии ничего не ощущаю, – и хихикнула.

А с кем это вы, леди, сейчас разговаривали и на каком языке?

– Что? – говорю. Как дурак.

– Девочки, – сказала леди Лирма, – покажите Валиену его комнаты. И не стоит так на него наседать, он только что едва не попал в большую беду. Дайте ему отдышаться.

Ага, думаю. Дайте мне отдышаться, пожалуйста.

– Иди с ними, – сказал Шельд. – Успокойся, всё в порядке.