290 890 произведений, 24 000 авторов.

» » Поддельный шотландец. Дилогия (СИ) » Текст книги (страница 1)
Поддельный шотландец. Дилогия (СИ)
  • Текст добавлен: 21 октября 2017, 17:30

Текст книги "Поддельный шотландец. Дилогия (СИ)"


Автор книги: Макс Мин






сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Макс Мин
Поддельный шотландец


Авторское предисловие.

Среди любимых с детства книг есть одна, главный герой которой не перестаёт меня неизменно раздражать вот уже не первое десятилетие. И это очень странно, поскольку он сам по себе вроде бы не так уж плох. Поэтому я решил заменить его на другого, который не лучше, но лично мне гораздо понятнее. А затем перечитать, чтобы понять, отчего именно изначальный герой вызвал такую реакцию?

И да, кто не хочет или не может в классику, до моего вивисекторского вмешательства сие было романом Стивенсона «Похищенный», о приключениях некоего деревенского мальчика преклонных лет, Дэвида Бэлфура. Или, как пишет в аннотации сам многоуважаемый Роберт Луис:" Записки о приключениях Дэвида Бэлфура в 1751 году, о том, что он перетерпел от своего дяди Эбэнизера Бэлфура, присвоившего себе поместье Шос, и от многих других нехороших дядек, попавшихся на его жизненном пути." Да, да, вот такой я человек, даже в аннотации не смог не добавить пару слов отсебятины.

Защитникам оригинала остаётся только радоваться, что я пока не добрался до «Острова сокровищ» или «Чёрной стрелы». Но продолжение данного романа по мотивам «Катрионы» всё-же собираюсь домучить. А все права на любую часть сего текста принадлежат исключительно давно почившему великому шотландскому писателю.

Макс Мин.





Книга первая.
Неправильный Бэлфур.

I.

   Вся эта фигня началась с июньского утра 1751 года, когда мой будущий реципиент в последний раз запер за собою дверь отчего дома. Пока он спускался по дороге, солнце едва освещало вершины холмов, а когда дошел до дома священника, в сирени уже отсвистали свои утренние песни дрозды и предрассветный туман, висевший над долиной, давно уже поднялся и исчез...

   Вот на половине этого пути меня и накрыло. Или мной накрыло? В общем – плевать на формулировки. Я попал. Хотя, что такое "я", кроме последней буквы в одном из алфавитов? Личность? Чушь. Душа? её не существует. Это я ещё в прошлой жизни понял. Чувства, эмоции, даже большинство человеческих убеждений – это всего лишь производные биохимии тела, не более. Вот, например, данный человек злой или раздражительный, от рождения или стал таким. Всё элементарно – это прямое следствие проблем с желудком, гормонами, или даже головой. Тело диктует нам все основные свойства нашей личности, не разум, нет.

   Убрать из уравнения тело – останется голая информация. Личность умрёт. Я был в этом полностью убеждён до самой своей смерти. С этим убеждением и покончил с собой.

   Ну да, я суицидник. Не по убеждению, а так, случайный. Накатило что-то однажды. Я и подумал, почему бы нет? Родители неизвестны, детдомовец бывший. Жены тоже давно нет. Бросила меня, когда из Афгана без ног вернулся. Была собака, но не так давно померла от старости, так что и от обязанностей по уходу за зависимым существом я внезапно освободился. Даже книги, которые я много лет читал запоем, в последнее время поднадоели. А вокруг – на одного нормального человека приходится по полсотни дебилов и сволочей. И да, мне уже за полтинник недавно перевалило, успел пожить. Надоело всё. Захотелось забыться вечным сном. Вот я и выпустил себе мозги из прибережённого на всякий случай ПМ...

