Текст книги "Заставь меня Не любить. Исповедь (СИ)"

Автор книги: М. Климова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Глава 8

Моё существование превратилось в день сурка. Пятнадцать минут в ванной, утренний минет, тарелка с завтраком на полу, после него полное одиночество. С приходом Немцова ужин, культурная программа, включающая спортивный зал, просмотр телевизора в гостиной, работа с бумагами в кабинете. Всем этим занимался Игнат, а я смиренно сидела на коленях.

Сложнее всего давался вечерний минет. Если утром хозяин кончал быстро, то перед сном он с каким-то извращённым удовольствием растягивал процесс. Приходилось отрабатывать до ломоты челюстей и до непроходящих мозолей на коленях.

Смешно, но спустя пять дней в его доме, для меня такая жизнь постепенно становилась нормой. Я всё чаще погружалась в себя, отключаясь от реальности и не замечая отсутствия одежды, не реагируя на присутствие людей, не откликаясь на злость Игната.

Даже угол в спальне, где я проводила большую часть своего времени, стал родным, будто меня туда заселили ещё в младенчестве и сказали, что теперь это мой маленький домик. В нём было комфортно лежать, невидяще пялясь в окно или в стену.

Больше не пыталась найти причины чёрствости и ненависти Немцова, не мучалась вопросом «почему?». Он просто такой, со своими тараканами, со своими пристрастиями, со своими взглядами на досуг и на живность в доме в моём лице. Странная эта сука-любовь. Тебя унижают, над тобой издеваются, твою душу втаптывают грязными кирзачами в ад, а сердце не может отказаться от неё, как бы ты не пыталась выдрать.

Всегда удивлялась приспособленности крыс и тараканов. Что бы на них не выливали, как бы не травили, они привыкали к любым условиям, с двойным усилием начиная плодиться и размножаться. Вот и я, как крыска или тараканчик, принимала в себя всю грязь, срастаясь с ней, впитывая её, становясь роднее что ли…

Бред, конечно, но изоляция, тишина, запрет говорить, постоянный холод, изматывающее чувство стыда, скорее всего стали притуплять мозговую деятельность. Смотреть с надеждой на очередной пакет в руках Игната и, всего лишь, испытывать малюсенький укол разочарования, когда к мои ногам летел чулок, затем второй, на четвёртый день пояс с подвязками.

Немцов не обманул. Поощрения выдавались стабильно после изматывающего контакта перед сном. Только они больше издевались, чем одевали, лишний раз указывая на моё место. Полина тяжело вздыхала каждый раз, видя меня в обновке, качала головой и со свистом выдыхала воздух. В моём полузомбированном состояние я уже не могла оценить даже этой жалости с её стороны.

На шестой вечер Игнат ворвался в спальню излишне возбуждённым, нервным, заведённым что ли. Как будто принял что-то запрещённое, разогнал адреналин до бешенной скорости и никак не может остановиться.

– Надевай, – кинул в лицо свёрток и в нетерпение качнулся на пятках. – У меня для тебя сюрприз.

От его насмешливого взгляда и от издевательской интонации, с которой он произнёс слово «сюрприз», под языком неприятно засосало. Больше походило на очередную подлость с его стороны, но разве был у меня выбор?

Вытряхнула из пакета щедрый дар хозяина, сглотнув очередной ком разочарования. Микроскопическая комбинашка чёрного цвета из прозрачного шифона, отстроченного тонким, красным кружевом. Подавила возмущение, навешивая маску послушания. Поняла уже, что, если покорно выполнять приказы, не взывать к жалости, молчать и не давиться слезами, и в роли рабыни можно сносно существовать.

– Поторопись, – процедил сквозь зубы, сбрасывая пиджак с галстуком и подворачивая рукава рубашки. – Поля на стол накрыла. Время ужина здесь по чёткому расписанию.

Просунула руки в тонкие лямки, почувствовала приятное скольжение ткани по коже. Кажется, забыла ощущение прикрытого тела. Да, абсолютно блядский наряд. Да, совершенно ничего не скрывает, а наоборот, подчёркивает только развратность хозяйки, но этому сумасшедшему чувству незримой защиты я была по-человечески рада.

Подцепив цепь, Игнат пошёл выгуливать «нарядную» собачку. По лестнице спускалась бочком, стараясь снять нагрузку с покоцанных коленей. Может, через пару месяцев они привыкнут к грубому трению, но пока ступени болезненно впивались в суставы.

