Текст книги "Истории от первого лица (Повести. Рассказы)"
Автор книги: Людмила Уварова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
– Я тоже, – сказал я. – Я тоже люблю апельсиновый и терпеть не могу виноградный. Приторный до ужаса!
– И Юрка говорит то же самое, – сказала Мила. Помолчала, добавила негромко: – У вас с ним вообще во многом схожие вкусы…
ИСТОРИИ ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА
ИРИНКАЯ не обольщалась. Я знала, почему он захотел жениться на мне. Он любил другую женщину, а она неожиданно бросила его, и от тоски, от злости, от горькой своей обиды, а может быть, стремясь к некоему самоутверждению, он предложил мне однажды выйти за него замуж.
Мы были знакомы много лет, жили по соседству, на одной улице. Он был старше меня на три с половиной года, когда-то, когда я училась, скажем, в четвертом, а он в седьмом классе, это создавало значительную дистанцию между нами.
Но позднее, когда мне исполнилось двадцать три, а ему – двадцать шесть, мы сравнялись. Тем более, говорят, что женщины биологически всегда старше.
Правда, я не ощущала себя старше его. Напротив, он казался мне много старше, умнее, значительней, чем я.
Должно быть, так оно и было на самом деле.
Итак, мы окончили институты в разное время – он строительный, я – планово-экономический, мне минуло двадцать три, я работала в одной проектной организации, где мне платили сравнительно приличную зарплату, а он был старшим инженером строительного треста.
И как-то утром, в субботу, он явился ко мне.
Нам давно не приходилось видеться, а тут он вдруг пришел. Мой дядя Олег Георгиевич спросил:
– Как передать, кто ее спрашивает?
Он ответил:
– Скажите, что Пикаскин.
Дядя, привыкший никогда ничему не удивляться, вежливо переспросил:
– Простите, как? Пикаскин? Я вас правильно понял?
– Вполне, – ответил он. – Именно так. Пикаскин.
– Минуточку, – сказал дядя. – Подождите вот здесь, в прихожей.
Дядя, с которым я прожила бок о бок все свое детство и юность, отличался чисто старомодной галантностью.
Он подвинул гостю стул, зажег лампу и потом постучал в мою дверь. Я уже не спала, лежала в постели, читала прошлогодний номер журнала «Москва».
Дядя сказал:
– Извини, там тебя спрашивает некто с ужасно смешной фамилией.
– Что за фамилия? – нетерпеливо спросила я.
– Пикаскин, – ответил дядя. – Ну, не смешно ли, скажи на милость.
– Это же Марик, – сказала я. – Марик Симаков, помнишь, у которого воротничок рубашки был постоянно запачкан чернилами? Ты еще как-то заметил, что, наверное, он ходит куда-то на чернильный водопой…
– Марик Симаков? – повторил дядя. – Конечно же, я его хорошо помню. Он еще однажды заявил совершенно серьезно, что в последний раз ему пришлось улыбнуться в конце прошлого столетия. И как это я сразу его не узнал?
Дядя и сам улыбнулся, вспомнив сейчас ходившую среди нас всех в ту пору хохму Марика, а мне было не до улыбок, так стало жаль дядю: зрение его ухудшалось с каждым днем, ведь глаукома, все врачи утверждали в один голос, болезнь коварная и не любит стоять на одном месте…
Я мгновенно оделась, крикнула в глубь коридора:
– Марик, подожди немножко…
И очень быстро ополоснула себя в ванной холодной водой, горячая у нас была выключена уже второй месяц из-за ремонта труб.
Потом так же быстро причесалась, глядя в зеркало на свое чуть опухшее после сна лицо, на длинные свои ресницы и высокий, даже, как мне думалось, чересчур высокий и большой для женщины лоб.
Светлые мои волосы, слегка подкрашенные лиловыми чернилами, отчего они казались загадочного, темно-серебристого цвета, сразу же легли так, как полагается, на две стороны, сзади длиннее, чем спереди.
Я подумала: «Вроде бы я все-таки ничего…»
Потом вышла в коридор и позвала Марика на кухню, единственное место в нашей квартире, которое по утрам выглядело сравнительно прибранным.
Марик был длинный, очень худой, немного походил на артиста Николая Черкасова, когда он снимался в роли Паганеля в «Детях капитана Гранта».