   Но блаженное "ничто" и после этого не наступило! Краткий миг тьмы сменился внезапно обрушившимся на мозг валом новой информации. Хохма в том, что это я-информация, обрушился на чей-то мозг. Мозг некоего Дэвида Бэлфура, вымышленного, мать его, персонажа одной из малоизвестных книг Стивенсона. Нет, если бы я попал в широко известного Джона Сильвера из "Острова Сокровищ", да хотя бы в капитана Смолетта или принца Флоризеля – это было бы не так удивительно. Но в тюфяка Дэ Бэ, от которого я плевался даже ещё в детстве, когда, лет в двенадцать, впервые читал данный роман?!! Или это и есть ад для самоубийц? Ладно, хрен с ним. Зато у меня опять ноги вместо надоевших протезов. И память реципиента, со знанием языков (даже латыни, ёпта, вот уж без чего точно невозможно прожить в любом веке). Личности же его самого почти нет – наивные верования и примитивные убеждения оказались ничем перед моим превосходящим жизненным опытом. Как говорят в подобном случае – идеалы пациента не выдержали столкновения с жестокой реальностью.

   Но вернемся опять к нашим баранам. То есть к единственному здесь и сейчас барану – мне. Классические вопросы «кто виноват?» и «что делать?» приходят в голову первыми. Виноватых искать не время, да и дело сделано, мосты сожжены. А вот по второму вопросу... Можно было бы устроить всеобщее нагибание. А что, «мастер спорта майор Чингачгук» есть в наличии. Ведь я когда-то был не последним в округе во владении ножом и в армейском рукопашном бое. Подтянуть физуху, научиться махать принятыми здесь «селёдками» типа шпаг и палашей...

   Но лень. Нет, вот тупо лень что-то кардинально менять. Может позже и подамся в якобиты, или пиратствовать начну, но сейчас продолжу действовать по заданной изначально программе. А пока, в данный текущий момент, надо бы дальше идти, и так задержался, как столб застыв на добрый час прямо посреди дороги.

   Добрейший иссендинский священник, мистер Кемпбелл, ждал меня у садовой калитки. Он спросил, позавтракал ли я, и, услыхав, что мне ничего не нужно, после дружеского рукопожатия ласково взял меня под руку.

   – Ну, Дэви,  – сказал он,  – я провожу тебя до брода, чтобы вывести тебя на дорогу.

   И мы молча двинулись в путь.

   – Жалко тебе покидать Иссендин?  – спросил он немного погодя.

   – Я мог бы вам на это ответить, если бы точно знал, куда я иду и что случится со мной, – сказал я.  – Иссендин – славное местечко, и мне было очень неплохо здесь, но ведь я ничего больше в мире и не видел. Отец мой и мать умерли, и, даже оставшись в Иссендине, я был бы от них так же далеко, как если бы находился в Венгрии. Откровенно говоря, я уходил бы отсюда гораздо охотнее, если бы только точно знал, что на новом месте положение мое улучшится.

   – Да! – сказал мистер Кемпбелл.  – Прекрасно, Дэви. Значит, мне следует открыть тебе твое будущее, насколько это в моей власти. Когда твоя мать умерла, а отец твой – достойный христианин!  – почувствовал приближение смерти, он отдал мне на сохранение письмо, сказав, что оно – твое наследство. «Как только я умру, – говорил он,  – и дом будет приведен в порядок, а лишнее имущество продано (все так и было сделано, Дэви), дайте моему сыну в руки это письмо и отправьте его в замок Шос, что расположен недалеко от Крэмонда. Я сам пришел оттуда,  – говорил он,  – и туда же следует возвратиться моему сыну. Он смелый юноша и хороший ходок, и я не сомневаюсь, что он благополучно доберется до места и сумеет заслужить там всеобщее расположение».

   – В замок Шос, что бы это не значило...  – вяло пробормотал я.

   – Никто не знает этого достоверно,  – сказал мистер Кемпбелл.  – Но у владельцев этой усадьбы то же имя, что и у тебя, Дэви. Бэлфуры из Шоса – старинная, честная, почтенная дворянская семья, пришедшая в упадок только в последнее время. Твой отец тоже получил образование, подобающее его происхождению; никто так успешно не руководил школой, как он, и разговор его не был похож на разговор простого школьного учителя; напротив (ты сам понимаешь), я любил, чтобы он бывал у меня, когда я принимал образованных людей, и даже мои родственники, Кемпбеллы из Кильренета, Кемпбеллы из Денсвайра, Кемпбеллы из Минча и другие, все очень просвещенные люди, находили удовольствие в его обществе. А в довершение всего сказанного вот тебе завещанное письмо, написанное собственной рукой покойного.