Затормозила, услышав мужской смех, доносящийся из столовой, испуганно глянула на Немцова и замотала головой. С меня достаточно свидетелей моего позора. В данный момент Игнат вознамерился переступить последнюю черту.

– Чего остановилась? Друзьям детства не рада? – повернулся Немцов, растягивая рот в жестоком оскале. – Бесполезно упираться. Надо будет, втащу тебя туда за волосы.

Мне было всё равно. Пусть за волосы, пусть пинками. Лишь бы не сама, не добровольно. Вцепилась в перила, сжав губы, отказываясь играть по его правилам.

– Я предупреждал тебя о поведение и последствиях? – обманчиво ласково проговорил Игнат, наклоняясь и хватая меня за волосы. – Сейчас ты вползёшь в столовую и будешь послушной сукой, иначе сегодня же твой отец окажется за решёткой.

Захотелось вцепиться ему в морду, разодрать её в кровь, выцарапать ненавистные глаза и покинуть навсегда этот дом, но проблемы с сердцем папы не позволили вспылить. Вспомнились его слова, которые он часто повторял в тяжёлые моменты. «Бог отмеряет нам ровно столько испытаний, сколько мы можем вынести». Кивнула головой, стараясь восстановить сбившееся дыхание и выровнять пульсирующую в висках аритмию.

Глава 9

Стоило ступить в проём, как голоса сразу затихли, погружая помещение в звенящую тишину. На стульях развалились братья Казанцевы, когда-то в детстве гнобившие меня. «Нищебродка, по ошибке оказавшаяся на празднике жизни» – так любил говорить Влад, цепляя меня на мероприятиях, устраиваемых Немцовыми. «Плоскодонка» – вторил ему Денис, оттягивая моё платье в области груди.

– Смотри-ка, – разбил вдребезги тишину Денис. – У Ирки сиськи с задницей выросли.

– Даааа, хороша сучка стала, – протянул Влад, проходя по мне похотливым взглядом.

Чувствовала, как горят от стыда щёки, и одновременно по спине ручьём стекает мерзкий, ледяной пот. Ноги перестали шевелиться, и до коврика Игнат практически меня доволок. У коленей брякнула миска с едой, демонстративно подвинутая мыском ботинка, а рядом с бедром Поля осторожно поставила стакан с соком, незаметно погладив по плечу ладошкой.

Казанцевы наперебой стебали меня, разражаясь смехом при более похабных шутках, а Немцов неспешно попивал коньяк, злорадно улыбаясь и кивая в подтверждении их слов.

– Что-то твоя собачка совсем не ест? Зажралась на дорогих продуктах, – заржал Влад, наклоняясь и заглядывая под стол. – В следующий раз привезу ей чаппи. А если будет хорошо себя вести, то перепадёт сахарная косточка.

Пропустила мимо ушей его слова, беря стакан и делая глоток. По языку растеклась терпкость креплёного вина, разбавленного в соке. Не очень крепко, но на голодный желудок должно было дать нужный результат. Слегка отключиться, отстраниться от выжигающего позора, погрузить ощущения в пьяный дурман. Прикрыла глаза, чувствуя тепло, расползающееся по венам. Воздала благодарность высшим силам за то, что подарили мне тётю Полю.

Больше не слышала издевательств, уйдя в себя и слушая ток крови. Мысли плавно погружались в приятное небытие. Из неги вырвал звон посуды и разметавшаяся по полу еда.

– Ничего, – выплюнул Игнат, дёргая за цепь и подтаскивая к стулу. – Поголодает и будет с удовольствием жрать чаппи.

Казалось, Немцов достиг дна в моём унижение. Выставить голышом перед общими знакомыми, заставить ползать перед ними на четвереньках и кормить как собаку… Если бы тогда я знала, что до дна ещё очень далеко, что таких ныряний будет ещё нескончаемое количество, что вот это дно окажется всего лишь неглубоким погружением в загнившую воду.

Намотав поводок на кулак, он тащил меня в гостиную, передавливая доступ кислорода и не обращая внимание на хриплое сопротивление. Перебирала ногами, цеплялась пальцами в жёсткий ошейник, но всё равно за ним не поспевала. Игнат дошёл до дивана, пнул меня мыском, заставляя собраться и принять сидячую позу, и развалился на мягких подушках, широко расставив ноги.

