Текст книги "Заставь меня Не любить. Исповедь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

Глава 16

Стояла и смотрела, как её белый, компактный автомобиль скрылся за воротами, остановившись перед ними на считанные секунды. Сжимала в кулаке телефонный номер и чувствовала, что держусь за ниточку, способную вытащить меня из ада.

Почему-то подсознательно знала, что в своё время эта женщина сыграет важную роль в моей жизни, поможет собрать в совок осколки, заботливо вклеит в общую композицию каждый из них, даже самый острый, мелкий и корявый, подшлифует неровные края, подкрасит, добавит ярких красок.

Не услышала, как сзади подошла Полина, обняла за плечи и прижала к себе.

– Рада, что Наталья смогла вытащить тебя из дома. Холодно, конечно, но какой вкусный воздух. Не надышаться.

– Погуляю немного, тёть Поль, – грустно улыбнулась ей. – Неизвестно, когда ещё удастся выбраться из заточения.

Полина только вдохнула, покачала головой и вернулась в дом, оставляя меня в одиночестве среди белоснежного простора. Набрала полные лёгкие морозного воздуха, соглашаясь с Полей, что действительно вкусно. Решила не стоять перед парадным входом на обзоре. Свернула на узкую тропинку, протоптанную обслугой, зашла за угол особняка и по памяти направилась в сторону беседки, укрытой от постороннего взгляда пушистыми соснами.

Резные доски трещали от продирающего до нутра холода, усиливая чувство панического одиночества. Вроде, Наталья уехала только что, но мне её уже не хватало. Снова одна в мире, не принадлежащем мне. Где я всегда буду чужой. Где моё место у ног таких, как Немцов. Тошно… В какой момент я свернула не туда? Когда меня затянуло в болото?

Не знаю, сколько простояла, прижавшись к резному столбу. Мысли неспешно плыли в каком-то тумане, цепляясь за воспоминания и сразу отпуская их. В этой беседке когда-то я пряталась от противных Казанцевых и плакала после их злых насмешек. Больше не спрячешься. От себя не убежишь. Ту порядочную грань, где я оставалась приличным человеком, Немцов с лёгкостью переступил.

Застыла в каком-то анабиозе, не чувствуя, как промерзаю до костей. Очнулась от мелкой дроби зубов, звонко щёлкающих в снежной тишине. Не ощущая холода, попыталась подцепить снег, но негнущиеся пальцы не справились с поставленной задачей, сигнализируя, что пора возвращаться в тепло.

Только в доме поняла, насколько заледенела в зимнем царстве хрусталя и снежинок. В руки впились тысячи иголок, щёки нещадно запылали огнём, ноги болезненно заныли, словно их всунули в кипяток. Сняла пальто, ботинки, быстро проскользнула к себе, стараясь нигде не задерживаться.

В комнате пахло свежестью, чистотой и цветочным кондиционером для белья. Чашка горячего чая и вазочка с вареньем пришлись как нельзя кстати. С удовольствием выпила, отогреваясь изнутри и благодаря Полю за ненавязчивую заботу.

Обжигающий душ дополнил благотворное влияние чая, а пижама, ставшая моим спасением от кошмарных снов, нежно окутала мягким теплом. Опустошение накрыло с новой силой, утягивая в безнадёжную пустоту. Не стала сопротивляться, цепляться за реальность, позволила себе в ней утонуть.

Несколько дней проплавала в этой пустоте, выныривая только для принятия еды и короткой прогулки до беседки. В ней взахлёб дышала свободой, содрогаясь от мысли, что вернётся Игнат и сломает хрупкие крылья.

Он пришёл в первый день весны, посчитав, что дал достаточно времени для восстановления. Куклу починили, дали почувствовать себя человеком, и её снова можно ломать. Неосознанно сжалась, прощаясь с краткосрочным спокойствием и нормальной жизнью. Тут же, как наяву, почувствовала давящую тяжесть ошейника, леденящий холод, сковывающий обнажённое тело, выжигающий нутро стыд и полную беспомощность.