   Он дал мне письмо, адресованное следующим образом: «Эбэнезеру Бэлфуру, из Шоса, эсквайру, в Шос-гауз, в собственные руки. Письмо это будет передано ему моим сыном, Дэвидом Бэлфуром». Жаль, сюрприз не получился. Помню как радовался оригинальный Дэви в этот момент.

   – Мистер Кемпбелл,  – сказал я скучающим голосом, – пошли бы вы туда сами, будь вы на моем месте?

   – Разумеется,  – отвечал священник, – и даже не медля. Такой большой мальчик, как ты, дойдет до Крэмонда (что недалеко от Эдинбурга) в два дня. В самом худшем случае, если твои знатные родственники – а я предполагаю, что эти Бэлфуры действительно тебе сродни, – выставят тебя за дверь, ты сможешь через два дня вернуться обратно и постучать в дверь моего дома. Но я надеюсь, что тебя примут хорошо, как предсказывал твой отец, и со временем ты будешь важным лицом. А засим, Дэви, мой мальчик,  – закончил он,  – я считаю своей обязанностью воспользоваться минутой расставания и предостеречь тебя от опасностей, которые ты можешь встретить в мире.

   При этих словах он немного помешкал, размышляя, куда бы поудобнее сесть, потом опустился на большой камень под березой у дороги, с важностью оттопырил верхнюю губу и накрыл носовым платком свою треугольную шляпу, так как солнце теперь светило на нас из-за двух вершин. Затем, подняв указательный палец, он стал предостерегать меня сперва от многочисленных ересей и убеждать не пренебрегать молитвой и чтением библии. Самое смешное, он сам верил во всю эту наивную чушь, о которой вещал. Потом он описал мне знатный дом, куда я направлялся, и дал мне совет, как вести себя с его обитателями.

   – Будь уступчив, Дэви, в несущественном,  – говорил он.  – Помни, что хотя ты и благородного происхождения, но воспитание получил в деревне. Не посрами нас, Дэви, не посрами нас! Будь обходительным в этом большом, многолюдном доме, где так много слуг. Старайся быть осмотрительным, сообразительным и сдержанным не хуже других. Что же касается владельца, помни, что он – лэрд. Скажу тебе только: воздай всякому должное. Приятно подчиняться лэрду; во всяком случае, это должно быть приятно для юноши.

   – Может быть,  – отвечал я, посмеиваясь про себя.  – Обещаю вам, что буду по мере сил стараться всегда и везде следовать вашим советам.

   – Прекрасный ответ,  – сердечно сказал мистер Кемпбелл.  – А теперь обратимся к самой важной материи, если дозволено так играть словами, или же к нематериальному. Вот пакетец, в котором четыре вещи.  – Говоря это, он с большим усилием вытащил пакет из своего бокового кармана.

   – Из этих четырех вещей первая принадлежит тебе по закону: это небольшая сумма, вырученная от продажи книг и домашнего скарба твоего отца, которые я купил, как и объяснял с самого начала, с целью перепродать их с выгодой новому школьному учителю. Остальные три – подарки от миссис Кемпбелл и от меня. И ты доставишь нам большое удовольствие, если примешь их. Первая, круглая, вероятно, больше всего понравится тебе сначала, но, Дэви, мальчик мой, это лишь капля в море: она облегчит тебе только один шаг и исчезнет, как утренний туман. Вторая, плоская, четырехугольная, вся исписанная, будет помогать тебе в жизни, как хороший посох в дороге и как подушка под головой во время болезни. А последняя, кубическая, укажет тебе путь в лучший мир: я буду молиться об этом.