В школе Марика прозвали Пикаскиным прежде всего потому, что он любил художника Пикассо, собирал репродукции его рисунков и потом всюду, где попало, рисовал голубя – на тетрадях, на школьной доске, на стене, на дверях и на тротуаре.
Он так «насобачился», что голубь у него получался мгновенно – жирный, с круглым горлом и широко распахнутыми крыльями.
Его мама, Алла Ивановна, говорила о нем:
– Марик очень впечатлительный мальчик и необычайно одаренный. Своей впечатлительностью и одаренностью он напоминает мне несколько Левитана, того самого, не диктора, а художника, друга Чехова, и немножко Фредерика Шопена…
Алла Ивановна с юности работала в различных библиотеках. Проводя там долгие часы, она перечитала, кажется, все книги, которые годами покоились на библиотечных полках. И набралась всякого рода знаний по самым различным отраслям науки, техники и искусства. Причем она любила щегольнуть своими познаниями, и случалось, что приводила она их решительно некстати.
Впрочем, это обстоятельство нисколько ее не смущало. Сына она назвала Марком в честь героя романа Гончарова «Обрыв».
Отца у Марика не было, умер несколько лет тому назад.
– У меня к тебе дело, – сказал Марик.
– Валяй, Пикаскин, – сказала я.
Он вынул из кармана что-то бережно завернутое в папиросную бумагу, развернул бумагу, и я увидела фотографию.
– Это она и есть, – сказал Пикаскин.
– Кто она? – спросила я.
– Та, кого я люблю.
– Ну и люби себе на здоровье, только объясни, я-то при чем?
– Ты должна помочь мне.
Когда мы учились в своих институтах, я на первом, а он на предпоследнем курсе, мы с ним всегда встречались по соседству, обменивались книгами; мы оба любили детективы, у моего дяди в ту пору было еще превосходное зрение, Марик доставал ему английские и французские детективы, и дядя, великолепно знавший языки, с ходу переводил детективы на русский, а я перепечатывала на старенькой пишущей машинке «ремингтон» четыре экземпляра. Потом Марик сам переплетал все эти листочки в твердые красные обложки. Один экземпляр он давал мне, и у меня таким образом собралась неплохая библиотека детективов – Агата Кристи, Чийз, Эдгар Уоллес, Эллери Квин, Стаут и, разумеется, Сименон.
И еще книги каких-то никому не известных авторов.
Дружила ли я с Мариком? Не знаю, можно ли назвать наши отношения дружбой?
Он всегда относился ко мне, словно к маленькой, не слишком для него интересной, был в общем-то хотя и благожелательно настроен, но глубоко равнодушен ко мне и уж, само собой, не подозревал о том, что я влюбилась в него, еще учась в седьмом классе.
И, как мне думалось позднее, хотя и случались за эти годы различные увлечения, я буду любить его и останусь ему верна всю свою последующую жизнь.
– Чем же я должна помочь тебе? – спросила я.
– Завтра я приведу Таю к нам, – сказал он. – Ты тоже приходи. Для амортизации.
С фотографии на меня смотрело узкое девичье лицо с неистовым, четко очерченным ртом.
Рот был именно неистов, большой, жадный, должно быть, очень яркий. Больше, пожалуй, ничего особенно выдающегося и запоминающегося в этом лице не было. А может быть, мне просто не хотелось искать в нем еще что-то привлекательное?..
Я глядела на слабо намеченные брови, на щеки, чуть впалые, наверное, бледные, и думала с удовольствием: «Рядовой товарищ, ничего особенного!»
– Так как, придешь? – спросил Пикаскин.
– В котором часу?
– К пяти.
– Приду.
– Только не подведи, – сказал он. – Я на тебя надеюсь.
– А я тебя когда-нибудь подводила?
Он улыбнулся.
– Нет, еще не подводила, но ты же знаешь мою маму, более пристрастного человека на всей нашей планете не отыщешь. Вбила себе в голову, что Тая мне не подходит.
– Она с нею знакома?
– Видела один только раз. Я взял ей билет в кино, а сам пошел с Таей. Сидели мы в разных рядах, а мама после сказала, что Тая мне абсолютно и решительно не подходит, что это совершенно не то, что мне нужно. И что она заранее предвидит несчастную мою участь, подобную участи Осипа Дымова, ты же знаешь ее…
– Знаю, – сказала я. – Наверно, Алла Ивановна тут же процитировала небольшой отрывок из «Попрыгуньи»?
– Примерно, – согласился он. – На этот раз из Толстого, привела в пример статью из «Круга чтения». Кстати, о книгах, нет ли какого-нибудь вкусного детективчика?
– Могу дать журналы «Искатель» за позапрошлый год. Иногда там бывают неплохие детективы.
– Читай их сама, – от души посоветовал он. Поднялся, протянул мне свою длинную руку.
– Значит, приходи…
Улыбнулся, слегка кривя рот, и опять я подумала: «Как же он походит на Черкасова в роли Жака Паганеля!»
На следующий день я пришла к нему, как и договорились, без четверти пять и застала дома одну лишь Аллу Ивановну.
Она накрывала стол к обеду, расставляла тарелки, кладя их друг на друга, глубокую, потом мелкую, потом еще мельче, закусочную.
Она вынимала из серванта солонку, горчичницу, судок с уксусом, два хрустальных флакончика с металлическими пробками, памятные мне с детства, и при этом плакала, слезы текли из ее глаз и, повисев какое-то время на кончике носа, падали на белую, ломкую скатерть…
Увидев меня, Алла Ивановна стремительно вытерла глаза крахмальной салфеткой, оказавшейся под рукой, чересчур радостно улыбнулась и воскликнула:
– Очень рада, конечно, только прошу, не подходи близко к столу!
Немыслимо давно это было: как-то я пришла к Пикаскину и через три минуты, не больше, нечаянно разбила стоявшую на столе фаянсовую рюмку для яиц.
Однако этого было мало, потому что в следующий раз, придя к ним, я задела рукой старинную вазочку для цветов – фарфоровая, вся, словно бы сплетенная из розовых кружев, она была прелестна, и так жаль было глядеть на мелкие осколки разбитых вдребезги фарфоровых кружев…
Алла Ивановна не ругала меня тогда, только сказала, что я типичный Епиходов из «Вишневого сада» Чехова, но, как видно, запомнила мою неуклюжесть на долгие годы.
Склонив голову набок, она любовалась своей и в самом деле неподдельно старинной посудой, расставленной на белой, без единой складочки скатерти. На губах ее порхала довольная улыбка, если бы я не увидела случайно слез на кончике ее носа, я бы не поверила, что она совсем недавно, минут пять тому назад, плакала, накрывая на стол.
У нее были рассеянные светло-голубые глаза, плохо прокрашенные волосы, неправильного пегого цвета; подобно Марику, она была худой, длинноногой, длиннорукой, и так же, как у него, у нее чуть кривился рот при разговоре.
Глядя на меня отсутствующими своими глазами (наверно, в этот момент она думала о чем-то другом), Алла Ивановна спросила:
– Ты к Марику?
– Да, мы сговорились встретиться, – сказала я.
– Его нет, он скоро будет.
– Тогда я подожду, – ответила я. – Можно?
– Можно, – разрешила Алла Ивановна. – Только, пожалуйста, отойди подальше от стола…
Она отправилась на кухню, а я кинула взгляд на противоположную стену и увидела картину. На картине красовался большой фиолетовый голубь с человеческим лицом – сумрачно сдвинутые брови, красивый рот, немного впалые щеки…
Я узнала Таю, чью фотографию показал мне Марик. Ту самую Таю, кого он любил.
Я невольно позавидовала: как же он, наверное, любит ее!
Когда я училась в десятом классе, мои соученики решили однажды, чтобы каждый откровенно, не таясь, написал, что он думает о самом себе, каким человеком себя считает и перечислить без утайки все свои достоинства и недостатки.
Я написала:
«Недостатки: разбросанна, упряма, злопамятна. Достоинства: любовь к животным, щедрость».
Может быть, какое-то свое достоинство я ненароком и пропустила, но, перечисляя недостатки, умышленно утаила один, потому что стыдилась его. Это была зависть.
Я понимала, это очень гадко – завидовать, но ничего не могла с собою поделать.
Я завидовала более красивым подругам, одноклассницам, имевшим хорошие отметки, соседям, у которых окна выходили на солнечную сторону…
А больше всего я завидовала Вере Красиковой. В нее был влюблен Стасик Кубацкий, наш всеми признанный поэт; Стасик писал стихи и посвящал их все до единого Вере.
Я безумно завидовала ей, потому что знала: никогда, ни от кого мне не дождаться, чтобы меня называли «далекой звездой голубой» и «сказкой моей незавершенной», чтобы мне были посвящены вот такие строчки:
Ты пламень и лед, ты море и небо,
И знай, где б я ни жил, где бы я ни был,
Не суждено мне никогда забыть о тебе,
О чудесной твоей красоте!
Эти строчки, несмотря на некоторое несовершенство размера и рифмы, часто звучали в моем мозгу; о, если бы кто-нибудь, когда-нибудь вздумал написать что-либо подобное обо мне?!.
Однако никому, даже дяде, воспитавшему меня, я бы не призналась в том, что одержима завистью, потому что я понимала, какое это гадкое, унизительное чувство.
Теперь я тоже завидовала неведомой до сих пор Тае за то, что ее любит Марик. Но я заранее готовилась не показать своей зависти, напротив, стремилась быть веселой, приветливой, по возможности обаятельной, чтобы комар носа не подточил, чтобы никто, ни Марик, ни Тая, ни Алла Ивановна не догадались, что я завидую.
Они пришли минут через двадцать, Марик и Тая.
В жизни Тая оказалась блистательной. На фотографии пропадал ослепительно яркий цвет ее лица, многообразие цветения красок: молочно-белой кожи, яркого румянца, темных бровей, прекрасного, выразительного и одновременно нежного рта…
Пикаскин, заметив, с каким нескрываемым восхищением я разглядываю Таю, должно быть, обрадовался.
Спросил, улыбаясь:
– Что, нравится?
– Еще бы! – ответила я и покраснела от досады, потому что вспомнила, как утром я глядела на себя в зеркало и любовалась собой. Да, любовалась! Но разве можно было меня хотя бы на минутку сравнить с Таей?
Дядя говорил:
– Зависть и мстительность присущи только низменным натурам.
Однако, сознавая, что зависть – чувство мерзкое, присущее только низменным натурам, я ничего не могла с собой поделать.
Должно быть, прав был тот, кто сказал некогда, что тяжелее всего дается победа над самим собой.
Тая сказала:
– Марк много рассказывал о вас…
Голос у нее был низкий. «Наверно, она хорошо поет», – подумала я.
– Мы редко с ним видимся, – сказала я Тае. – Что же он мог такого говорить обо мне?
– Вы оба любите детективы, – ответила она. – Верно?
– Верно, – ответила я. – И оба когда-то увлекались приключенческими фильмами.
– А я не люблю детективы, – сказала Тая. – По-моему, самые интересные книги – мемуары…
Она не докончила. В комнату вошла Алла Ивановна, вытирая руки о свой голубенький, отделанный кокетливой рюшкой фартук.
– Очень рада, – светским тоном произнесла она. – Будем знакомы…
При этом она, жеманясь, поджимала губы, получалось не «будем», а «бюдем». И улыбалась, хотя глаза оставались вопросительно-страдальческими.
Может быть, она думала, к чему все это? И вовсе Тая не самая подходящая невеста для ее сына, и вообще, зачем ему связывать себя в такие годы?..
Я знала, что Алла Ивановна считала его ребенком, хотя ему шел уже двадцать седьмой год.
Она перевела взгляд на меня, и глаза ее потеплели.
Все-таки я пришлась ей по душе больше, чем Тая.
Мы сидели за столом, ели невкусное, непрожаренное мясо, Алла Ивановна была не из лучших кулинарок, пили ужасную наливку, приготовленную ею летом собственноручно из крыжовника и вишни, время от времени о чем-то говорили, о новом фильме, о том, какой телевизор лучше, цветной или обычный, и куда интереснее поехать летом, на юг или, наоборот, на север, в Кижи и в Соловки?
Порой, когда разговор внезапно замирал или Алла Ивановна и Тая вдруг замолкали, как бы не зная, что еще сказать, Марик толкал меня ногой под столом, и тогда я старалась, по мере своих сил, оживить то и дело высыхающее русло.
Я начинала рассказывать какие-то истории, происходившие со мною или с моими друзьями, вспоминала старые анекдоты и первая смеялась, и Марик тоже смеялся вместе со мной, хотя я была уверена, что все эти анекдоты известны ему еще со школьных времен.
Алла Ивановна и Тая вежливо улыбались и отмалчивались. Очевидно, обе ощущали флюиды взаимного недоброжелательства, струившегося от одной к другой.
Вскоре Тая и Марик ушли, Тае надо было домой, она обещала своей маме быть дома вечером, и Марик пошел проводить ее.
Мы остались вдвоем с Аллой Ивановной.
– Он просто обезумел из-за любви к этой девочке, – сказала Алла Ивановна. Слезы брызнули из ее глаз и полились по напудренным щекам, прорубая светленькие дорожки чистой кожи.
– Перестаньте, – сказала я, потому что надо было что-то говорить, а что, я и сама не знала. – Зачем вы так? Ну, не надо…
– Пойми, – сказала Алла Ивановна, вытирая щеки передником. – Он потерял голову от любви, а она к нему равнодушна, я чувствую, что она снисходит к нему, а на самом деле абсолютно равнодушна.
Несмотря на зависть, испытываемую мной, врожденное чувство справедливости взыграло во мне.
– Зачем же он ей в таком случае нужен? – спросила я. – Разве он космонавт или знаменитый ученый? Или лауреат множества премий?
Алла Ивановна холодно взглянула на меня сразу же ставшими сухими глазами.
– Как ты можешь так говорить? Марик – гениальный художник, может быть, непризнанный и все равно гениальный. Он приходит после работы и рисует, рисует без конца, и я вспоминаю Жюля Ренара, который сказал, что гений – это воля. Потом он очаровательный человек, не потому что мой сын, я говорю совершенно объективно: он честный, умный, добрый. Да чего там, будто сама не знаешь?
– Да, конечно, – ответила я и встала. – Пожалуй, пора идти, Алла Ивановна.
Она постаралась вновь обрести светски-непринужденный, любезный тон.
– Приходи, милая, не забывай нас, мы тебе всегда рады…
Я сказала:
– Приду, не забуду.
Дома дядя показал мне пожелтевшую от времени школьную тетрадь в косую линейку, на обложке было написано: «Ирина Третьякова, ученица 7-го «А» класса».
Он собирал мои тетради и хранил их в старом чемодане.
– Смотри, что я нашел в моем письменном столе, – сказал дядя.
На первой странице был нарисован голубь. Он ничем не отличался от всех остальных голубей Пикаскина, разве лишь тем, что этот голубь смеялся, откинув назад голову и слегка разинув клюв, как бы обессилев от смеха.
Это Пикаскин однажды нарисовал мне на память, – сказала я. – Когда я окончила седьмой класс.
– То-то, как я погляжу, голубь немного похож на тебя, ты не находишь? – спросил дядя.
– Нахожу, – ответила я. – Разве тетрадь эта не была в вашем чемодане?
– Как видишь, она оказалась почему-то в моем столе, – сказал дядя.
Пикаскин позвонил мне поздно вечером, дядя давно уже лег спать, а я у себя в комнате читала старый зарубежный детектив выпуска семидесятого года.
Он спросил:
– Она и в самом деле понравилась тебе?
– Да, – сказала я. – В самом деле.
– Почему ты так коротко, односложно отвечаешь? – удивился он.
Я засмеялась.
– Уж эти влюбленные! Все им кажется, что их предмету чего-то недодали, что все должны как можно больше восхищаться теми, кем они восхищаются…
– Чересчур много придаточных предложений, ты не в силах справиться с ними, – сказал он и положил трубку.
Мне стало жаль его, совестно собственного ехидства, происходившего, как я понимала, все от той же зависти. Я тут же набрала его номер, и он ответил сразу, словно ждал моего звонка.
– Пикаскин, – сказала я, – она удивительна.
Даже по телефону я почувствовала, как он обрадовался. Должно быть, подумала я, у него сейчас глаза сияют вовсю и улыбка от уха до уха…
– Правда? Ты тоже так считаешь? А вот мама, ну прямо ни в какую!
– Что, психологическая несовместимость?
– Если хочешь, называй так. Теперь модно всякого рода конфликты и раздоры объяснять именно так, психологической несовместимостью.
– Ничего, стерпится – слюбится, – сказала я и показалась самой себе в этот момент старым мудрым вороном.
Он спросил с надеждой:
– Думаешь?
– Уверена.
Он сказал не сразу:
– Мы подали заявление в загс.
– Поздравляю, – сказала я. – Предвижу заранее все, что последует: машина «Волга», увитая лентами, с пошлой куклой на бампере, невеста в белом, а ты в черном костюме, взятом напрокат, потому что у тебя наверняка нет черного костюма и ты не успеешь его сшить.
– Верно, – промолвил он. – Я не люблю черный цвет, но костюм напрокат не собираюсь брать. Я куплю его в кредит в магазине для новобрачных.
– Тем лучше, – сказала я. – Потом будет Дворец счастья, очередь женихов и невест, удивительно похожих друг на друга, улыбки, бокалы с шампанским, фотограф, снимающий молодых вместе с гостями, поздравительные речи заведующей этим самым счастливым чертогом, которая произносит железобетонным голосом: «Дорогие товарищи, вы создали сегодня новую счастливую семью на благо общества…»
И опять ленты на машине, и куклы на бампере, и ужин в ресторане с «горько», и опять тосты под оркестр…
Он выслушал меня, потом спросил не без яда в голосе:
– Откуда ты все так хорошо знаешь? Вроде бы тебе еще не приходилось разъезжать в этой самой машине с куклой?
– А вот и приходилось, – сказала я. – Две мои подруги одна за другой повыходили замуж, и я ездила с ними во Дворец бракосочетаний, что на улице Щепкина, и видела воочию все то, что рассказала тебе, только к одной машине была прикреплена не кукла, а мишка, плюшевый с розовым бантом на шее.
– Это для разнообразия, – сказал Пикаскин.
– Дикая пошлость, – сказала я. – Если бы ты видел этого кошмарного медвежонка, этот бант! Тебя как художника, уверена, передернуло бы от отвращения!
– Я, может быть, не обратил бы внимания, – промолвил он. – Что я хотел еще тебе сказать? Да, вот что. Знаешь, как мы с нею познакомились?
– Нет, конечно.
– Это было осенью, я смотрел по телеку концерт из Останкинской студии, и вдруг во втором ряду показали девушку, ты видела ее, сама понимаешь, она может впечатлить.
– У вас, кажется, цветной телевизор?
– Цветной. «Рубин-107». Мама купила в рассрочку, до сих пор все еще выплачивает, осталось платить около полугода, двадцать рублей в месяц. Кстати, почему ты спросила, цветной ли телевизор?
– Потому что у Таи прелестные краски, по цветному они наверняка лучше смотрятся, чем по обычному.
– Может быть. Одним словом, оператор несколько раз показал ее, то сбоку, то прямо, еще в каком-то ракурсе. В общем, я понял, что вот она, передо мною – девушка из моей мечты.
– Что же ты сделал?
– Что я мог сделать? Мгновенно рванул в Останкино, в Концертную студию. Как раз вовремя, концерт только-только закончился, и – надо же так – она выходит из дверей, я ей навстречу!
– Что же ты ей сказал?
– Я сказал: «Простите, но мне необходимо поговорить с вами».
– Наверное, выдал себя за кинорежиссера, который ищет подходящий типаж, или признался, что ты художник и что она страх как подходит для позирования.
– Вот уж нет, и не думал даже! Мы вместе вышли на улицу, и я ей все объяснил.
– Как же она отнеслась к твоему объяснению?
– Вполне здравомысляще. Сперва, как водится, улыбнулась, потом разозлилась, сказала, что не любит разговаривать с незнакомыми людьми, потом все-таки я сумел ее уговорить, и она призналась, что польщена.
– Еще бы! Я бы тоже считала, что ты совершил целый подвиг ради меня!
– Если учесть к тому же, что мой «Запорожец», как и всегда, в ремонте, но я сумел поймать такси.
– Стало быть, это и было начало?
– Да, – сказал он. – Начало. Начало всех начал.
Он бы говорил, наверное, еще час или вечность, влюбленные поистине не замечают времени и не умеют остановиться.
Но я прервала его.
– Слушай, – сказала я. – Мне завтра вставать рано утром.
Он опомнился и, поговорив еще всего лишь с пяток минут о Тае, о ее красоте и уме, положил трубку.
А я завидовала ей, пока не уснула, уже что-то в четвертом часу.