Казанцевы сели напротив, с животным интересом разглядывая меня. Они пили, курили, разговаривали о делах, вспоминали приколы из детства, и всё это время я чувствовала на себе хищные взгляды. Отсчитывала секунды, ожидая, что вот-вот хозяин отведёт меня в спальню… пока, вдруг, не звякнула пряжка ремня, и болезненно не натянулась цепь, стягивая шею.

– Давай, сучка, обработай хозяина, – нетрезво бросил Игнат, подтягивая к своему бедру. – Покажи гостям, какая ты послушная рабыня.

Упёрлась в его колени, отталкиваясь и заваливаясь назад. Комбинашка задралась, демонстрируя всё, что я тщетно пыталась прикрыть. Немцов подскочил, схватил за волосы и с силой вдавил лицо в пах, царапая молнией щёку.

– Ты будешь сосать, тварь, сама, иначе я вгоню тебе член по самый гланды, – рычал он, наматывая прядь на руку.

– Нет, – с остервенением боролась за свои права, лупя кулаками его по ногам. – Ты не посмеешь насиловать меня при всех.

– Какая непослушная у тебя сука, – материализовался сбоку Влад, выворачивая за ошейник мою голову и сдавливая пальцами подбородок. – Могу поучить смирению, раз сам не справляешься.

В его бледных, мутных глазах горела извращённая похоть, губы подрагивали в чудовищном оскале, а хватка сжималась словно тиски. Затопило каким-то первобытным страхом, и мне бы притихнуть, сделать всё, что приказывает Игнат, но тело отказалось подчиняться, забившись в истерическом припадке.

Помощь пришла от Дениса, чего я совсем не ожидала. Он оттащил брата от меня, смеясь и успокаивая:

– Ну зачем ты Иришку пугаешь, Влад? Они с Игнатом сами разберутся. Не лезь. Немец сейчас выведет свою игрушку, пожурит её, накажет, может быть, а потом вернётся к нам, и мы обсудим проект «Роско». Не стоит трепаться о нюансах при посторонних.

Вопросы бизнеса перевесили желание Игната заняться моим перевоспитанием прямо здесь и показать друзьям, как глубоко он вбивается в глотку. Хватка в волосах ослабла, поводок с лязганьем вытянулся в струну, утаскивая меня за пределы гостиной. Вместо спальни Немцов воспользовался кладовкой. Я влетела туда от грубого пинка, заваливаясь на бок и сдирая кожу на бедре о кафельную плитку.

– Посидишь тут до утра, а завтра получишь своё наказание, сука.

Дверь с грохотом захлопнулась, в замочной скважине провернулся ключ, лампочка на потолке моргнула и тесное помещение погрузилось в темноту. Здесь холод шёл и от пола, и от стен, пробирая до костей и покрывая кожу зудящими мурашками. Поток кондиционированного воздуха равномерно поступал из вентиляционной решётки, и спасения от него не было.

На ощупь убрала с узкой полки овощи, переставляя тяжёлые ящики на свободный пятачок, примостилась, скрючившись и обхватив плечи руками. Истерика постепенно сходила на нет, уступая место иступлённому бессилию. Сколько я так пролежала, стуча зубами, проклиная Игната, впадая в вязкий, изматывающий полусон?

Не заметила, как стих шум кондиционера, как кто-то тихо поскрёбся в дверь. Где-то по краю сознания скользнул шёпот Полины, прерывающийся всхлипами и словами сожаления. Не было сил отвечать, да и не хотелось шевелиться и выплывать из небытия. Организм сдался и отключил меня, помогая пережить очередную ночь.

Если бы я знала, к чему приведёт мой протест. Насколько высока будет оплаченная цена. Что придётся мне потерять. Лучше бы я с упоением отсосала им всем, причмокивая и заглатывая глубоко в горло. Знала бы…

Глава 10

То, что наступило утро, я поняла только по открывшейся двери и режущему по глазам яркому свету, проникающему через большое, кухонное окно. В проёме стоял Игнат, сверля меня злым, колючим взглядом, а за его спиной топталась тётя Поля, держа в руках поднос с едой.

Все действия происходили в гнетущей тишине. Немцов отодвинулся, пропуская Полину, та на соседнюю полку поставила тарелку с кашей и стакан сока, следом хозяин втолкнул ногой пустое ведро. Несложно было догадаться для каких нужд.