   С этими словами он встал, снял шляпу и некоторое время в трогательных выражениях громко молился за юношу, отправляющегося в мир, потом внезапно обнял меня и крепко поцеловал; затем отстранил от себя и, не выпуская из рук, долго глядел на меня, и лицо его было омрачено глубокою скорбью; наконец, повернулся, крикнул мне: «Прощай!» – и почти бегом пустился обратно по дороге, которою мы только что шли. Другому это показалось бы смешным, но мне и в голову не приходило смеяться. Я следил за ним, пока он не скрылся из виду: он все продолжал торопиться и ни разу не оглянулся назад. Похоже священник был действительно очень привязан к пареньку.

   «Дэви, Дэви,  – думал я,  – был бы ты прежним наивным мальчиком, не знающим канон, сейчас бы наверняка был крайне воодушевлён открывающимися перспективами...»

   Я сел на камень, с которого только что встал старый священник, и открыл пакет, чтобы посмотреть подарки.

   Я догадывался, что то, что мистер Кемпбелл называл кубической вещью, было, конечно, карманной библией. Абсолютно бесполезная штука для прожжённого атеиста. То, что он называл круглой вещью, оказалось монетой в один шиллинг; а третья вещь, которая должна была так замечательно помогать мне, и здоровому и больному, оказалась клочком грубой желтой бумаги, на котором красными чернилами были написаны следующие слова:

   «Как приготовлять ландышевую воду. Возьми херес, сделай настойку на ландышевом цвете и принимай при случае ложку или две. Эта настойка возвращает дар слова тем, у кого отнялся язык; она помогает при подагре, укрепляет сердце и память. Цветы же положи в плотно закупоренную банку и поставь на месяц в муравейник, затем вынь и тогда увидишь в банке выделенную цветами жидкость, которую и храни в пузырьке; она полезна здоровым и больным, как мужчинам, так и женщинам».

   Внизу была приписка рукой священника: "Также её следует втирать при вывихах, а при коликах принимать каждый час по столовой ложке".

   Я посмеялся над этим, но то был чисто нервный смех. Поскорее повесив свой узел на пояс и взяв в руки палку, я перешел брод, поднявшись на холм по другую сторону речки. Наконец добравшись до зеленой дороги, тянущейся среди вереска, кинул последний взгляд на иссендинскую церковь, на деревья вокруг дома священника и на высокие рябины на кладбище, где покоились родители Дэвида.

   Шагая я не переставал думать о том, что не так давно, перечитывая повторно роман Стивенсона, заинтересовался данным периодом шотландской истории. Автор ведь писал об этих событиях так, как будто они произошли относительно недавно и ещё живы их свидетели, хотя на деле жил почти век спустя. Для меня же вообще странно было услышать, что было время когда килт и даже просто клетчатые пледы были запрещены законом. Поэтому, под впечатлением от новых сведений, я слегка погуглил и прочитал пару интересных статей...

   Итак, что я сейчас помню? Как ни обидно, лучше всего события конца этого века и начала следующего. То, что будет только лет через тридцать – пятьдесят. Очень существенно в моём положении знать, что в то время начнут массово сгонять арендаторов с земель и огораживать территории, а власть в стране окончательно перейдёт от дворянства к буржуазии...

   Ладно, что помню из более насущного. Итак, Англия в самом начале этого века решила окончательно подчинить себе Шотландию. Пока Шотландия оставалась независимой, существовала вероятность восстановления там королевской династии Стюартов, что и пугало её противников, вигов. А тут ещё и шотландский парламент принял постановление, что после смерти Анны Стюарт на трон Шотландии должен взойти представитель династии Стюартов, обязательно протестант, и он не должен одновременно занимать английский трон, как было до этого. Английское протестантское правительство поначалу возмутилось, но поскольку Англия в это время находилась в состоянии войны с Францией, было принято решение не портить отношения с северным соседом. Очередной граф Архайл, хорошо зарекомендовавший себя при английском дворе, был направлен в 1706 году в шотландский парламент с целью убедить дворян в необходимости объединения с Англией.

