Текст книги "Заставь меня Не любить. Исповедь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

Глава 4

На кресло полетела блузка, сверху упала юбка и неловко снятые колготы. Подумала, что нужно было надеть чулки, чтобы избавиться от них красиво, выгнуть спину, оттопырить упругую попу, обтянутую чёрным кружевом.

Выпрямилась, не поднимая глаза, рассматривающие ворсинки пушистого ковра. Чувствовала, как горят багрянцем щёки, как потеют ладони и, почему-то, немеют от холода ноги. Странное состояние – жар, смешанный с ознобом.

– Всё снимай, – резанул в тишине Игнат, бросая на мою одежду свой пиджак и рубашку.

Судорожно вдохнула, сглотнула порцию противно сгустившегося кислорода, закрыла глаза, прячась от тяжёлого взгляда в темноту. Завела за спину руки, дёрнула крючки и быстро стянула с плеч лямки, кажется, покрываясь краской с головы до ног. Мне, конечно, приходилось раздеваться перед мужчиной, но там процесс проходил естественно, обоюдно и с вполне понятной целью.

– На колени, – тем же резким тоном приказал Немцов, стоило мне стянуть с бёдер трусики.

Не выходя из темноты, медленно осела на колени, подалась немного корпусом вперёд, стыдливо прикрываясь волосами. Не любила делать минет. Слишком чувствительно реагировала на попытки пролезть поглубже, выворачиваясь от рвотного рефлекса. Сразу отвесила себе внутренне пинок, напоминая почему я здесь. Если надо, то, наверное, научусь делать горловой.

От ожидания зачастил пульс, кровь хлынула к лицу, давя на уши и болезненно врезаясь в виски́. Сквозь шумное дыхание и монотонный гул в ушах, услышала шелест пакета, мелодичный, металлический звон, ощутила вибрацию в воздухе. По коленке мазнула ткань, на затылок легла тёплая рука, в волосы зарылись пальцы. Ждала толчка головки в губы, неосознанно стиснула зубы.

Готовилась к чему угодно – к грубому внедрению в рот, к лёгкому шлепку по щеке, даже напряглась, ожидая удара плетью по спине, но не готова была к тому, что на шее туго сомкнётся ошейник, а по плечам полоснёт холодная цепь.

Дёрнулась, резко распахивая глаза и встречаясь с издевательским, надменным взглядом. Медленно подняла руку, коснулась шершавой кожи с металлическими клёпками на ней, издала непонятный звук, сглатывая подступивший комок горечи. Никакого питомца нет. Вернее есть… Немцов завёл себе зверушку.

– Это твой парадно-выходной костюм. Специально заказал для тебя в пет-шопе – оскалился Игнат, дёргая за цепь и подтягивая к себе. Заклёпки болезненно впились в шею, и я невольно потянулась вперёд, в попытке уменьшить давление. – Передвигаться будешь на четвереньках, есть и спать на полу. За нарушение приказа последует наказание, которое тебе очень не понравится.

Он говорил, и с каждым словом накатывала тошнота. Не смогла сдержать слёз, жалящих солью щёки и капающих на грудь. Стыд накрыл с головой, унижение чернотой просочилось в сердце, разрушая защитную оболочку.

– Будешь держать всё время в комнате? – прошептала, пытаясь смириться с новым положением.

Лучше бы тяжёлая работа, скудное питание и кандалы, чем так… голышом, с ошейником и с цепью в его руке. Всхлипнула, представив, как выгляжу со стороны. Господи, не дай бог кто-нибудь войдёт в спальню.

– Нет, – присел на корточки, равняясь со мной глазами. – Когда я дома, будешь везде следовать за мной, как послушная сука за хозяином.

– Голой? На поводке? Ты же шутишь, Игнат? Дом полон прислуги, наверняка, наведываются гости. Как я буду ползать перед ними без одежды и на четвереньках?