Спешно впихнула в себя завтрак под присмотром действующих лиц, залпом проглотила напиток, щедро сдобренный градусами. Как ещё Игнат не унюхал нотки дубовых бочек и типичный запах клоповника? Никогда не любила алкоголь, но сейчас была ему рада. Стала понимать тех людей, которые топили проблемы в бутылке. Пьяное тепло, стремительно растекающееся по кровотоку, приятно ласкало и одурманивало мозг.

Полина собрала посуду и вышла из тесной конуры, низко опустив голову и тяжело вздыхая. Немцов ещё мгновение прожигал ненавистью и хлопнул дверью, отсекая от меня свет и оставляя с жестяным ведром, громко дребезжащим при попытке сдвинуть его в угол.

Мне оставалось снова влезть на полку и довольствоваться отдыхом от очередных унижений. Пока от такого наказания не испытывала большого дискомфорта. Поток холодного воздуха остановили, лежать на жёстком я уже привыкла, а в темноте лучше представлялось, что ты на свободе. Просто затянувшееся беспокойство, от которого спасёт скорое пробуждение.

Несколько раз я проваливалась в забытье, не отключая слух и ловя звуки подготовки к новогоднему вечеру, но большую часть вечера тупо сканировала черноту, стараясь не шевелиться и не растрачивать драгоценное тепло.

Волновал всего один вопрос. Сколько дней меня продержит здесь Немцов? Вспоминала промелькнувшее где-то ранее, на каком этапе люди начинают сходить с ума, оказавшись изолированными в темноте. Не припомнила, и, как оказалось, одиночество мне не грозило.

С приближением ночи начался какой-то абсурд. Происходящее даже в кошмарном сне не могло мне привидеться. Игнат молча выволок меня из кладовки, дотащил до большого зала, где Немцовы всегда устраивали банкеты и вечеринки.

Наряженная ёлка на постаменте в углу, накрытые столы для фуршета по периметру комнаты, удобные диваны, отделяющие зону отдыха от места для танцев. Не сразу заметила предмет, резко выделяющийся из праздничного антуража. Посреди гостиной стоял большой, деревянный столб с перекладиной вверху, по которой сползали цепи с кандалами.

– Ты не сделаешь этого, Игнат, – посмотрела на него забитой собакой. – Это уже слишком.

– Сделаю. Ты сама подписалась под договором и продала себя. Помнишь пункт про непослушание и последствия? – прищурился, с полным превосходством глядя на меня. – Хозяин наказывает рабыню по своему усмотрению.

Я вырывалась, кричала, пыталась сопротивляться, но наши силы были неравны. Немцов очень быстро справился со мной, растянув вдоль столба и приковав по рукам и ногам. Он чересчур аккуратно поправил задранную комбинашку, стянул порванные чулки и надел глухую маску без прорезей для глаз, закрывающую половину лица.

– Игнат, умоляю, не оставляй меня так, – взмолилась, оказавшись снова в темноте, но на обозрение. – Я буду послушной. Что угодно сделаю, только не надо публичности.

– Ты сегодня развлекаешь гостей. Начинай быть послушной.

Его смех отдалялся от меня вместе с шагами, а моё сердце бешено пробивало грудь, учащённо подпрыгивая от страха. Господи. Ещё вчера я думала, что нет ничего постыднее есть с пола на виду у троих мужиков, а неделю назад не могла даже подумать, что буду ползать голышом на четвереньках перед Полиной и Марией. В данный же момент я прислушивалась к тишине и молилась, чтобы Новый год Немцов справлял в одиночестве.

Увы… Мои молитвы не были услышаны. Вдалеке послышались голоса, приближающиеся с каждой секундой. Кожей чувствовала, как помещение заполнялось жаждущим зрелищ народом. На мгновение шум смолкал, натыкаясь на скульптуру в прозрачном одеяние, а потом сыпался удивлёнными комментариями в адрес находчивости хозяина и в мой.

То справа, то слева раздавались тосты, звон бокалов, неразборчивая речь, тихий и не очень смех. От разномастного гула, от страха и стыда кружилась голова, пульсировала кровь по венам, то ли бросая в жар, то ли рассыпая табун леденящих мурашек. Гости ели, пили, желали счастья и благосостояния в следующем году, а я болталась на грани срыва, боясь пошевельнуться и привлечь к себе внимание.