   Представители шотландского парламента согласились обсуждать с англичанами этот вопрос, но они настаивали на принципе федерализма, при котором оставался бы шотландский парламент. В обмен на экономические льготы шотландские представители все же согласились на создание объединенного британского парламента с подавляющим большинством английских представителей и на принятие Ганноверской династии. Все эмблемы и флаги двух стран были объединены.

   Хотя большинство шотландцев было против объединения и дело даже доходило до вооруженного проявления недовольства, оппозиция шотландского парламента проявила малодушие, и большинством голосов союз Англии и Шотландии был одобрен в 1707 году. Шотландия была лишена своей независимости. Якобиты позже говорили о всех шотландцах: "Мы тогда были проданы и куплены".

   Договор об объединении не был популярен среди народа. Скоро стало очевидным, что он не был равноправным. Начались поползновения на шотландскую церковь, принимались законы, в которых Шотландию стали рассматривать как графство Англии. Якобиты возлагали большие надежды на Джеймса Эдварда, которого они считали законным королем. Английский король Георг I (1714-1727) был слаб и непопулярен Если бы Джеймс Эдвард поменял католическую веру на протестантскую, он вполне мог бы стать новым королем Британии.

   В 1708 году Джеймс Эдвард с помощью французского флота попытался высадиться в Шотландии, но безуспешно. В 1715 году уже без поддержки французского короля Джеймс Эдвард с помощью своих сподвижников в Британии призвал кланы к восстанию. Лорд Map возглавил восстание и провозгласил Джеймса Эдварда королем Шотландии Яковом VIII и Англии Яковом III. Поначалу дела у восставших шли хорошо, они заняли большую часть страны. Но Map, захватив Перт, медлил с дальнейшими действиями. А тем временем к правительственным войскам прибывали подкрепления с юга, из Англии 13 ноября две армии – якобиты под руководством лорда Мара и правительственные войска, возглавляемые графом Архайлом, – встретились под Данблэйном. Битва не выявила победителя. Map снова обосновался в Перте, и чем дольше он там находился, тем хуже становилась его ситуация.

   Тем временем из Голландии прибыли подкрепления к англичанам. Численность правительственных войск стала в три раза больше, чем у якобитов. Даже прибытие в Шотландию самого Джеймса Эдварда уже не могло исправить ситуацию. И когда в январе 1716 года Архайл стал наступать на войска якобитов, Джеймс Эдвард и Map тайком отплыли во Францию, оставив горцев на произвол судьбы. Двух захваченных в плен вождей якобитов, которые не успели спастись, казнили, а сотни горцев отправили рабами на плантации в Америку. Многие поместья были конфискованы, и правительство даже попыталось разоружить кланы, что удалось лишь частично. Власти вознамерились искоренить гэльский язык, горцам запрещено было носить оружие. В Хайлэнде были построены дороги для лучшей связи с Англией, и эти районы патрулировались командами так называемой Черной Стражи, набираемой из горских кланов противостоящих Стюартам.

   Отношение шотландцев к союзу с Англией оставалось плохим, подогретое новыми налогами на солод и соль. Сборщики налогов стали врагами номер один, а контрабандисты – народными героями. В середине XVIII века армейские части Британии были заняты в европейских войнах: в Испании, во Франции, в Голландии. Сложилась благоприятная ситуация для нового восстания якобитов, на этот раз под водительством сына Джеймса, принца Чарльза Эдварда (Красавчика Чарли), молодого человека, энергичного, смелого и обаятельного, хотя и выпивоху.

   В августе 1745 года Чарльз Эдвард высадился на западном побережье Шотландии с несколькими сподвижниками, надеясь на военную поддержку Франции, но помощь так и не пришла. Чарльз был уверен в своей высокой миссии – свергнуть ганноверского узурпатора Георга II (1727-1760) и восстановить власть истинных Стюартов. Несмотря на то что только несколько вождей горных кланов предложили свою поддержку в этой безрассудной кампании, пятитысячная шотландская армия под предводительством Красавчика Чарли одержала ряд серьезных побед и в декабре 1745 года дошла до Дерби, всего в 130 милях (200 км) от Лондона, повергнув столицу в настоящую панику.