Игнат не произнёс ни слова. Надавил на плечо, заставляя встать на колени, не спеша расстегнул ремень и ширинку, достал своё добро и ткнул им в губы, брезгливо наблюдая за действием. Послушно открыла рот, опуская ресницы и уходя в себя. Отрешённо принимала член, ритмично долбящийся в горло, стараясь представить себя далеко. Настолько отстранилась от реальности, что не сразу заметила окончание процесса.

Очнулась от вязкой спермы, наполняющей рот и стекающей в раздражённую гортань. Немцов так же молча упаковался, поправил рубашку и штаны, и вышел, не обернувшись, тихо прикрыв за собой дверь.

Долго сидела на полу, приходя в себя от внезапного визита. Странное поведение Игната ввело в замешательство и породило неуверенность и неопределённость. Одни вопросы, заданные в пустоту. Что это? Очередная пытка с его стороны? Как мне теперь себя вести? Чего ожидать от хозяина?

Поймала себя на чувстве какой-то щенячьей радости. Странно, глупо, ненормально, но я была рада его видеть. Несмотря на всё, что он со мной сделал, моё сердце всё ещё скучало и скулило от остатков любви. Стала противна сама себе за внутреннюю слабость. Немцов урод, скотина, самодур, которого нужно ненавидеть, а я вот-вот растекусь лужицей у его ног. Дура! Больная извращенка с наклонностями мазохистки!

Осознание болезни, неизлечимой, неоперабельной, подкосило не меньше, чем отъезд Натальи. Без сил упала на кровать, пытаясь смириться с диагнозом. Тяжело, болезненно, бесперспективно. За весь день так и не смогла подняться. Поля, тяжело вдохнув, унесла нетронутый завтрак, потом обед, вечером уговаривала поужинать, но я выпила только чай, пребывая в состояние потерянности.

Ночевать Игнат не пришёл. Не вернулся домой и на следующий день... и на следующий… Кое-как дожила до конца недели, доведя себя до невменяемого состояния. Немцов вернулся в воскресенье, стремительно открыл дверь, громко захлопывая её за собой. От меня не скрылось его нервное состояние, фонящая злость и желание крушить всё на своём пути.

Приготовилась к худшему, но он одним взглядом приказал опуститься перед ним. Молчаливый минет, торопливая поправка одежды, хлопок двери и застывшая тишина. Такова стала моя жизнь. Визит хозяина утром, вечерний или ночной подход, а дальше я была предоставлена самой себе. Вполне сносное существование. Можно сказать, что даже очень ничего.

Глава 17

Впервые Игнат заговорил недели через три, зайдя утром в комнату и, вместо сексуальных утех, потребовал спуститься в столовую. Оторопела в мгновение, не понимая в чём идти – в ночной сорочке, голышом и на четвереньках, или одеть что-нибудь нормальное из предоставленного гардероба.

– Чего застыла? – прогремел подзабытый голос, выдёргивая из заторможенности. – Оденься и приведи себя в порядок. У тебя пятнадцать минут. Жду внизу.

С такой скоростью я ещё не собиралась никогда. Умудрилась быстро принять душ, закрутить волосы в пучок, натянуть чулки и платье, сунуть ноги в лодочки без каблуков. По ступеням практически скатывалась, держась за перила, чтобы не упасть и не переломать все кости. У стола затормозила, нерешительно топчась возле Немцова. На стул или на пол? Сегодня я собака или человек? Бред. Но именно эти глупые вопросы атаковали голову.

– Сядь и ешь, – шумно выдохнул Немцов, с хрустом сжав вилку в кулаке. – Завтракаешь и ужинаешь ты теперь здесь. Без опозданий и без недовольной мины. Поддерживать беседу не стоит, как и показывать характер. Меня не волнует твоё настроение, как и твои желания.