– Твоя задача служить и выполнять любые мои приказы, – процедил сквозь зубы, наматывая звенья на кулак и притягивая меня к себе. Злость ощутимо полоснула по лицу, царапая острой ненавистью. – Повторю тебе последний раз, Ира. Я не занимаюсь благотворительностью и прощать твоему папаше такой долг не собираюсь. Или ты расплачиваешься за него своей душой и телом, которые я за такую сумму пропущу через мясорубку, или Светлов пойдёт по этапу за финансовые махинации. Поверь, минимум пять лет я ему обеспечу. А теперь задай себе вопрос. Вернётся ли он к тебе?

Каждое его слово пробивало бронь, старательно наращенную годами. На что я готова ради отца? Наверное, на всё. Как когда-то он, заменивший маму, делавший возможное и невозможное ради моего счастливого детства и комфорта. Но чего мне будет эта жертва стоить? Унижения, позор, издевательства, порицание общества, невозможность жить после всего в этом городе, или вообще в стране. Вряд ли я когда-нибудь смогу выйти замуж, родить детей.

Дай бог, если смогу себя по кусочкам, излечить растерзанную душу, собрать растоптанную гордость, вернуть вкус свободы. Хотя… Вряд ли… Игнат весь фонит ненавистью и злостью. Он не оставит от меня живого места. Пустая оболочка, не видящая смысла жить.

Ад... Человек, которого я любила, кажется, десять лет, решил устроить мне ад. Где-то, скорее всего в другой жизни, я сильно провинилась, раз сейчас меня забросило в это пекло. И кто бы мне сказал ещё вчера, что моим мучителем, моим ангелом возмездия станет Немцов, тот мальчишка, что давным-давно выискивал подорожник в саду и прикладывал его к моей разбитой коленке.

– Вижу, ты призадумалась, нахер тебе это надо… Твой ответ, Ирина?

– Я расплачусь за долг отца, – казалось, мои губы онемели и отказывались двигаться, а вместо внятной фразы из горла просочился сиплый шёпот. Не расслышала сама себя, но Игнат всё понял.

– Хорошо, – прищурил глаза, всматриваясь в лицо, обескровленное осознанием. – Следующим этапом при неповиновении последует жестокое наказание. Не вынуждай меня делать тебе больно и ломать больше, чем собираюсь. Во мне нет ни капли жалости. Перед тобой дьявол, упивающийся твоими страданиями.

В каком-то тумане кивнула головой, закусывая губу и проглатывая скопившуюся, вязкую слюну. Слёзы ручьями стекали по подбородку, остро капали на грудь, змеями вились по животу, выжиная на теле невидимое клеймо, означающее только одно – моё падение, мою маленькую смерть. Пощады не будет. В этом доме я пройду все круги ада, если выживу за предначертанный год.

– Что ж, – поднялся и дёрнул цепь, вынуждая встать на четвереньки и подползти к ноге. – Пойдём ужинать, сучка. Пора отрабатывать долг.

Глава 5

Тонкие швы ламината расползались мутными нитями, в колени нещадно впивался мелкий песок, ладони царапались о металлическую окантовку ступеней. Я ползла, скорее всего по инерции, подтягиваясь за поводком, дёргающим вперёд. Кажется, из-за отсутствия зрения в отёкших от слёз глазах, болезненно обострился слух, ловя каждый шорох, далёкие голоса, ненавистное бряканье цепи, звон посуды и столовых приборов, одуряющий стук моего сердца.

Пульсирующее давление грозило разнести голову, и я мечтала провалиться в обморок, отключиться от кровоизлияния в мозг, переломать себе конечности, лишь бы как-то притормозить грядущий позор. Видно, мои стенания были услышаны. Рука неловко соскользнула с лестничного пролёта, ноги подломились, стремясь по наклонной вниз, бок полоснуло острым краем мраморной облицовки.

Почему-то совсем не испугалась падения. Наоборот, понадеялась, что оно станет фатальным. Сверху раздался отборный мат, резкий рывок сдавил шею, перекрыл дыхание, удерживая голову на весу и тормозя набирающее скорость сползание.

– Дура, блять… – ещё один рывок, выкручивающий позвонки и лишающий возможности шевелиться, пинок ботинком под бедро, приказывающий собраться в кучу. – Ходить разучилась?