   Понимая, что его единственный шанс на победу – в решимости и напористости, Чарльз хотел продолжить наступление на Лондон, но военные советники принца, несмотря на протесты Чарльза, проявили малодушие, приняв решение отступить в Хайлэнд и начать новую кампанию весной. Сломленная духом армия якобитов повернула назад в Шотландию. Они дошли до Инвернесса, рядом с которым, в местечке Каллоден, снежным утром 16 апреля 1746 года дважды превосходившая шотландцев в численности, сытая, опытная правительственная армия под предводительством герцога Камберлендского разгромила полуголодных и плохо экипированных горцев. Красавчику принцу удалось бежать, и в течение пяти месяцев Чарли, за голову которого правительство обещало 30 тысяч фунтов стерлингов, скрывался на острове Скай. В конце концов благодаря храброй шотландской девушке по имени Флора МакДональд он, переодевшись женщиной (кого-то он мне напоминает...), добрался до французского фрегата и уплыл во Францию. Он умер... тьфу ты, умрёт, в возрасте лет под семьдесят, в конце восьмидесятых годов текущего восемнадцатого века. Сейчас он здесь у якобитов считается героем, но как по мне, он трусоватый и не слишком умный политик, слишком легко предавший поверивших ему людей. Правительство жестоко покарало верные Стюартам кланы – были сожжены их дома, отобран скот. Многих пленных казнили, сотни были отправлены на плантации в Америку. Владения вождей якобитов были конфискованы.

   Правительство решило окончательно уничтожить клановую систему. В 1746 году был принят закон, по которому шотландцам запрещалось владеть оружием, носить килт, плед или любую одежду с цветом тартана. Даже волынки были запрещены как "инструмент войны". Все это привело к массовой эмиграции и опустошению Хайлэнда (высокогорной части Шотландии)... Эти воспоминания помогли скрасить мне путь до вечера, а после я переночевал в стогу лугового сена.


II.


   Наутро второго дня, достигнув вершины холма, я увидел перед собой всю расположенную на склоне гор страну, до самого моря, а посреди этого склона, на длинном горном кряже, – Эдинбург, дымивший, как калильная печь. На замке развевался флаг, а в заливе плавали или стояли на якорях суда. несмотря на очень далекое расстояние, я смог всё ясно разглядеть. Вполне зачётный пейзаж, чего уж там.

   Затем я миновал дом пастуха, где мне довольно грубо указали, как добраться до Крэмонда. И так, спрашивая то одного, то другого, я шел мимо Колинтона все к западу от столицы, пока не вышел на дорогу, ведущую в Глазго. А на ней я увидел солдат, маршировавших под звуки флейт; впереди на серой лошади ехал старый расфуфыренный генерал с багровым лицом алкоголика, а сзади шла рота гренадеров в шапках, напоминавших папские тиары и белых гетрах на пуговицах. Боже ж ты мой, и вот такие клоуны сейчас считаются солдатами.

   Немного дальше мне объяснили, что я уже в Крэмондском приходе. Тогда я стал осведомляться о замке Шос. Казалось, что мой вопрос всех удивляет. Народ смотрел на меня странно и всячески избегал ответов. Ну да, придурок, живущий там, не пользуется у местных жителей популярностью. Но дорогу-то мне всё равно узнать надо.

   Пропустив какого-то идиота, который ехал по проселочной дороге, стоя на телеге в полный рост, я встретил юркого человечка в смешном белом парике и догадался, что это цирюльник, который совершает свой обход. Он-то и подсказал мне нужное направление.

   День уже близился к закату, когда я встретил полную темноволосую женщину с угрюмым лицом, устало спускавшуюся с холма. Когда я обратился к ней с моим обычным вопросом, она круто повернула назад, проводила меня до вершины, с которой только что спустилась, и показала мне на громадное строение, одиноко стоявшее на лужайке в глубине ближайшей долины. Местность вокруг была очень красива. Невысокие холмы были покрыты лесом и богато орошены, а поля, на мой взгляд, обещали необыкновенный урожай. Но самый дом мне показался какой-то развалиной. К нему не вело дороги; ни из одной трубы не шел дым, а вокруг него не было ничего похожего на сад.