Кивнула, тихонько отодвигая стул и присаживаясь на его край. Почему-то, в обществе Игната кусок не лез в горло, но я аккуратно цепляла вилкой омлет и тщательно пережёвывала, стараясь не показывать смятение и не становиться раздражителем для него.

Сейчас меня вполне устраивала замкнутая жизнь, если опустить минетную обязанность, поэтому боялась обострить ситуацию неправильным поведением, разозлить хозяина и вернуться к унижениям с его стороны. Ели почти что в тишине, не считая звон приборов о тарелки. Казалось, весь дом притих, замер в предвкушение спектакля. Даже Поля старалась не шоркать обовью, передвигаясь бесшумно и сервирую стол.

Игнат с невозмутимым лицом проглотил яичницу с помидорами, несколько тостов с авокадо и творожным сыром, пару блинчиков с персиковым вареньем, стакан сока, чашку кофе. Пылесосил только так, будто не ел неделю. В меня же с трудом поместился омлет, да и тот пришлось проталкивать с усилием.

Отзавтракав, хозяин встал, крикнул Поле, чтобы ужин подавала вовремя, и ушёл, не глянув на меня. Через пять минут послышался рокот мотора, подъехавшего автомобиля, шелест шин о брусчатку, покрытую утренней влажностью, и всё это растворилось в тишине, подсвеченной яркими, солнечными лучами.

Странно, но утреннюю порцию удовлетворения Немцов променял на совместное застолье. То ли нашёл куда приткнуться, то ли натёр прибор накануне длительным трением.

– Может всё теперь образуется? – с толикой радости произнесла Полина, убирая тарелки и не скрывая доброй улыбки. – Он успокоится и отпустит тебя.

– Сомневаюсь, – качнула головой, не допуская самой мысли о полной свободе. – Игнат обязательно что-нибудь придумает, чтобы взять всё сполна, а потом выбросит поломанную в канаву.

Вернулась в спальню, обдумывая произошедшее или не случившееся. Вроде, радоваться надо, но меня преследовало стойкое чувство незаконченности нашего общения. До какого-то невменяемого зуда захотелось позвонить папе или Наталье, выговориться, услышать слова успокоения, но я в очередной раз передавила себе глотку, чтобы не рвануть и не совершить непоправимую глупость. Всё потом, через девять месяцев. Скорее бы они прошли.

Ужинала я одна. Игнат почему-то не пришёл, хоть и обещал вернуться вовремя. Размазав по тарелке овощи и раскрошив рыбу, поняла, что аппетита совсем нет. Какой-то невроз не давал сконцентрироваться на еде. Не просто так Немцов ведёт себя как паинька. Кружит, как лев вокруг жертвы, играется, ждёт пока расслаблюсь, чтобы ударить побольнее.

Измучившись и не дождавшись хозяина, легла спать, только сон совсем не шёл. Прислушивалась к каждому звуку, вертелась в кровати, то откидывала одеяло, мучаясь от жара, то накрывалась, начиная мёрзнуть на нервной почве. В какой-то момент провалилась в серь, но сразу подорвалась, услышав щелчок замка.

Чёрный контур, подсвеченный со спины тусклым светильником из коридора, качался в проёме, держась за косяк. Игнат еле держался на ногах, невменяемо всматриваясь в комнату. Даже в потёмках могла рассмотреть, как его глаза светились зашкаливающей злостью.

– Сука, – прохрипел и направился в мою сторону. – Чем же ты меня так тянешь.

Подошёл вплотную, навис, содрал одеяло, шаря ненормальным взглядом по ногам, бёдрам, груди, скрытой сорочкой. Не уверена, что он видел меня, что слышал, как я, практически, перестала дышать. Игнат просто смотрел, издавая непонятные звуки, перемешанные с рычанием и матом.

С каждой секундой, стекающей мелким песком, напрягалась всё больше, судорожно сжимая в кулаках простынь. Последний раз, когда Немцов был в нетрезвом состояние, я испытала жуткую боль. Сейчас он был во много раз пьянее, и чем это закончится для меня оставалось неизвестно.