После курантов и запуска фейерверков ситуация резко поменялась. Почувствовала, как меня касаются чужие руки. И если изначально они были мимолётны и, скорее всего, из любопытства изучали порог дозволенности, то, с повышение градуса от спиртного, стали наглыми с прямой, нескрываемой похотью.

Через некоторое время по мне шарило несколько жадных рук, сжимая грудь, залезая под подол комбинации, сжимая ягодицы и протискиваясь между ног. Попытки отстраниться, мольбы отстать, слёзы, стекающие из-под маски, беспомощные рыдания, абсолютно не трогали обожравшихся уродов. За свою истерику я получала шлепки по бёдрам, пошлые обещания разделить на четверых и громкий гогот, привлекающий желающих развлечься.

Последней каплей стало вино, вылитое на грудь, и последующий за струями язык, прошедший от подбородка вниз. Наверное, переизбыток адреналина вскипятил кровь, болезненно ворвался в голову, разрывая все связи с реальностью. Ощущение, что меня накрыло душным куполом. Резко сократилась подача кислорода, гул завибрировал где-то вдалеке, ноги подогнулись, отказываясь держать. Режущая от наручников боль – последнее, что осталось существующим.

Провалилась в сгущающийся мрак, больше не чувствуя себя в этом мире. Кажется, по венам побежала наркота, активирую ту часть мозга, что стимулировала галлюцинацию. Послышался голос папы, где-то сверху донёсся рёв сирены, из яркого пятна света материализовалась мама, такая же красивая и молодая, как на свадебной фотографии с комода в гостиной.

Она погладила по волосам, слегка сжала плечо и пообещала, что всё будет хорошо. Уверила, что я сильная и смогу многое пережить. Поверила ей, улыбнулась, не в силах пошевелить губами и вымолвить хоть одно слово. Будто застыла в какой-то грани, не чувствуя собственного тела.

Мама нежно поцеловала в лоб, помахала рукой и исчезла в мерцающем коридоре, а за ней захлопнулся свет, погружая меня в кромешную темноту.

Глава 11

Я лежала на дне, стянутая путами, видела просвет, но не могла всплыть. Словно придавили мраморной плитой, похоронив заживо. Меня, то бросало в жар, и казалось, я готова была содрать кожу, вздувающуюся пузырями от языков пламени, то втягивало в обжигающий лёд, впивающийся миллионами иголок в тело. Ощутила присутствие кого-то рядом, но как не старалась, приподнять, свинцом налитые веки не получалось.

– Давай, моя хорошая, надо выпить лекарство, – услышала женский голос, и по горлу потекла тёплая горечь, вызывая спазм мышц. – Что же он с тобой сделал, девочка? Лев Владимирович в гробу переворачивается.

– Тебе кто-нибудь позволял рот открывать? – вклинился резкий голос Игната, а следом хлопнула дверь.

– Ты не понимаешь, что творишь, – перешла на повышенный тон Полина. – Поздно будет, когда поймёшь. Ничего не сможешь исправить. Назад такое не откатить. Ира никогда тебя не простит.

– За языком следи, Полин! – прикрикнул Немцов. – Не дай бог скажешь ей хоть слово. Уничтожу! Не посмотрю, что ты, фактически, вырастила меня.

– Я буду молчать. Но не потому, что боюсь тебя, – тихо произнесла Поля, и по лицу с шеей скользнула приятная прохлада от влажного полотенца. – Ирина не выдержит в своём состояние. Ты заигрался, Игнат, перешёл черту. Такое не отмолишь.

– Твою ж мать! Словарный понос? – процедил мужчина, и даже я, не открывая глаз, почувствовала еле контролируемую злость. – Мне не придётся отмаливать. Каждый получил по своим заслугам.

– Но Ира-то что тебе сделала? – всхлипнула Поля, укутывая меня в одеяло.

– Она расплачивается за…

Мне очень хотелось узнать за что плачу я, но, видно, в питьё примешали снотворное, и меня просто выключило, погрузив в спокойную темноту. Там было хорошо, тепло и комфортно. Там не было Игната, ассоциирующегося в данный отрезок времени только с унижением и болью.

Проснувшись, я, наконец, смогла открыть глаза. Странно, но меня разместили не на полу в спальне Немцова, а в моей старой комнате, которую выделяли, когда Лев Владимирович был ещё жив. Те же персиковые обои с белыми завитушками, та же кровать, застеленная весёлым, жёлтеньким бельём, те же кофейные занавески, плотно отгораживающие свет из окна.

Сложно было понять, какое сейчас время суток. Помещение освещали настенные светильники, слегка разбавляющие неоновыми шарами полумрак. Странная тишина, полное отсутствие звуков, будто имение Немцовых вымерло.

Поля позаботилась обо мне в своё отсутствие. На тумбочке стоял стакан с соком, графин с водой и булочки под салфеткой. Есть не хотелось. Только пить. Во рту драло от сухости, как будто я не пила несколько дней. Осушила стакан сока и плеснула туда воды. Никак не могла смыть горечь и избавиться от саднящей боли в горле.

С сарказмом подумала, что хозяин приходил за своим утренним минетом, совсем не чураясь бессознательного состояния рабыни. Смешно, если бы не было так плачевно. Попыталась сползти с кровати, плюхаясь на колени. Шатало по страшному, в голове пульсировало и кружились вертолёты, а зрение мутило от чёрных пятен. В ванную комнату решила привычно ползти. Не факт, что Игнат разрешил мне ходить, так что не надо расслабляться.

Очень хотелось отодрать прилипшую комбинашку, оставшуюся на мне с новогоднего фуршета. Ощущала на себе вонь пота, смешанного с вином и с лекарствами. Всё ещё чувствовала следы чужих лап, словно меня измазали грязью и облили помоями. Кое-как содрала прозрачную тряпку, без сожаления бросила её в угол. Лучше ползать голой, чем надеть ещё раз эту пошлость.

Поднялась, держась за раковину, посмотрела в зеркало и отшатнулась. Оттуда выглядывало бледное нечто, обтянутое посеревшей кожей, с глубокими тенями на лице, с колтунами в засаленных волосах, свисающих жирными лохмами. Отвернулась и, держась за перегородку, шагнула в душевую кабину, выкручивая вентили на всю.

Упругие струи срывались сверху, жалили кожу и, кажется, вытягивали ту малость сил, что дотащили меня сюда. Опёрлась руками о стену, низко склонила голову, подставляя плечи и спину под тропический дождь. Жуткая потребность смыть всё то дерьмо, в котором вывалил Игнат, теша своё эго.

Наверное, он перешёл ту грань, которая удерживала больную любовь в моём сердце. Что-то надломилось во мне у столба. Уверенность? Вера в справедливость? Убеждённость, что у всего живого есть душа? Ничего не осталось. Только ненависть, погребённая под полнейшим безразличием к себе.

Странно, но стоя под обжигающим потоком воды, дыша тяжёлым, густым паром, упираясь лбом в нагревшийся кафель, мне было всё равно, что ещё сделает со мной хозяин. Прошлое осталось в старом году, настоящее ничего хорошего не предвещало, а будущее здесь окончательно стёрто для меня. После такого позора я не смогу вернуться к отцу и жить так, будто всего лишь каталась в отпуск.

– Ирочка, что же ты встала? – ворвалась в ванную комнату тётя Полина, и сквозняк противно скользнул по ногам, запуская крупную дробь мурашек. – Тебя три дня лихорадило, а ты полезла в душ.

Женщина протянула руку, отсекая воду и вытягивая меня. На плечи лёг длинный, махровый халат, укутывая в пушистый кокон. Поля подтолкнула в спину, охая и бубня неразбериху под нос.

– Посиди в кресле, пока я сменю бельё, – засуетилась Полина, скоро перестилая постель. Только перья летали, да невесомые пылинки поблёскивали в свете фонарей.

Встала, как только Полина закончила, и резко потемнело в глазах, заваливая обратно. Сколько же надо восстанавливать сил, чтобы так не штормило?

– Быстро в кровать, – прикрикнула она, как только меня повело в сторону. – И чтобы не смела вставать, пока достаточно не окрепнешь.

– Мне нельзя долго лежать, – качнула головой, послушно влезая поверх одеяла. – Игнат будет недоволен и зол.

– Улетел Игнат, – вздохнула Полина.

– Куда? – безразлично спросила, лишь бы не молчать. Жутко соскучилась по общению за неделю молчания. Хотелось просто поговорить.

– В Италию. Партнёр там у него, – не глядя ответила Поля, связывая бельё в узел. – На все новогодние каникулы уехал. Так что отдыхай, Ириш, и не волнуйся.