   – Наконец-то!  – воскликнул я, радуясь окончанию долгого пути. Глаза женщины враждебно сверкнули.

   – Это и есть замок Шос!  – закричала она. – Кровь строила его, кровь остановила постройку, кровь разрушит его. Смотри,  – воскликнула она, – я плюю на землю и призываю на него проклятие! Пусть все там погибнут! Если ты увидишь здешнего лэрда, передай ему мои слова, скажи ему, что Дженет Клоустон в тысячу двести девятнадцатый раз призывает проклятие на него и на его дом, на его хлев и конюшню, на его слугу, гостя, хозяина, жену, дочь, ребенка – да будет ужасна их гибель!

   – Да-да, я обязательно передам эти слова старине Эбу. – весело ответил я. – Только боюсь с женой и ребёнком, даже со слугой, у него имеются определённые проблемы.

   Глянув на меня как на сумасшедшего, женщина внезапно подпрыгнула, повернулась и исчезла, резво сбежав с холма вниз. Шустрая дамочка.

   Я присел и стал смотреть на Шос-гауз. Чем больше я смотрел, тем местность мне казалась красивее. Все кругом было покрыто цветущим боярышником. На окрестных лугах тут и там паслись овцы. В небе большими стаями пролетали грачи. Во всем сказывалось богатство почвы и благотворность климата, и только дом совсем не нравился мне. Не знаю, с какого его называют замком – как крепость он не годится даже в подмётки обычному деревенскому трактиру. Унылый, потрёпанный временем и непогодой. Нет, такого наследства мне и даром не надо.

   И я пошел вперед по терявшейся в траве тропинке, которая вела к поместью. Она казалась слишком неприметной, чтобы вести к обитаемому месту, но другой здесь не было. Тропинка привела меня к каменной арке; рядом с ней стоял домик без крыши, а наверху арки виднелись следы герба. Очевидно тут предполагался главный вход, который не был достроен. Вместо ворот из кованого чугуна высились две деревянные решетчатые дверцы, связанные соломенным жгутом; не было ни садовой ограды, ни малейшего признака подъездной дороги. В общем – ворота есть, забора нет. Тропинка, по которой я шел, обогнула арку с правой стороны и, извиваясь, направилась к дому.

   Чем ближе я подходил к нему, тем угрюмее он казался. Это был, должно быть, только один из флигелей недостроенного дома. Во внутренней части его верхний этаж не был подведен под крышу, и в небе вырисовывались нескончаемые уступы и лестницы. Во многих окнах не хватало стекол, и летучие мыши влетали и вылетали туда и обратно, как голуби на голубятне.

   Когда я подошел совсем близко, уже начинало темнеть, и в трех обращённых ко мне нижних окнах, расположенных высоко над землей, очень узких и запертых на засов, замерцал дрожащий отблеск маленького огонька.

   Я осторожно шел вперед, навострив уши, и до меня донеслись звуки передвигаемой посуды и чьего-то сухого сильного кашля. Дядя явно был дома.

   Большая дверь, насколько я мог различить при тусклом вечернем свете, была деревянная, вся утыканная гвоздями, и я поднял руку и громко постучал. Потом стал ждать. В доме воцарилась мертвая тишина. Прошла минута, и ничто не двигалось, кроме летучих мышей, шнырявших над моей головой. Я снова постучал, снова стал слушать... Теперь мои уши так привыкли к тишине, что я слышал, как часы внутри дома отсчитывали секунды, но тот, кто был в доме, хранил мертвое молчание и, должно быть, затаил дыхание. Тогда я постучал ногами. И ещё раз. Едва я вошел в азарт, а двери начали приятно потрескивать, как сверху раздался хриплый кашель. Отскочив от двери и взглянув наверх, я в одном из окон второго этажа увидел человека в высоком ночном колпаке и расширенное к концу дуло мушкетона.