– Сними, – ткнул в сорочку Игнат, болезненно вдавливая пальцем в грудь.

Послушалась, потянула её вверх, елозя и извиваясь по матрасу. Руки тряслись, пальцы не слушались, коряво цепляясь за подол. Стащила рывком, слыша треск наэлектризованных волос и чувствуя, как тяжелеет вокруг воздух. Казалось, он давит на грудь, переползает на живот, намертво впечатывая в кровать. Судорожно глотнула вязкий кислород, попыталась наполнить лёгкие, скукожившиеся от безрассудного страха.

Дёрнулась, когда Немцов скинул пиджак и стал расстёгивать рубашку, выдирая с корнем пуговицу за пуговицей. Та же участь постигла брюки, трусы и носки.

– Сука, – в очередной раз рыкнул Игнат, заваливаясь рядом и стискиваю ручищей грудь. – Как же я тебя…

… и захрапел, уткнувшись лицом в волосы, притягивая к себе.

Глава 18

Кажется, я так и не сомкнула глаз. Жарко, тесно, неудобно. Хозяин завладел своей игрушкой, пригвоздив к матрасу рукой и ногой. От горячего дыхания покрылись испариной волосы и шея, а от амбре щипало в носу. Стоило мне попытаться отвернуться и отползти, как хватка усиливалась, и к храпу добавлялся нечитабельный бубнёж. Единственное, что можно было различить, так только слово «сука», на котором давящая нагрузка на мои суставы увеличивалась.

Уже утром, когда серость рассвета расползлась по спальне, провалилась в вымученный сон. Странно, но расслабившись, позволив отпустить раздражение и злость, я даже почувствовала себя комфортно в таком тесном контакте.

Никогда не спала с мужчиной в одной кровати. Все мои отношения носили оздоровительный характер. Встретились, сходили куда-нибудь, на пару часов сняли номер или заехали в квартиру партнёра, а после домой, чтобы папа не волновался. Да и не ощущала я единения с бывшими парнями, как не старалась придумать его себе.

Их всех затмевал Игнат. Тот, из прошлого… возможно, приукрашенный и придуманный мной. Я каждого сравнивала с ним, возведя ореол святости над жестоким ублюдком. Знала бы, что из себя представляет Немцов, искала бы полную противоположность ему и добровольно пила приворотное зелье вёдрами, лишь бы привязать себя к другому.

Не получилось. Злая судьба на что-то обиделась и толкнула в самый эпицентр влияния этого монстра. Не раз задавала себе вопрос – что у Игната в голове? Как можно издеваться над человеком и спокойно спать ночью. То, что его не мучает совесть, смогла убедиться лично. Не храпят так сыто те, кого беспокоят муки несправедливости.

Проснулась, когда сквозь неплотно задёрнутые занавески пучками проникли солнечные лучи, протыкая яркими стрелами полумрак комнаты. От Немцова остался только след на подушке и последки угарного амбре, впитавшегося, кажется, и в бельё, и в мои волосы.

Удивилась тому, что хозяин не стащил меня на пол и не потребовал горловой минет. Пожалел? Позаботился о моём отдыхе? Вот не верю. Скорее всего беспокоили последствия возлияния, да так сильно, что совсем не хватило сил поиздеваться надо мной.

Ещё больше удивил завтрак на столе и записка, оставленная Игнатом. Не решилась сразу брать листок, боясь нарушить равновесие приятного утра. Сначала приняла душ, смывая с себя запах мужчины, потом не спеша позавтракала, переоделась в домашнее платье и осторожно взяла сложенный листок.

«В два часа Гасан отвезёт тебя к гинекологу. Сделаешь новый противозачаточный укол». – гласило короткое послание, удивившее меня.

Зачем колоть себя гормонами, если всё, что нужно Немцову от меня, это только чтобы я заглатывала по самые яйца. Наверное, он не в курсе, что таким способом трудно забеременеть, сколько бы раз не спускал мужчина семенную жидкость.

Отвесила себе оплеуху в уме. Почти искусствовед, который вряд ли теперь закончит образование, дочь из интеллигентной семьи, не позволяющей себе общаться вульгарно и с матом, не испорченная деньгами и молодёжной искушённостью девушка, а так спокойно рассуждала о минетах, яйцах и сперме. Стало страшно. Что же будет со мной к концу срока. Это, как сиделец, ушедший на зону культурным человеком, а вернувшийся с татуированным жаргоном.

Посмотрела на часы и немного поностальгировала по телефону. В нём заключалась половина моей жизни, как и у большинства современных людей, и его безумно не хватало. Интернет, соцсеть, каталоги с товарами, родной голос отца. Глянула на скомканную записку и пошла собираться.

Платье сменила на джинсы, единственные в моём гардеробе, поверх спортивного топа одела объёмный свитер, спускающийся с одного плеча, на ноги нацепила кроссовки, отказавшись от туфель на каблуке. Пара взмахов туши по ресницам, брезгливый взгляд на коротко обрезанные и не накрашенные ногти, небрежная гулька на голове.

Непроизвольно глубоко вдохнула. Совсем перестала за собой следить. Эпиляцию в салоне сменил бритвенный станок, масла для волос – обычный шампунь два в одном, скраб для кожи изображала мочалка и массирующее давление на кожу. Дорогие крема, духи, гели и пенки остались в прошлой жизни, донося изредка фантомный аромат воспоминаний.

Гасан ждал в автомобиле перед входом. Не вышел, не открыл дверь, не поздоровался в элементарной вежливости. Наоборот, как только вышла на крыльцо, так он демонстративно газанул, поторапливая и выказывая пренебрежение.

Стоило сесть на заднее сидение, и сразу почувствовала надменный взгляд, пропитанный нотками брезгливости. Так, наверное, смотрят на блядь, надевая сразу три презерватива. Вроде хочется, но противно. Сама смутилась от проведённой параллели. Хотя, чем я оказалась лучше. Та же женщина пониженной социальной ответственности, ползающая по дому голышом, висящая в неглиже на новогодней вечеринке и отсасывающая по требованию при зрителях.

Горький ком подкатил к горлу, пригнав жуткие воспоминания, погружающие в депрессию. Тогда из неё вытащила Наталья. Теперь вытягивать не кому.

До больницы доехали в тишине. Этот горец не соизволил включить даже музыку. Напряжение заполнило весь салон, давя на виски и грудную клетку. Постоянный, прожигающий взгляд впивался в кожу, усугубляя и так не самое радужное настроение. Сборище уродов, что хозяин, что его подчинённый!

Как только машина остановилась у клиники, сразу выскочила, громко хлопнув дверью. Хотелось показать этим несдержанным жестом всё, что я думаю о сопровождение. Он никто, просто служащий Немцова, и смотреть на меня так уничижительно не имеет право.

В кабинете Ларисы Юрьевны провела где-то полчаса. Несколько вопросов о самочувствие, три пробирки крови, взятые медсестрой, обязательный осмотр на кресле, болезненный укол в бедро. Гасана застала у стойки ресепа, воркующим и улыбающимся с молоденькой девушкой, вывалившей от счастья всё добро на стойку.

По телу прошла новая волна раздражения. Вот что я ему сделала? Ведь может же быть нормальным. Умеет улыбаться, спокойно говорить, смотреть без ненависти и превосходства. Передо мной не надо стелиться, приклоняться, лебезить. Мне всего лишь нужна капля уважения. Я не хочу ощущать себя грязью, стыдливо валяющейся под ногами.

Чувствовала, как снова вязну в болоте воспоминаний, страха и безнадёжности. То, над чем так долго работала, собирая себя по крупинкам, обволакивало удушливой серостью. Всего лишь визит ко врачу, умудрившийся сорвать пластырь с затянувшейся раны.

В дом влетела бегом, мечтая закрыться в комнате, залезть под одеяло и порыдать. В гостиной столкнулась с Полиной, убирающей вазу с поникшими цветами.

– Ужинаем сегодня одни, – улыбнулась она, ставя на стол букет и протягивая руки для объятий. – Игнат улетел на неделю в Италию. Зачастил он чего-то туда. Никогда столько не ездил.

– Я пойду, тёть Поль, – коротко прижалась к ней и сразу отстранилась. – Неважно чувствую себя после укола. Если засну, не будите к ужину.

Полина вдохнула, с жалостью посмотрела и кивнула, отпуская. До спальни не смогла донести слёзы. Уже на лестнице они вырвались с жалобным всхлипом. Во всём виноват Немцов. И в том, что вырвал меня из нормальной жизни, и в том, что безвозвратно испортил репутацию, и в том, что растоптал уважение к самой себе, что разбил розовые очки, показав, насколько много гнили влезает в людей. Успокоившаяся ненависть взбунтовалась, заполоняя собой всю меня. Чтоб ты переломал себе обе ноги в этой Италии. Чтоб провалился в самое днище ада.

Глава 19

Знаете, у меня, наверное, случился передоз одиночества. То ли депрессия свернула не туда, то ли сердце чахло от тоски. Помнила, как ненавидела Немцова, как проклинала его, скрючившись в углу комнаты. Гадко, только я оказалась как та дворовая собака, которую избил хозяин, но она всё равно скучает и преданно жмётся к ногам, трусливо мотая хвостом.

Готова была продать душу, лишь бы не чувствовать отголоски первой любви. У неё не было прошлого, нет настоящего и не может быть будущего. Не построить что-то светлое и доброе на унижениях, обиде и ненависти. Пока отсутствовал Игнат, взращивала в себе неприязнь, лелеяла разочарование, подпитывала чувство гордости, выискивая жалкие крупинки в себе.

Все мои старания оказались перечёркнуты возвращением хозяина. Почему-то подумала про стокгольмский синдром, поняв, что ноги сами почти подогнулись, чтобы встать на колени. Месяц-два, и я начну перед ним ползать, выгибая спину, вываливая язык и отклячивая задницу. Тьфу. Что же изоляция делает со мной?

Немцов оригинальностью не отличился. Вошёл, указал взглядом на пол, расстегнул штаны и долго проверял устойчивость глотки к трению. Чем-то он был озадачен, бестолково пялился в никуда и машинально двигал бёдрами. Если раньше в нём бурлила злость, то сейчас я обсасывала безэмоциональное тело.

Так и не добравшись до финала, Игнат раздражённо оттолкнул меня, упаковался, сосредоточившись на пряжке, и вышел, обронив лишь одно слово – «ужин». Разгадка происходящего с ним раскрылась за поеданием бифштекса.

– Через неделю я женюсь, – прервал скрип ножей по тарелкам Немцов. – Утром моя невеста приедет сюда, и она вряд ли обрадуется соседству с блядью. Поэтому за ночь переедешь в крыло для прислуги. Полина выдаст тебе форму и определит на уборку второго этажа, включая хозяйскую спальню.

Опустила глаза, медленно пережёвывая ставшее резиновым мясо. Что я чувствовала в данный момент? Боль. Удушающую, впивающуюся в сердце, разрывающую грудь. Мне бы радоваться, что теперь он не посмеет издеваться надо мной, но уборка спальни счастливых молодожёнов для меня была убийственнее прошлых унижений. Видеть мужчину воркующим с другой, обнимающим и целующим чужую…

– Сразу хочу предупредить, – заметил моё замешательство. – Твоё положение в этом доме не изменилось. Ты рабыня, отрабатывающая охрененный долг. Попробуешь косо посмотреть на Лору, расстроить её своим поведением, и наказание будет страшнее, чем предыдущее. Поняла?

Поспешила кивнуть головой, откладывая столовые приборы и беря онемевшими пальцами стакан с соком. Мне бы добавить туда коньяка, но последнее время дозы успокоительного не требовалось. Дождалась, пока Немцов доест и уйдёт в кабинет, поднялась, чтобы собрать вещи. Правда, мне они больше не нужны, разве только пижама.

– Это ж хорошо, девочка моя, – подошла сзади Полина. – Работать горничной не так зазорно. По крайней мере, он перестанет таскать тебя на поводке. Не думаю, что новая хозяйка позволит так развлекаться своему мужу.

Навесила натянутую улыбку, погладив Полю по руке. Всё она понимала. Всегда знала, что я влюблена в Игната. Уверена, что Полина чувствовала моё смятение. Поэтому и поспешила найти плюсы в сложившейся ситуации, решила направить по нужному пути.

Не знаю, откуда взяла силы сдержать поток слёз. Мелкими глотками вдыхала воздух, ощущая, как огненный шар набирает тягу и раздувается в груди. Кислорода лихорадочно не хватало, как и стойкости удержаться на ногах. Казалось, стоит шевельнуться, и меня затянет очень глубоко, в самое пекло.

Отстранилась от женщины и неровной походкой пошла в сторону выхода. Вырваться из тесноты стен, наполнить лёгкие свежестью вечера, позволить ветру высушить влагу, готовую вот-вот пролиться из глаз. В чём была выскочила на улицу, не замечая, как апрельский холод пробирается сквозь одежду. Бежала в беседку, ставшую центром спокойствия для меня. Дождь смешивался с солью на лице, ледяные потоки полосовали кожу, но я не чувствовала ничего. Только боль, расползающаяся ядом по венам. Немцову удалось доломать меня. Не прилагая усилий. Вот так, простой фразой, перечёркивающей жизнь.

В голове пульсировало только одно – «она вряд ли обрадуется соседству с блядью». Заскулила в темноту, переходя на протяжный вой. Ветер подхватил его, унося в тяжёлое небо, нависшее жирными тучами над землёй.

– Она будет счастлива замужем за ублюдком, сделавшим меня блядью! – крикнула вдогонку дотошному вою.

Показалось, что с выходом эмоций что-то лопнуло в груди. Ощущение, будто натянутая до предела нить с треском разорвалась, погружая в тёмную пустоту. Плыла в ней бестелесной оболочкой, расслабившись и закрыв глаза. Холодно, тепло, больно, приятно, плохо, хорошо – стало неважно.

Пустота обволакивала, успокаивала, убаюкивала, всё дальше унося от реальности. Резкий рывок дёрнул из колыбели безмятежности, за ним последовал хлёсткий удар по щеке.

– Дура! – зло прорычал еле знакомый голос, продолжая меня трясти. – Ты бы ещё сбросилась с крыши, идиотка! Нашла из-за кого убиваться. Он об тебя ноги вытирает, с грязью смешивает, а ты, тряпка, слёзы льёшь. Давай, – пощёчина обожгла лицо. – Приходи в чувства.

С трудом открыла глаза, натыкаясь на перекошенное от злости лицо Гасана. Он склонился надо мной, испепеляя почерневшим взглядом. Оскалился, читая разбегающиеся эмоции. Что он увидел во мне, раз сразу развеселился.

– Поднимайся, девочка, и прекращай дурить, – стянул с себя куртку и укутал меня, подтягивая за руку и поддерживая за талию. – Запомни, хуже может быть только смерть. Всё остальное не имеет значения.

Гасан проводил меня до дома, не выпуская из захвата, сдал ошарашенной Полине, приказав напоить чаем. Сам воспользовался хозяйским баром, до половины наполнил пузатый стакан коньяком и заставил всё выпить до капли, вцепившись в шею и не позволяя отстраниться. Залив в меня согревающую жидкость, хмыкнул в кулак и, не прощаясь, вышел, оставив нас медленно приходить в себя.