Захрипела, судорожно схватилась пальцами за грубую кожу ошейника, ломая ногти в попытке отодрать его и пропустить немного воздуха. Почувствовала крепкий захват под рёбрами, и следом устойчивую поверхность под попой. Подтянула ноги к груди, закрываясь от внешней угрозы, и сглотнула вязкую слюну, морщась от спазма в напряжённом горле. Я больше не знала этого Игната и не представляла, что ещё можно от него ожидать.

– Поднимайся, – рявкнул, дёргая цепь. – Нечего сидеть.

Собралась с силами, как мантру твердя себе ради чего я ползу голой по лестнице, перевалилась на колени и продолжила спуск в ад. Я смогу. Достаточно только отстраниться от реальности, закрыть глаза, заткнуть уши, представить, что вокруг никого нет.

На ровной поверхности Игнат ускорился, вынуждая быстрее перебирать коленями. Тело покрывалось ледяной испариной, лицо горело, стылая кровь еле продиралась по венам. Состояние, когда не понятно – холодно тебе или жарко. До столовой доползла в невменяемом состояние, то ли на грани обморока, то ли приблизившись к стадии сумасшествия.

– Господи, Игнат, ты с ума сошёл? – сквозь густое марево ввинтился визг тёти Поли. Где-то на периферии булькнул непонятный звук, изданный, скорее всего, Марией. – Ирочка, доченька. Как же так…

– Ты забыла своё место, Полина?! – приложился кулаком по дубовой столешнице Немцов, повышая голос и одновременно подтаскивая меня к ноге. – Твоя работа прислуживать! Вот и прислуживай молча!

– Когда ты стал таким? – прошептала Поля, сдавленно всхлипывая. – Отец устал в гробу переворачиваться.

– Ничего. Движение жизнь. Правда, не про него, – зло хохотнул Игнат, скрепя деревянными ножками. – Накрывай на стол.

Немцов сел на стул, перекидывая цепь на спинку, взял стакан с водой и, как будто происходящее норма, спокойно его опустошил, гулко глотая живительную жидкость. На мгновение промелькнула мысль попросить попить и смочить пересохшее горло, но сразу её отогнала. Не самый лучший момент, чтобы привлекать к себе внимание. Апофеозом тихого, семейного ужина стала тарелка с едой, небрежно поставленная на пол передо мной.

– Ешь, шавка, пока хозяин добрый, – с издёвкой обронил Игнат, двигая миску мыском ботинка, пока она не упёрлась краем в мои колени.

От доброты хозяина тошнота подпёрла к глотке. Если, зайдя в дом, запах мяса показался божественным, то сейчас от специй, чеснока и трав только мутило, накапливало кислую слюну и вызывало полное отторжение к пище. Я не знаю, с кем Немцов привык играться, кого кормил как собаку на полу, но мне кусок не лез в горло. Как вообще всё это можно сносить, набивать желудок и культурно потягивать вино.

Смотрела невидящим взглядом в расплывающееся блюдо, ссутулившись и стараясь хоть немного прикрыться волосами, повторяла причину своего положения и отсчитывала секунды до конца этого вечера. Время, на удивление, замерло. Время, вообще, странная штука.

Когда тебе хорошо, когда ты смотришь на закатный горизонт, раскрашенный яркими мазками уходящего солнца, сидя на берегу моря, когда рассекаешь дорожку в бассейне, и прохладная вода приятно обволакивает тело, держа его в невесомости, когда несёшься на автомобиле по пустынной трассе, соревнуясь скоростью с неугомонным ветром, оно стремительно осыпается песком, не позволяя зависнуть в вечности.

Сейчас же минуты растянулись в часы, в сутки, в неопределённую, резиновую субстанцию, облепившую кожу противной, вязкой плёнкой. Ощущала себя поруганной, изнасилованной и выставленной на стеклянной тумбе для всеобщего обозрения.

– Жри давай, сука, – в бешенстве процедил Игнат, пиная тарелку ногой и переворачивая её, – пока дают нормальную еду.

Мясо, овощи, брускетта с паштетом расползлись по тёмной плитке абстрактной картинкой чудаковатого художника. Не с первого раза подцепила задеревеневшими пальцами стручковую фасоль, подкатившуюся к бедру, поднесла ко рту и, склонив ниже голову, зажала в кулаке, старательно впустую двигая челюстью.

Почему-то была уверена, что стоит сделать лишнее движение, разозлить ещё больше Немцова, и он применит силу, скорее всего, пройдётся по мне кулаками. Несколько раз проделала тот же манёвр, изображая привычное поедание ужина и давясь слезами. Боже, когда же закончится этот день.

– Смотрю, ты уже сыта? – небрежно заметил Немцов, поднимаясь и наматывая на запястье поводок. – Сучку надо выгулять.

Мне только оставалось тяжело вздохнуть, пошевелиться на затёкших ногах и поползти следом, молча превозмогая болезненные покалывания миллиона мелких иголок под кожей. Игнат протащил меня по всему дому. Позанимался в спортзале, посмотрел телевизор, пару раз вышел покурить на неотапливаемую террасу. И всё это время я послушно сидела на полу, ожидая, пока хозяину надоест скрашивать свой досуг. Иногда он похлопывал меня по макушке, как послушную псину, ждущую ласки, только как-то остервенело, брезгливо, со злостью.

Наверное, нужно было поблагодарить Полину за то, что по дому не бегала любопытная прислуга ради просмотра новой зверушки Немцова. Большее количество осуждающих, насмешливых взглядов я вряд ли бы вынесла. И так мне мерещились перешёптывания, перемалывания моей персоны. Было бы легче, если б меня здесь никто не знал, но бывшая вхожесть в этот дом усугубляла удушливое состояние.

За окном уже давно темноту рассеивали уличные фонари, когда демонстративная пытка закончилась. В спальне я, наконец, смогла немного расслабиться, не дёргаясь от каждого шороха, раздающегося в стороне. Больше не надо было прятать лицо в волосах, прислушиваться к голосам, бояться прилюдной порки или требования заняться сексом.

Игнат закрылся в ванной комнате, а я осталась сидеть в углу, где хозяин оставил свою собачонку. До слуха донёсся шум воды, фальшивое пение Немцова, стук баночек о стеклянную поверхность, а потом резкая тишина.

Прикрыла глаза, когда дверь ванной отворилась, выпрямилась в струну, насколько позволяла ломота в коленях и суставах от непривычной нагрузки. Скорее почувствовала, чем услышала приближение Игната, как только окатило давящей волной морского бриза.

Глава 6

Волос коснулись пальцы, зарылись в них пятернёй, сжались в кулак, до судорог натягивая корни. Казалось, стоит мотнуть головой, как скальп останется в руке Немцова. Взмахнула ресницами и наткнулась взглядом на стоящий член, покачивающийся в неприличной близости к лицу.

– Открой рот и отработай, – ткнул в губы головкой Игнат, надавливая и впечатывая в зубы. – Давай, сука, отсоси на миллион, в который мне обходится каждый твой день.

Приоткрыла, впустила, почувствовав солоноватый вкус на языке. Окатила ненавистным взглядом и сразу задохнулась от глубокого толчка. Знаете, все мои познания о минете оказались детским лепетом. Всё это – «можешь взять поглубже, Ирусик?», «помоги себе рукой», «прости-прости, я увлёкся» – осталось в прошлой жизни с нормальным мужиком.

Немцов же натягивал мою голову на себя, намотав волосы на кулак, параллельно толкался бёдрами сам, грубо вбиваясь в горло, отказывающееся свободно впускать его и упрямо сопротивляясь. Его не смущал мой хрип, покрасневшее от отсутствия кислорода лицо, стекающие сопли, брызгающие крупными каплями слёзы, капающие на грудь слюни, пошло хлюпающий звук, нечеловеческий бронтид рвотного позыва. В какой-то момент порадовалась, что ничего сегодня не ела.

Он долбил, впечатывая меня носом в пах, задерживался, сжатый спазмами, выходил и с размаху внедрялся снова. По спине сползали ледяные дорожки пота, темнело в глазах, пекло в лёгких, а глотка горела, словно в неё вставили раскалённую арматуру. Ощущение, приближающейся смерти. Не самый лучший конец в двадцать четыре года.

На краю сознания, прощаясь с жизнью, захлебнулась горечью спермы, потоком пошедшей через нос. Хозяин, садист, насильник с противным хлюпаньем высунул свой ствол, несколько раз шлёпнул им по моим щекам и оттолкнул, сыто потягиваясь.

Поняла, что держалась за счёт хватки в волосах, а, получив свободу, завалилась на бок, судорожно хватая ртом кислород, всхлипывая, давясь вязким семенем и из последних сил сдерживая истерику. Почему-то не хотелось лишний раз тешить представлением Немцова. Не проникнется. Не пожалеет.

Он ничего больше не сказал. Просто выключил свет, лёг в кровать, немного поворочался, устраиваясь поудобнее, и через несколько минут мерно засопел, изредка тихо всхрапывая. Только тогда я почувствовала себя в нестабильной безопасности и смогла отпустить удерживаемые весь вечер эмоции.

Как завалилась на бок, так и лежала, рискнув подтянуть только колени к груди и обнять их, содрогаясь в безмолвной истерике. Тело пробивала крупная дрожь, цепляясь и обвивая позвонки, по венам сочилась ледяная лава, вымораживая изнутри, во рту стоял отвратительный вкус спермы, раздражая повреждённое горло. Казалось, в нём не осталось живого места, а каждое сглатывание сопровождалось болезненным спазмом.

Корчась от ломки в костях, поняла, насколько замёрзла без привычной одежды. Сбрасывая её перед принятием ванны, обнажаясь перед тем, как заняться сексом, не испытываешь такой нехватки и потребности в ней. Сейчас же меня маниакально плющило от желания натянуть и укутаться хоть во что-нибудь. Брось мне половую тряпку, и я была бы рада ей больше, чем когда-то новой шубке.

Странно, но, скорее всего, сработала защитная реакция организма. Вместо воспоминаний сегодняшнего вечера, меня терзали картинки детства. До сих пор не могла принять такого изменения друга. Что случилось с тем Игнатом? Откуда в нём столько жестокости? За что он так со мной? Чем я ему не угодила?

Постепенно мои рыдания перешли в нервную икоту, звонко щёлкающую в темноте, пропахшей густой похотью. Зарылась лицом в колени, чтобы снизить громкость и не тревожить сон хозяина, и морщилась от исходящей от меня вони. Навязчивая потребность в ду́ше стала тем самым рычагом, который на время отключил другие переживания. От засохших следов «любви» Немцова стянуло кожу, и невыносимость терпеть на себе грязь сводила с ума.

Не рискнула пошевелиться и посетить ванну, хоть через некоторое время захотелось не только в душ. Страх удерживал на месте, а вместе с ним снова навалилась истерика, переходящая в апатию. Так я себя чувствовала после ревностного всплеска, когда первый раз увидела Игната, тискающего девицу. Именно тогда, пролежав два дня в кровати, тупо пялясь в стену, пройдя все стадии от ненависти до смирения, переболев, я поняла, что Немцова стоит любить на расстоянии, не теша себя надеждой быть когда-нибудь с ним.

Как нельзя кстати пришлась фраза: «Бойтесь своих желаний. Иногда, они могут сбываться». Сбылось… Сейчас я в его спальне, несколько часов назад делала минет, что в нормальной ситуации можно было бы посчитать за сексуальный контакт… Только место моё на полу, а на взаимное удовольствие права не выдавали, как и на свободу.

Папа всегда говорил, что я похожа на маму. Такая же упёртая и свободолюбивая. Он с тоской повторял, что посадить на цепь меня невозможно. Я всегда буду смотреть на волю, пока не сломаюсь и не уйду. Как же так получилось, что на мне ошейник, и от свободы отказалась сама? Как папа позволил загнать в ловушку себя и позволил попасть туда мне?

Ни разу не усомнилась в честности отца. Мы всегда жили по средствам. Отпуск за границей раз в год, при поступлении на бюджет в подарок автомобиль средней ценовой политики, купленный на отложенные для обучения деньги, сезонный шопинг не в особо брендовых магазинах. Папа мог бы тратить больше, зарплата позволяла, но он никогда не стремился к роскоши и излишествам, предпочитая вложиться в ценные бумаги, чтобы потом у меня была подушка безопасности.

Я готова была отдать всё. Отказаться от дома, квартиры, счетов и бумаг, лишь бы не проходить через унижение и весь этот ад. Согласна была на комнатку в коммуналке и работу продавцом в супермаркете, только бы не ползать голышом перед посторонними.

За окном темнота растворилась в серости, сквозь прозрачные занавески вползая длинными тенями в комнату. Языки полумрака лизнули кровать, исполосовали сумрачными кляксами безмятежно спящего Игната. Сволочь! Как можно причмокивать и улыбаться во сне, когда так поступил с человеком?

Тварь! На глаза снова навернулись слёзы, в груди сжался болезненный ком. Когда-нибудь я отомщу ему. Если не сломаюсь…

Не заметила, как серость сменилась беспокойным забытьём. Я стояла в столпе света и не могла пошевелиться. Вокруг клубился душный туман, из которого раздавались злорадный смех, крики, оскорбления. В какой-то момент из молочной пелены потянулись крючковатые руки, толкая и стараясь разодрать на куски, а сверху прогремел резкий голос Немцова:

– Вставай, сука! Хватит спать!

Глава 7

Еле разомкнула глаза, опухшие от нескончаемых слёз. Ощущение, что в них совком засыпали мелкий песок, а ещё и в горло. Игнат навис сверху, давя волной негатива, что-то громко выговаривал, дёргая за цепь, но от слабости, сухости во рту, саднящего дискомфорта в глотке, я ничего не слышала, погрузившись в себя и в свои потребности.

Это какой-то идиотизм. Такая простая потребность посетить ванную комнату сейчас оказалась под запретом. Даже собак выводят на улицу и всегда ставят миску с водой. Наверное, положение моё намного ниже, чем у домашнего питомца.

– Оглохла, идиотка? – рванул за волосы, подтягивая наверх. – Приведи себя в порядок. Воняешь, как подзаборная шлюха. У тебя пятнадцать минут.

На этих словах Немцов освободил меня от ошейника, грубо сдёргивая и царапая клёпками кожу, бросил в лицо полотенце и многозначительно посмотрел на открытую дверь. Попыталась подняться на ноги, но колени тряслись от напряжения, заваливая, как неваляшку. От смены положения потемнело в глазах, и передвижение на четвереньках показалось самым безопасным.

Игнат хмыкнул вслед, но мне в данный момент было на него наплевать. Передо мной маячила возможность добраться до санузла, смыть засохшую сперму с соплями и промочить саднящее горло. Глядя в зеркало, испытала мерзкую брезгливость по отношению к себе. Докатилась. На голове сплошной колтун, на шее яркая полоса с мелкими царапинками, на коленях синяки с ссадинами, на подбородке и груди… Фу… Всё смыть. Срочно…

Прошёл всего какай-то день, а я действительно похожа на потасканную шлюху, отдающуюся за дозу. Увидел бы меня папа. Господи, нет… Лучше бы не видел никогда. Он не перенесёт позора своей дочери. Застрелит Немцова и наложит руки на себя.

Оттолкнулась от столика и шагнула в кабину, выкручивая краны на всю. С каким-то диким остервенением тёрлась мочалкой, сдирая грязь, унижение и воспоминания прошлого вечера. Когда кожа горела огнём, а пространство заволокло паром, позволила себе сделать воду похолоднее, шипя от резкой смены температуры.

Ледяные капли неприятно били по плечам, потоком стекали по спине, возвращая в «здесь и сейчас». Только одни сутки из трёхсот шестидесяти пяти дней. Впереди придётся с захлёбом жрать издевательства, молча глотать и ждать следующего удара.

Зубы чётко отстукивали дробь, по лопаткам пошло онемение, душу заволакивала стужа, когда с грохотом открылась дверь, ударяясь о столик с раковиной и со звоном роняя бутылочки и флакончики.

– Твоё время вышло. Какое ты имеешь право заставлять меня ждать?

Словила губами последние крохи воды, сворачивая кран и сутулясь под тяжёлым взглядом Игната. Почему-то вспомнила, что так и не попила, хотя долго простояла под душем. Не поднимая глаз, потянулась за полотенцем, но была остановлена жёстким захватом за плечо. Уверенное давление пригнуло к полу, в колени впились острые швы плитки, звяканье расстёгиваемой пряжки не оставило сомнений в последующем требовании.

Послушно открыла рот, закрывая глаза и принимая волю Немцова. Такими темпами через полгода стану профессиональной минетчицей. Всё прошло как вчера. Больно, жёстко, грубо, тошно, но без слёз. Холод изнутри будто отключил эмоции, превращая жертву в бездушную тварь, подчиняющуюся хозяину.

Поднялась на ноги, дождавшись контрольных шлепков по щекам, обмоталась полотенцем, противно царапающим по замёрзшей коже, склонилась над раковиной, смывая вспененную слюну со сгустками спермы. Отвратительное ощущение беспомощности и безнадёжности. С упоением прополоскала рот, выдавила на палец пасту и размазала её по языку и зубам, жадно вдыхая свежий аромат мяты.

Игнат ждал меня в спальне, держа в руке ошейник и брезгливо осматривая съёжившееся тело и волосы, свесившиеся мокрыми сосульками. Молча опустилась на колени, слегка отклоняя в бок голову и подставляя шею. Поморщилась от стягивающего ощущения, глотая вновь подступившую тошноту.

– Помимо наказаний, я решил ввести поощрения, – похлопал меня по макушке Игнат, старательно демонстрируя моё положение дворовой суки. – За хорошее поведение будешь получать один элемент одежды. Глядишь, через неделю будешь ползать одетая.

Ублюдок! Поощрять он собрался! Непотребные слова рвались наружу, но я с усилием придавила их, зарывая подальше. Откинулась назад, заглядывая в красивое и надменное лицо. За что моё сердце когда-то откликнулось на него? Избалованный деньгами и властью мальчик, лишённый чести, фамильной гордости и сострадания. Извращённый пороками и безнаказанностью.

– Заработала, – как пощёчину, бросил у ног резинку для волос, с язвительным интересом наблюдая за моей реакцией. – Научишься отсасывать от души – возможно, получишь трусики.

Подцепила пальцами резинку, раскатала по руке, оставив на запястье. Не решилась собирать в хвост единственную защиту наготы. За завесой волос появлялась маленькая, призрачная стена от чужих, порицательных взглядов. Да, прозрачная, за которой не спрячешься, но если закрыть глаза, отрешиться от реальности, то в уме она становилась затонированной, скрывающей истекающую слезами душу.

В столовой нас встретила только тётя Поля. Никогда не устану её благодарить за незаметную для Немцова заботу и поддержку. Она натянуто поздоровалась, расставляя посуду на столе. Рядом со стулом Игната оказался постеленный коврик. Полина постаралась или Игнат приказал? Какая разница…

К ногам плюхнулась тарелка с сырниками, ягодами и горячими круассанами, а чуть в стороне приземлился стакан с свежевыжатым апельсиновым соком. Есть совсем не хотелось, горло нещадно саднило, но я всё равно заставила себя покрошить и проглотить половину порции.

После завтрака Игнат отвёл меня в спальню, оставил в привычном углу и вышел, заперев на замок за собой дверь. С облегчением выдохнула, оказавшись одна в закрытой комнате. Временная передышка без Немцова, переполненного злостью и властью, без нечаянной заботы тёти Полины, относящейся ко мне как к дочери, без безмолвных свидетелей в виде стен этого дома, принимающих меня когда-то по праздникам и в новогодние каникулы.

Хотелось рушить всё, кричать, рвать волосы и истерить. Что же ты делаешь, Игнат? Неужели в твоём сердце не осталось человечности?

Вместо этого свернулась в углу, отвернувшись от двери, подтянула ноги и позволила себе окунуться в счастливое, как оказалось, недавнее прошлое, заливая его солёными слезами.