   – Он заряжен,  – произнес сиплый голос.

   – Я принес письмо мистеру Эбэнезеру Бэлфуру из замка Шос,  – сказал я.  – Здесь есть такой?

   – От кого письмо?  – спросил человек с мушкетоном.

   – От его близкого родственника,  – ответил я, начиная слегка раздражаться.

   – Хорошо,  – ответил он,  – можешь положить его на порог и убираться.

   – Нет, так не получится. – сказал я. – Отдам только лично в руки адресату.

   – Что ты сказал?  – резко переспросил голос. Я повторил свои последние слова ещё раз.

   – Кто же ты сам?  – был следующий вопрос после значительной паузы.

   – Я не стыжусь своего имени,  – сказал я.  – Меня зовут Дэвид Бэлфур.

   Я убежден, что при этих словах человек вздрогнул, потому что услышал, как мушкетон брякнул о подоконник. Следующий вопрос был задай после долгого молчания и странно изменившимся голосом:

   – Твой отец умер?

   Я молча смотрел на него. Ответить утвердительно было бы частичной ложью, поскольку отец Дэви – не совсем мой отец. А врать даже в мелочах ниже моего достоинства.

   – Да,  – продолжал человек,  – наверняка он умер, и вот почему ты здесь и ломаешь мои двери.

   Опять пауза, а затем он сказал вызывающе:

   – Что ж, я впущу тебя,  – и исчез из проёма окна.



III.



   Вскоре послышался лязг цепей и отодвигаемых засовов; дверь была осторожно приотворена и немедленно закрыта за мной.

   – Ступай на кухню и ничего по дороге не трогай,  – сказал голос.

   И пока человек, живший в доме, снова укреплял затворы, я ощупью добрался до кухни.

   Ярко разгоревшийся огонь освещал комнату с таким убогим убранством, какого я в этой жизни ещё не видел. С полдюжины мисок и блюд стояло на полках; стол был накрыт для ужина: миска с овсяной кашей, роговая ложка и стакан разбавленного пива. В этой большой пустой комнате со сводчатым потолком ничего больше не было, кроме нескольких закрытых на ключ сундуков, стоявших вдоль стены, пары табуреток и посудного шкафа с висячим замком в углу.

   Закрепив последнюю цепь, человек вернулся ко мне. Он был небольшого роста, морщинист, сутуловат, с узкими плечами и землистым цветом лица; ему могло быть от пятидесяти до семидесяти лет. На нем был фланелевый ночной колпак и такой же халат, надетый сверх истрепанной рубашки и заменявший ему и жилет и кафтан. Он, очевидно, давно не брился. Лет ему, по всей видимости, было не так уж и много, не больше чем мне в прошлой жизни. Даже странно, как в таком возрасте можно так органично выглядеть такой вот старой развалиной.

   – Ты проголодался?  – спросил он неискренне, и взгляд его забегал на уровне моего колена.  – Можешь съесть вот эту кашу.

   Я сказал, что не настолько голоден.

   – О,  – сказал он,  – это отлично. Тогда я доем, а вначале выпью эля: он смягчает мой кашель. Да, кстати – я твой дядя, брат твоего отца.

   В ответ на эти слова я просто молча кивнул.

   Он выпил около полустакана, все время не спуская с меня глаз. Затем быстро протянул руку.

   – Давай письмо,  – сказал он.

   Я молча сунул руку в котомку и отдал ему запечатанный конверт. Затем сел на колченогий табурет и начал рассматривать огонёк свечи, стоявшей на столе. В это время дядя мой, наклонясь к огню, вертел письмо в руках.

   – Знаешь ли ты, что в нем?  – внезапно спросил он.

   – Приблизительно догадываюсь,  – флегматично ответил я. Нет, с этим надо что-то делать, вялость и заторможенность этого тела уже начинают раздражать. Или это побочный результат моего вселения?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю